– Не надо, папа. Капитал… Это слишком громкое слово.
– Ничего не громкое. У меня, хочешь знать, немалый капитал. Вот видишь пергамент? Это мои дома в Шертон-Аббасе.
– Да, но… – Она заколебалась, но, взглянув на огонь, все-таки договорила: – …если твой уговор с Уинтерборном останется в силе, мне придется скромно жить среди скромных людей.
– Этому не бывать! – воскликнул Мелбери, и на сей раз в его голосе прозвучал не минутный порыв, но твердая решимость. – Вспомни, ты сама говорила, что у миссис Чармонд ты чувствовала себя как дома, когда она тебе показывала всякие красивые вещицы и усадила пить чай в гостиной. Что, разве не правда?
– Правда, – подтвердила Грейс.
– Значит, я верно сказал.
– Видишь ли, так мне показалось в тот день, сейчас я в этом меньше уверена.
– Не-ет, тогда ты все правильно поняла, а сейчас запуталась. Тогда ты душой и телом была еще не с нами, а с образованными людьми, потому ты и повела себя с миссис Чармонд как равная с равной. А теперь ты к нам притерпелась и забываешь, где твое настоящее место. Так вот: делай, что я тебе говорю, посмотри бумаги и прикинь, какое в один прекрасный день получишь наследство. Сама знаешь: все, что есть, твоим будет, больше мне некому оставлять. Эх, если к твоему образованию да воспитанию прибавить столько бумаг, а может, еще столько же за достойным человеком, вот тогда всякому проходимцу неповадно будет язык распускать.
Грейс подчинилась и стала одну за другой просматривать бумаги, стоившие, как ей сказал отец, больших денег. Целью его было пробудить в ней честолюбие – утренняя перебранка в лесу оказалась последним доводом против его прежних благих намерений.
Грейс всей душой восставала против того, чтобы на ней сосредоточились тщеславные планы отца: слишком тяжелым бременем ложились они на нее, – но не сама ли она навлекла на себя эту беду своей вовсе не деревенской внешностью и манерами? «Если бы я вернулась домой в затрапезном платье, если бы говорила как они, то могла бы этого избежать», – думала она. Но еще больше, чем это двусмысленное положение, ее удручали последствия, которыми оно было чревато.
По настоянию отца ей пришлось просмотреть и приходную книгу, и счета. Среди них, заложенный где-то в конце, ей попался счет за ее одежду, пансион и учение.
– Значит, я тоже обхожусь недешево? Не дешевле, чем лошади, телеги и фураж? – спросила она с виноватым видом.
– В это незачем было заглядывать. Мне надо только, чтобы ты знала о моих делах. А что ты стоишь недешево, так в том беды нет. И от тебя выгода будет куда больше.
– Не говори обо мне так! – взмолилась Грейс. – Я же не движимость.
– Движимость! Все ученые слова. Да ладно, ладно, я не против, тебе пристало говорить по-ученому, хотя ты мне и перечишь, – добродушно закончил Мелбери, с гордостью оглядывая дочь.
Наступило время ужина, как о том возвестила бабушка Оливер, и между прочим сообщила:
– А хозяйка-то Хинток-хауса нас покидает. Говорят, завтра поутру отправляется в дальние края на всю зиму. А у меня в горле так и хрипит: разрази меня гром, если мне не хочется побежать за ней следом.
Когда старуха вышла из комнаты, Мелбери с горечью сказал:
– Выходит дело, дружбе вашей конец. Теперь нечего и мечтать, что она тебя повезет с собой: не придется тебе описывать ее путешествия.
Грейс промолчала.
– Что ни говори, – сердито продолжил Мелбери, – а во всем виноват Уинтерборн со своей дурацкой затеей. Так вот, слушай меня – обещай, что не будешь с ним видеться без моего ведома.
– Я и так с ним не вижусь.
– Вот и отлично. А то мне вся эта история совсем не нравится. Обижать я его не хочу, но твое благо мне дороже, так-то. Да сама смекни: разве такой девушке, как ты, воспитанной, деликатной, пристало жить с неотесанным фермером.
Грейс вздохнула, и в этом вздохе слышалось одновременно и сочувствие к Джайлсу, и покорность непостижимой воле обстоятельств.
В это самое время за воротами напротив дома Мелбери старший Тимоти Тенге, встретив на дороге Кридла, вел с ним разговор о том же злополучном Уинтерборне.
Справляясь у Кридла, не слышно ли чего новенького, пильщик выражал лицом попеременно то радость в предвкушении новостей, то озабоченность в ожидании неприятностей, которыми эти новости были чреваты.
– Бедняга Марти Саут и так одна как перст, да еще вот-вот лишится отца. Ведь совсем было оправился старик, а теперь, говорят, опять худо, кожа да кости… А что ты думаешь, сосед Кридл, если старик отправится к праотцам, не навредит ли это твоему хозяину Уинтерборну?
– Что я, пророк израильский, – ответствовал Кридл. – А если правду сказать, так еще как навредит. Я еще вчера своим худым умишком раскинул, и так прикидывал, и эдак. И я тебе вот что скажу – все дома мистера Уинтерборна висят на волоске: помрет Саут, и все дома без никакого перейдут к ней в ручки, в Хинток-хаус. Я ему говорил, да только все слова на ветер.
Глава 13
Кридл говорил правду. Жизнь – хрупкая жизнь одного человека, – законом назначенная отмерять срок аренды, держалась сейчас на волоске, а вместе с ней – будущее Джайлса Уинтерборна. Домишко Саутов, его собственный дом и арендованные еще его отцом полдюжины домов, принадлежавших различным семьям на протяжении последней сотни лет, – все они должны были с кончиной старика слиться в одном обширном владении.
И подумать только: всего каких-нибудь два месяца назад на пятидесятипятилетнего отца Марти, суетливого и беспокойного, никто не обращал внимания, жизнь его была далека от злобы дня, волновавшей соседей, и обещала продлиться еще по меньшей мере четверть века.
Утром следующего дня Джайлс Уинтерборн бродил по своему саду, размышляя о горьких превратностях судьбы. Странное чувство не отпускало его: ему казалось, что дорожки сада, грядки с капустой, яблони, дом, винный подвал, давильня, конюшни, флюгер – все бежит от него куда-то прочь, как рисованные картинки в волшебном фонаре. Он давно знал о болезни Джона Саута, но как-то ни разу всерьез не подумал, чем это грозит ему в будущем. Справляться о здоровье больного, когда в дело замешан корыстный интерес, казалось ему еще безжалостнее, чем избегать разговора, поэтому он взял себе за правило обходить домик Марти стороной.
Джайлс все еще бродил по саду, когда кто-то его окликнул. Это оказалась Марти, прибежавшая к нему за помощью в таком отчаянии, что даже забыла прикрыть свою стриженую голову.
– Отец совсем измучился, мистер Уинтерборн. Вы знаете, о чем я говорю. Его изводит это высокое дерево перед окном. Ему все мерещится, что оно вот-вот рухнет и раздавит его и меня. Вы не могли бы забежать к нам на минутку? Может, вы его успокоите, меня он совсем перестал слушать.
Джайлс отправился за Марти и, войдя в дом, поднялся к старику наверх. Джон Саут сидел в кресле у кровати, обложенный со всех сторон подушками, и не отрываясь смотрел на высокий вяз за окном.
– А, сосед Уинтерборн, – встретил он Джайлса. – Если бы моя смерть была в убыток мне одному, я бы не роптал: моей жизни какая теперь цена, – да за вас досадно. Вы еще человек молодой, у вас вся жизнь впереди. Подвел я вас: собрался помирать в пятьдесят пять лет, точно назло. Только я бы еще за себя постоял: знаю, что постоял, – кабы не это вот дерево. Сведет оно меня в могилу. Как ветер подует, так жду беды: все думаю – сейчас рухнет, и нас всех в лепешку. И это в вашем-то доме! Ну как оно меня вправду убьет – что вы тогда скажете?
– Вы обо мне не тревожьтесь. О себе лучше подумайте, – успокоил его Джайлс.
Он посмотрел на вяз, с которого не сводил взгляда старый лесоруб. Огромное дерево – Джайлс знал его с детства – отстояло на две трети своей высоты от жилища Саутов. В ненастную погоду под порывами ветра оно гнулось и скрипело, как вот сейчас, и это обычное явление породило в старике ставшую неотвязной мысль, что вяз каждое мгновение может рухнуть и задавить его насмерть. Не внимая никаким уговорам, он целыми днями просиживал у окна, устремив беспокойный взгляд на дерево и вслушиваясь в унылые грегорианские хоралы, которые исторгал из него ветер. Не телесный недуг, а именно этот страх, с несомненностью для окружающих подтачивал здоровье Джона Саута.
Под ветром раскачивалась вершина старого вяза, и послушно раскачивалась за ней голова старика.
– Я еще мальчишкой был, подумывал, а не срубить ли мне его: хорошая выйдет жердь для бельевой веревки, – и когда постарше стал, все собирался его срубить, да так и не собрался. Вот и стоит оно, разрослось. Это мой враг, смерть моя. Мог я тогда, мальчишкой, подумать, что этакое деревцо вон как вымахает и меня в могилу сведет?
– Да не тревожьтесь, ничего такого не случится, – наперебой утешали его Марти и Уинтерборн, думая про себя, что дерево в самом деле сведет его в могилу, хоть и не так, как ему это представляется.
– Вот что можно сделать, – вдруг сообразил Уинтерборн. – Я сегодня же обобью нижние сучья, тогда оно не будет так скрипеть под ветром.
– Она не позволит, – прошептал Саут, – эта чужая женщина… Что ей до наших забот, она не разрешит.
– О ком вы, о миссис Чармонд? Да она, поверьте мне, знать не знает об этом дереве. К тому же я не собираюсь рубить ее собственность, я только обобью нижние ветви. Тут не о чем беспокоиться.
Днем Уинтерборн, как обещал, зашел к Саутам, достал из хозяйского сарая топор, с помощью лестницы взобрался на вяз и стал рубить, или, по местному выражению, «обивать», нижние ветви. Под ударами топора они сотрясались, потом обламывались и с треском валились вниз, на живую изгородь. Обрубив нижний ярус, Джайлс поднялся чуть выше по перекладинам лестницы и приступил к следующему. Дойдя до верхней перекладины, он вскарабкался по сучьям еще выше, обрубая их за собой и оставляя внизу оголенный ствол.
Могучие ветви вяза поддавались медленно. День постепенно клонился к вечеру, часам к четырем опустился туман. По временам, отрываясь от работы, Джайлс заглядывал в верхнее окно дома, откуда в слабом отсвете камина на него не моргая смотрел старик, крепко сжимая ладонями ручки кресла.
Странная мысль, неожиданно посетившая Джайлса, заставила его на мгновение прервать работу. Он самовольно распоряжался собственностью лица, которому окончание срока аренды только на руку. Имеет ли он право, зная это, продолжать работу? Но, с другой стороны, он старается не из корысти, а для того, чтобы спасти жизнь другому человеку. Разве это не служит оправданием его самоуправства?
Обдумывая, как ему быть, он случайно взглянул вниз и увидел, что в его сторону движется неясная в тумане фигура. Грейс, догадался он. Должно быть, она вышла прогуляться до наступления темноты, воспользовавшись часом затишья. Приготовившись окликнуть ее, он ждал, пока она подойдет ближе.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: