Елена Романова
У черта на куличках

У черта на куличках
Елена Романова

Сказка – ложь, да в ней намек. Шего – мальчик-змей, рожденный волшбой колдуна и служащий ему источником силы. Его предназначение – стать орудием наказания. Но пока он только ребенок, что мечтает вырасти человеком. Змей восстает против законов мира, в котором живет, колдун же, чтобы спасти его и самого себя, прячет Шего у людей, превратив в человека. Сможет ли змей стать «настоящим мальчиком» или захочет вернуться – домой, к отцу? Сможет ли он вернуться, если захочет? Сможет ли колдун отпустить от себя не только сына, но и собственную силу? Смогут ли они понять и простить друг друга?

Елена Романова

У черта на куличках

КНИГА I

Я твоe царство огнeм сожгу, пеплом развею.

Русская народная сказка

Я утверждаю, что мой очередной опус – вовсе не рассказ о какой-то там мистике или религиозной мистификации. Я утверждаю, что это сложный, или многоплановый, чистый и запутанный рассказ о любви.

Д. Д. Сэлинджер

Начало

Как все началось, помнит только Вода. На исходе безвременья великое предвечное Море отступило, и из него на песок вышел первый Колдун. Он принес Огонь. Огонь был свиреп и безжалостен, как первозданный мир. Он был неуправляем. Колдун желал подчинить Огонь, но тот не хотел служить ему – пепел и дым шли подле него. Тогда человек отправился к воде узнать, как заставить Огонь покориться. Холодное, притаившееся во мраке Море шептало ему о жертве, и Колдун отсек палец с руки, бросив его волнам. Кровь обагрила соль и камень. Два дня и две ночи ждал он на берегу ответа у Моря. Два дня и две ночи Море молчало. Но на рассвете третьего дня, в глубине, откуда поднимается солнце, родился Змей – слабый, как ребенок, и сильный, как сын стихии. Море отдало дитя Колдуну, и тот заточил Огонь в нем.

Змей рос подобно дереву, зверю и человеку: долго, дико, подневольно. Он слушался слова, но сам не мог говорить, когда он сказал Колдуну: «Ты мне никто, я сильнее тебя и не желаю служить тебе», – тот проклял его молчанием, чтобы Огонь в нем не знал голоса. Немое дитя не в силах было ни возразить, ни подчиниться, раздираемое на части запертой в нем стихией – ее возмущенная ярость жгла леса и луга, превращая поля в пустоши, а камни – в угли. Но как ни пыталось пламя обжечь Колдуна, ничего у него не выходило: кожа человека, расцветая лепестками легчайших ожогов, к рассвету вновь становилась белой. Тогда сила Змея обрела руку и разум, но не сердце. Сердце его горело Огнем, мечтая о свободе. Ночью, пока Колдун спал, измученный снами и явью Змей вернулся к Морю – волны жгли ему ноги, не слыша голоса. И он покорился. Змей научился служить Колдуну, отпускать Огонь и сдерживать его, и с каждым днем его свирепая сила, послушная чужой воле, слабела.

Остановить Змея могла лишь Вода – проклятье, что лилось с неба, окружало удушливым белым туманом в низинах, таяло под ступнями росой и снегом, жгло, разъедая кожу, впиваясь в тело гнойными язвами. Колдун наложил чары на одежды Змея, чтобы злая влага не ранила его, но в ненастные дни в их доме никогда не гасили очага – зверь погружался в огонь, и тело его облепляла искрящаяся рыжая мошкара.

В первый сухой день поздней осени Змей отправился в Лес к Дереву – жечь всяк облетающий лист, не касаясь Огнем ни одной из ветвей. «И держись подальше от людей!», – повелел Колдун, застегивая на нем плащ и укрывая голову капюшоном, чтобы прячущиеся в ветвях капли не кусали его. Змей кивнул, обещая исполнить наказ, и скрылся в ветвящейся глубине. Там он беспечно играл с ветром, разевая тихую темную нору рта и радуясь своей привольной игре. Он жег только-только отрывающиеся листы, листы, ложащиеся к самым корням, ловил их силой своей близко-близко к запрету, пока не услышал далекие крики среди безграничной лесной и своей тишины.

Люди были в лесу, забирая у него то, что он им давал. Неразрывно связанные между собой, они выкрикивали имена друг друга гулкими голосами. Змей хотел послушать их, только послушать. Бесшумный, и оттого невидимый – вне тончайшей паутины их зова – он крался среди сырых стволов все ближе и ближе.

Женщина с выцветшими волосами уходила из Леса ни с чем, проклиная дождь и голод, наполнявший ее пустой живот страхом. Змей слушал эти жалобы в тайнике между рыхлых стволов, щипавших его водой. Стая тощих волков кружила поблизости, втягивая в ноздри запах пришелицы, гневившей Бога роптанием. Лес дарил своим детям сухое мясо случайной жертвы и право выпустить из него ослабевшую душу. Звери бросились к Женщине, но Змей укрыл ее за стеной Огня, испугавшего волков сильнее, чем Голод, а когда пламя угасло, она выскочила из круга золы и бросилась прочь.

Она бежала сквозь лес, не разбирая дороги, разрывая одежды о колкие обломки сухих стволов, валилась на землю и поднималась вновь. Ее ожоги и слезы призвали охотников, явившихся убить Демона. Сила Змея не была безгранична: прогорая, Огонь оставлял его – отрекшегося – беззащитным. Люди кололи Змея острыми палками и бросали в него камнями, загоняя исчадье Ада к скалам, где, сорвав с него плащ, скинули в самое темное ущелье, обрекая на долгую мучительную смерть в сырости.

Колдун искал день, искал ночь, пока жители деревни не рассказали ему о чудовище, замурованном ими в пещерах. Он бросился к скалам, проворно карабкаясь вверх, оставляя кровь на камнях, что впивались в ступни и ладони. Волосы бились в глаза. Ветер слепил потоками ледяной воды. Силой своей Колдун поднимал валуны, но нигде не мог отыскать Змея. Морозная ночь расползлась по земле, как слизь, и черная стылая тьма пожрала душу Колдуна. Он звал отчаянно, моля и заклиная откликнуться. Эхо несло его голос по ветру. А когда тьма потекла от света в ущелье, Колдун заглянул в бездну, чтобы увидеть там, под толщею мрака, призрачный свет Моря, укрытого веками. Змей был прозрачен, как саламандра, выгоревшие вены вились у него под кожей пересохшими прутьями, все его пальцы, кроме одного, почернели. Он был неподвижен. И тогда Колдун познал страх. Он спустился на дно сырой темноты, поднял Змея с камней – тот повис у него на руках, ускользая из них, точно пойманная волна. Колдун снял Проклятие, чтобы Змей никогда больше не был безмолвен, и тот разомкнул уста воем глубинных рыб. Эхо несло его голос по ветру. В сердце Колдуна родилась жалость – острая, как игла с серебряной нитью, в сердце Колдуна родилась злоба – беспощадная, как камень, летящий в ребенка. Он ходил за Змеем три дня, лечил его пламенем и дымом целебных трав, а когда зверь обрел силу, первое, что приказал Колдун: уничтожить деревню. Змей уже не умел возразить, и сжег каждый дом, сарай и святилище, но не тронул ни одного человека. Ужас наполнил сердца людей – обескровленные, они понесли весть по свету о страшном чудовище, что пожрало Огнем их дома.

Но то была ярость Колдуна – не Змея.

Побег

Вода дрожит на стекле, как чужая слеза, как слюна, течет по прозрачным щекам, по железным зубам, капли собираются вместе, ползут друг к другу, грозят сообща. Яд над головой, словно голова – в пасти змеи. Страшно коснуться ее даже здесь, с этой – сухой – стороны дождя. И глаз не отвесть. Ждать, что ужалит. И ведь жалит.

Шего отпрянул от окна, ошарашенно прижимая пальцы к обожженной коже – острые капли пробили щеку и испарились, шипя. Крола опустил стекло, чтобы выбросить фантик от леденца – сидевший позади него змей успел проводить взглядом цветной бумажный комок, прежде чем вода обожгла лицо. Рае, до того пребывавший в состоянии глубокой мрачной отрешенности и больше напоминавший морок, нежели человека, среагировал на болезненное шипение у себя под боком и ветреный шум в салоне, приказав водителю:

– Закрой!

– Да я на секунду только. – У Кролы всегда доставало совести для оправданий.

– Черт бы тебя побрал, о чем ты вообще думаешь?

– Вот только не надо сразу бросаться проклятиями, уже закрываю. – У Кролы всегда доставало ума для своевременного согласия.

Рае посмотрел на Шего – тот почувствовал его взгляд кожей, словно был облучен им.

– Покажи.

Змей не пошевелился.

– Нормально все. – Он мазнул пальцами обожженное место, растирая пятно золы, потом извернулся, вытаскивая из кармана коробок, показал скулу длинному узкому зеркалу над лобовым стеклом (игнорируя белый слепой взгляд провидца и внимательный черный взгляд колдуна), спичка вспыхнула в когтях, и Шего поднес ее к поврежденной щеке – золотое сияние пламени облепило края ранки, и, нагорая, стянуло ее.

Рае пристально следил за его поспешным самолечением, но змей делал вид, что не замечает этого, пряча спички обратно.

– Ты не должен бояться.

Голос колдуна, участливый и непреклонный, лег на плечо как ладонь, и зверь, пропустив ремень безопасности сквозь кольцо сложенных пальцев, пробурчал куда-то себе в колени:

– Я и не боюсь.

Рае вытянул руку и хлопнул провидца в плечо: «Дай воды», – тот нагнулся к бардачку и вытащил пластиковую бутылку. Колдун открутил крышку, наполнив салон гремучим шипением растревоженной жидкости, змей посмотрел на эту бутылку, как на бомбу, и, нервно подвинулся, стиснув колени и челюсти. Пузыри, выступившие под пальцами Рае, пугали и притягивали Шего. Наконец этот невозможный стрекот стих, и человек сделал глоток отравы, а потом еще один. Змей отвернулся к окну, так что колдуна кольнула точка родинки у него за ухом.

– Почему у меня не растут волосы, а у тебя растут? – спросил Шего когда-то, еще совсем маленький, больно и нежно дергая Рае за темные прядки.

– Потому что ты не человек.

– Как это?

– Просто.

– Кто же я?

Колдун приложил палец к родинке Шего, как бы включая его.

– Змей.

– Но ведь у меня одна голова, а не три. – Он передернул плечами так, что будь у него три головы – две слетели бы на пол, как кожаные мячи. Рука Рае слетела. – И у меня нет ни чешуи, ни хвоста, только когти одни, но ведь пальцы почти как твои, – он сжал запястье колдуна, предъявляя тому в доказательство их же руки, – а один так совсем человеческий.

– Это старые сказки, где ты их слышал?

– Рэда рассказывала.

Рае подхватил змея – тот повис у него на руках, так что заболело под мышками – и усадил к себе на колени.

– А кто ей разрешил? – строго спросил он, но Шего молчал, прижав руки к бокам, как упрямая птица – крылья.

– Я просил ее.

– Когда?

– Когда тебя не было.