– Элоизу привести? – с улыбкой спросила Гретхен.
Кристиан на мгновение закрыл глаза, вспоминая пьяные безумства прошедшей ночи. В мирное время он бы стыдился всех этих извращений, но сейчас…
– Да. Почему нет?
Гретхен рассмеялась.
– Ладно, я побежала. – У двери она остановилась. – Тебе надо побриться. Бритва и американское мыло для бритья в аптечке в ванной. – Она улыбнулась. – Это вещи лейтенанта, но, думаю, ты не откажешься ими воспользоваться.
Гретхен помахала ему рукой и скрылась за дверью, спеша к генерал-майору и женщине, которая только что благополучно родила десятого ребенка.
Следующая неделя пронеслась для Кристиана словно в горячечном бреду. Город с его миллионами спешащих по своим делам жителей, грохот трамваев, шуршание шин автобусов, стенды с фотографиями у редакций газет, политики и генералы в отутюженной форме, проносящиеся мимо в длинных бронированных лимузинах, орды солдат на улицах, информационные бюллетени о захваченных территориях и о количестве погибших в России – все казалось далеким и каким-то нереальным. А реальный мир сузился для Кристиана до квартиры на Тиргартенштрассе да неистового белокожего тела жены лейтенанта Гарденбурга. Он купил ей сережки, отправил домой еще одну телеграмму с просьбой выслать денег и подарил Гретхен золотой плетеный браслет и свитер, который какой-то солдат привез из Амстердама.
У нее вошло в привычку звонить ему в любое время дня и ночи, поэтому Кристиан забыл о прогулках по городу и концертах и не выходил из пансиона, валяясь на кровати в ожидании того, что в вонючем холле затрезвонит телефон и он помчится к Гретхен.
Ее дом стал для него единственной точкой опоры в бушующем, не знающем покоя мире. Иногда, когда она оставляла Кристиана одного в квартире дожидаться ее возвращения, он бродил по комнатам, открывая шкафы, выдвигая ящики столов и комодов, читая письма, выискивая в книгах спрятанные там фотографии. Он старался никого не допускать в свою личную жизнь, полагал, что и другие имеют право на секреты, но с Гретхен все обстояло иначе. Ему хотелось не только обладать ее телом, но и знать о том, что ей принадлежит, какие у нее мысли, пороки, желания.
Квартира ломилась от добычи победителей. Специалист по экономике без труда написал бы историю покорения немцами Европы и Африки, используя в качестве исходного материала вещи, рассованные по квартире Гретхен, куда их доставляли важные, увешанные наградами офицеры в начищенных сапогах. Иной раз, ревниво выглядывая из окна, Кристиан видел, как они подвозили Гретхен к подъезду в больших служебных автомобилях. Помимо батареи бутылок, с которой он познакомился в первый же день, Кристиан нашел сыры из Голландии, шестьдесят пять пар французских шелковых чулок, множество флаконов духов, украшенные драгоценными камнями пряжки и старинные кинжалы с Балкан, расшитые парчовые шлепанцы из Марокко, корзины с виноградом и персиками, самолетом доставленные из Алжира, три меховых шубы из России, маленький рисунок Тициана из Рима, два свиных окорока из Дании, висевшие в кладовой за кухней, целую полку французских шляпок (в шляпке Кристиан не видел Гретхен ни разу), уникальный серебряный кофейник из Белграда, массивный, обтянутый кожей письменный стол, который некий предприимчивый лейтенант сумел доставить в Берлин аж из Норвегии.
На письмах, небрежно брошенных на пол или забытых под журналами, стояли штемпели самых дальних окраин непрерывно расширяющегося Третьего Рейха. И хотя это были послания, написанные в различных стилях, от нежных, лирических стихов, которые сочиняли молодые ученые, несущие службу в Хельсинки, до сухих порнографических воспоминаний стареющих военных, под командованием Роммеля бьющихся с англичанами в африканских пустынях, – их все пронизывали благодарность за доставленное удовольствие и страстное желание вновь встретиться с адресатом. И в каждом письме речь шла о новых подарках, уже заготовленных для несравненной Гретхен: отрезе зеленого шелка, купленного в Орлеане, перстне, найденном в будапештском магазине, медальоне с сапфиром, приобретенном в Триполи…
В некоторых письмах упоминалась Элоиза и другие женщины. Иногда с легкой иронией, иногда с ностальгией о незабываемых оргиях. Кристиан теперь уже не видел в Элоизе или этих женщинах ничего противоестественного… во всяком случае, по его разумению, для Гретхен такая партнерша не являлась отклонением от нормы. Потому что неординарная красота, страсть к наслаждениям, бешеная энергия выводили Гретхен за рамки, отведенные обычным людям. Правда, по утрам она частенько принимала бензедрин или другие стимуляторы, чтобы поддержать организм, ресурсы которого так щедро растрачивала. А иногда она впрыскивала себе чудовищные дозы витамина В, который, по ее словам, мгновенно снимал похмелье.
Но более всего изумил Кристиана рассказ Гретхен о том, что еще три года назад она, молоденькая преподавательница из Бадена, учила детей арифметике и географии. Ее отличали скромность и застенчивость. Гарденбург стал ее первым мужчиной, и она отдалась ему лишь после свадьбы. А когда муж привез ее в Берлин перед самым началом войны, женщина-фотограф увидела Гретхен в ночном клубе и попросила попозировать для серии плакатов, которые заказало ей министерство пропаганды. Эта женщина совратила скромную учительницу, однако благодаря ей лицо и фигура Гретхен стали известны всей Германии. На многочисленных плакатах она превратилась в образцовую немецкую женщину, которая работает сверхурочно на заводе, изготавливающем боеприпасы, регулярно посещает партийные собрания, жертвует в Зимний фонд, ловко готовит вкусные блюда из эрзац-продуктов. С этих плакатов и начался стремительный взлет карьеры Гретхен в берлинском высшем свете военного времени. Гарденбурга послали в действующую армию на самых ранних этапах карьеры его жены. Лишь побывав в Берлине, Кристиан понял, чем объясняется незаменимость Гарденбурга в Ренне и почему ему никак не удается получить отпуск. Гретхен приглашали на все важные приемы, она дважды встречалась там с Гитлером, была в очень близких отношениях с Розенбергом, хотя и уверяла Кристиана, что до финала дело не дошло. Правда, финал, как его понимало большинство, являлся для Гретхен лишь полуфиналом.
Кристиан не считал себя вправе осуждать Гретхен. Иногда, лежа в темной комнате пансиона в ожидании ее телефонного звонка, он размышлял о том, что его мать назвала бы смертным грехом Гретхен. Пусть он давно уже не ходил в церковь, остатки строгой религиозной морали, которой придерживалась мать, нет-нет да давали о себе знать, поэтому случалось, что Кристиан осуждал поведение Гретхен. Но мысли эти оставались только мыслями. Кристиан не делал никаких выводов и уж тем более ничего не предпринимал. Ведь нормы общепринятой морали не являлись нормами для Гретхен. Она выбивалась из них, парила над ними. Такая жизненная сила, такой сексуальный аппетит, такая бьющая через край энергия. Естественно, эта женщина разрывала путы мелочных запретов, установленных стародавними, обветшалыми христианскими заповедями. Судить Гретхен словом Иисуса, думал Кристиан, – это то же самое, что отдать птицу на суд улиток, командира танка наказывать за несоблюдение правил уличного движения, трактовать действия генерала исходя из гражданских законов об убийстве.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: