– Варя, ну не хочешь же ты сказать, что Антон Павлович украл у нас ложку, или Владимир Ильич… интеллигентные люди ложек не крадут… Ищи. Ведь где-нибудь рядом лежит, а ты, растеряха, ее и не видишь
– Интеллигентные, – проворчала обиженная Варя, – интеллигентные, может, и не крадут. Вот Владимир Ильич давеча сказал мне, что вся интеллигенция – говно.
– Варя, постыдись, ну что ты такое говоришь? – укорила горничную Софья Андреевна. – И не верю я, чтобы Владимир Ильич такое сказал. Сколько раз я тебя просила не придумывать ерунды и напраслины на людей не возводить. – Вовсе это никакая не напраслина, Софья Андреевна. Это Владимир Ильич ваш меня все время поучает, что говорить правду – предрассудок. А я завсегда вам правду говорю.
– Ну, полно, Варя, ступай, – насколько могла, твердо сказала Софья Андреевна, чтобы наконец прекратить этот глупый диалог. – Ты такая упрямица, что порою с тобой просто невозможно разговаривать.
– Кстати, Софья Андреевна…
– Да уйдешь ты, наконец? – уже начала было сердиться хозяйка.
Варя сделала смешной книксен и, все еще притворяясь обиженной, поджала пухлые губки. Софья Андреевна, едва сдерживая смех, махнула на Варю красивой своей рукой:
– Ступай.
– Балуете вы горничную, Софья Андреевна, – сказал Антон Павлович, выглянув из-за газетного листа. – И вот, что из такого получается… – Антон Павлович зашелестел газетой:
– «Вчера вечером в театре «Олимпия» состоялся митинг прислуги. Присутствовали в количестве до 500 человек горничные, няньки, кормилицы, кухарки, белые, средние и черные, дворники, а также лакеи и коридорные. Последних было немного. Преобладал женский элемент.
После этого собрание выслушивает и принимает резолюцию, которая говорит, что они присоединяются к общей борьбе за волю, за землю и за труд; что они в один день предъявят требования к своим хозяевами, если те требования не будут приняты, устроят общую забастовку.
Поминают, далее, павших борцов освободительного движения пением похоронного марша «Вы жертвою пали» и затем начинают расходиться».
– А вот еще: «6 мая проживающая в доме св. великомученика Георгия в Кривом переулке мещанка Марфа Шолохова обнаружила, что у нее бесследно исчезла накануне принятая прислуга, а вместе с тем обнаружена пропажа 400 рублей и разных вещей, всего на 806 руб.».
– Да, что вы, Антоша, – возмутилась Софья Андреевна. – Варя совершенно не такая. Она хорошая и смешная… Она несчастная, совсем рано стала сиротой. Батюшка ее… да лучше вам такого ужаса не знать.
Антон Павлович смущенно кашлянул и, стараясь сгладить возникшую неловкую паузу, нарочито веселым голосом произнес:
– А далее и вовсе смешно: «28 апреля, в 9 часов вечера, крестьянин Иван Андреев, проходя по Чистопрудному бульвару, быстро разделся и, бросившись в пруд, стал купаться на глазах собравшегося народа, а затем вылез, оделся и хотел скрыться, но был задержан. При расспросах Андреев объяснил, что купался, потому что жарко, полагая, что «в этом ничего особенного нет». Составленный об этом протокол передан мировому судье».
Софья Андреевна вначале было попыталась сохранить спокойствие, но не выдержала и, прыснув в прижатую к губам ладонь, рассмеялась. Антон Павлович, довольный, что сумел-таки исправить положение, улыбаясь, закивал головой:
– Что за нравы! Кошмар!
– Вот такие нравы! – донеслось из за прикрытой белой двери столовой.
– Доброго дня, Владимир Ильич, – приветствовала еще не видимого хозяина голоса Софья Андреевна.
– Варя, – позвала она горничную, – неси обед Владимиру Ильичу.
Владимир Ильич, невысокого роста, лысоватый человек с непропорциональной телу большой головой и угрюмым заспанным лицом быстрым шагом вошел в столовую.
– Все газетки почитываете?
– А вы, как всегда, не в духе? – обернулся к вошедшему Антон Павлович.
– Снится черти что, мерзость одна! – Владимир Ильич поморщился, отчего стал похож на ордынского хана из исторической книжки. – Мышки, представьте, всю ночь снятся. Все мышки и мышки, словно их тысячи и по полу, и по постели бегают. К чему там мыши-то снятся, Софья Андреевна? Хотя не нужно, не отвечайте, глупости все это, сказочки.
Говорил он быстро, безбожно картавил и притом отчаянно жестикулировал правой рукой. Со стороны казалось, что он пытается разогнать ею видимых только ему обступивших его эфемерных сущностей.
«Да, он так и сказал: «Мышки снятся. К чему мышки снятся?»
Софья Андреевна, словно янтарные четки, перебирала все эти давно прошедшие дни, пытаясь восстановить события и найти хоть какую-то логику в произошедшем. Как все началось? Где она, та черта, которой не следовало переступать? И было ли всему виною ее девичье легкомыслие или же какие-то неведомые силы встали на пути, разрушили все, смешали все карты и омрачили даже сами воспоминания о тягостном ожидании столь желанного счастья? Для чего я? Зачем я? – шорох легкого платья и вальсы Штрауса. – Ах, милый Антоша, я, верно, создана быть счастливой. Мне легко. Я смеюсь… Я знаю, что живу для любви… Слышишь, нам поют рассветные птицы… – Ложь, – сухая, мертвая ветка проскрипела по стеклу окна, – открой глаза, смотри – вот уже багровое закатное солнце покрыло медью верхушки старых ветел, и скоро с чернеющего неба холодной изморосью опустится на землю печаль. Вас обманули. Солнце незаметно для нас уже завершило свой оборот, и впереди – только ночь.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: