– Ладно. Вопрос номер два – есть ли у тебя личное время и пространство? И вместе с этим еще вопрос, не по теме – куришь дома?
– Да, и да. – Я показал на журнальный столик, заваленный пустыми пачками и окурками.
– Не заметил. – Кир пожал плечами и подкурил, вытащив из засаленного портсигара сигарету с деловым черным фильтром. – Значит, и время, и пространство у тебя имеются. Что ж, тебе повезло. Последний вопрос проще всех остальных. У тебя большой хер?
– Здоровенный, – съязвил я, окончательно смутившись и запутавшись. – Какое это имеет отношение к тому, что ты говорил?
– Никакого. Я просто так спросил. Почти все тупо уходят от ответа, а ты пустил в ход сарказм. Возможно, мы даже подружимся. Впрочем, это пустяк. Меня больше волнует, когда мы раздружимся.
– Ты не протрезвел еще, что ли?
Кир посмотрел на меня обиженно и недоуменно, как будто я его оскорбил. Если бы мне не было так тошно от количества выпитого вчера, я бы поднялся и набил ему морду. Мало ли таких психов пудрят людям мозги, притворяясь добродушными философствующими пьянчужками?
– Я никогда не пьянею, соответственно – не трезвею. Я вечно пьян, вечно трезв и вечно молод. А ты, кажется, уже стареешь. Плешь имеется?
– Какая плешь? – Уточнил я, протягивая руку к затылку.
– Та самая. – Многозначительно протянул Кир и встал, чтобы принести еще пива. – В общем, я теперь абсолютно свободен, и собираюсь с тобой дружить, поэтому, если ты соизволишь наконец оторвать свою задницу от пола и провести мне экскурсию по этой халупе, будет здорово.
– У меня раскалывается голова. Можешь сам осмотреться. Только не трогай ничего. А потом проваливай.
Кир мотнул головой и скрылся за дверью ванной.
Постепенно выяснялись некоторые подробности из его биографии, но невозможно было охватить картину целиком. Мне было ясно одно – только такой странный человек, как Кир, мог стать моим другом и полюбить меня. Он был своеволен, упрям, в меру жесток, не брезгал выполнять грязную работу, верил в кармическую йогу, курил втрое больше меня, бегал каждый день, в любую погоду, в пять сорок утра, громко смеялся, умел преподнести любую историю в традициях лучших американских юмористических рассказов. Если бы ему довелось родиться сотней лет раньше, он бы непременно стал вторым Марком Твеном. Чувство юмора у него было отменное, он умел ставить людей в тупик, и сам при этом находил выход из любого тупика.
– Я живу приколом и не верю в проблемы, – любил повторять Кир, и действительно – все в его жизни складывалось так, как он верил, что оно должно складываться. Это был сплошной прикол и полное отсутствие проблем. Даже я ни разу не набил ему рожу, хотя пару раз оказывался на грани. В первый раз он перекрасил всю мою квартиру в белый. Включая диван и ту самую диванную подушку, которую в первую нашу встречу облил пивом. Каждый столовый прибор, каждую поверхность, мыльницу, бритву, все, до чего он смог дотянуться, было выкрашено в ослепительно белый цвет. Почему же я не стал его бить? Потому что это было удивительно красиво. Я был разъярен, но, черт побери, до чего это было восхитительно! Во второй раз я уже даже занес кулак, но вовремя остановился и заулыбался.
На протяжении нескольких лет Киру не давало покоя мое одиночество. Оно было настолько неповоротливым, тяжелым и удушающим, что зачастую я закрывался сам от себя и не понимал, где я, что происходит вокруг, и мог неделями не выходить на улицу. Кир беспрестанно уверял меня, что я не такой уж душевнобольной, как мне кажется. Вообще-то, он считал меня более сумасшедшим, чем считал себя я.
Свою теорию он назвал «ТЦ «Кир». Что означало: «Чтобы парню привести мозги в порядок, нужно Трахнуть цыпу, курнуть и идти работать». Он устроил меня в тот самый ресторан, где незадачливому Бену отрубило кусок пальца и ногтя, который угодил в тарелку истеричной посетительнице, из-за тупоголовой Марики, швырнувшей через всю кухню щипцы для разделки омаров. Кир верил, что работа в сфере мечты способна возродить меня эмоционально, помочь мне воспрянуть духом, и наладить социальный контакт. По сути, ему приходилось ежедневно учить меня жить заново, общаться с людьми, не ненавидеть всех без разбору, доверять ему самому. Благодаря усилиям Кира мне снова начали нравиться животные. Не котята, но некоторые представители животного мира.
Эдгар, знакомый Кира, хозяин ресторана, возненавидел меня заочно, стоило Киру только упомянуть мое имя и попросить пристроить меня вместо предыдущего шеф-повара, которому острый металлический поднос раскроил череп. Я так и не узнал, умер ли этот толстяк, или поднос лишь прорезал огромный слой жира, так и не добравшись до кости. До этого я тоже работал. Это были, по большей части, выездные мероприятия, сезонные работы в уличных забегаловках, подработка в дешевых общественных столовых, и все такое прочее. У Эдгара же я задержался надолго, потеряв, правда, мочку левого уха и счет времени. Я с одинаковой уверенностью говорил людям, что работаю у него уже пятнадцать лет, и что прошло всего два года с того дня, как меня взяли на работу. И это в один и тот же день, порой с промежутком в десять-двадцать минут! В зависимости от настроения мне казалось правдой то одно, то другое, со временем у меня всегда складывались натянутые отношения.
О, я ненавижу время. Особенно его скоротечность, его неумолимость и жестокость! С каким величайшим удовольствием я набил бы рожу тому, кто придумал сыграть с человечеством эту злую шутку под названием «ход времени». Стоило бы воспользоваться острым металлическим подносом, оказавшись наедине с этим негодяем. Мне тяжело давалось осознание реального времени, его течения, его негибкости и безвозвратности. Я путался и путаюсь во временах, когда рассказываю о каких-то событиях, представляю, что жизнь идет не вперед, а постепенно откатывается назад, теряюсь, отвечая кому-нибудь, который час, и противлюсь наступлению старости, смене времен года или суток. Смутное представление у меня и о том, что значит мой возраст, и ради чего я просыпаюсь по утрам в то или иное время.
Так вот, устроившись на работу, я первым делом нацепил маску дружелюбного шефа, компанейского, отзывчивого парня, и орал на подчиненных всего два-три раза за смену. Они все равно меня ненавидели, старательно игнорировали мои просьбы, приказы и остроумные замечания, а по окончании рабочего дня торопились уйти как можно скорее, только бы не провозиться до моего отхода и не идти со мной пускай бы до выхода из здания ресторана. Однажды новенькая, кажется, Ингрид, замешкалась или провозилась нарочно, и вышла из ресторана одновременно со мной. Черт разберет, были ли у нее какие-то намерения соблазнить меня, или что-то еще, или ее забыли предупредить, что я крайне мерзкий тип, которого необходимо на дух не выносить, но она стояла и смиренно ждала, пока я закрою дверь черного входа. А я ведь давал ей время, чтобы ретироваться.
Когда я обернулся, она все еще стояла, засунув руки в огромные карманы безразмерных штанов и переминалась с ноги на ногу. Я нелепо улыбнулся, буркнул нечто вроде: «ну, до завтра» и даже махнул рукой. Вот тут-то кажется-Ингрид-или-как-ее-там осознала свою ошибку, покраснела с головы до пят, развернулась на пятках и пулей вылетела из узкого переулка. Что ж, я привык к подобному обращению, и не рассчитывал ни на что. Мне нравилось одному возвращаться домой. Усаживаться на свой диван и курить, запивая шоколадные шарики ледяным пивом.
Я мог часами сидеть не шевелясь, погружаясь в свой внутренний мир, и мое сознание засыпало, я ни о чем не думал, был всего лишь посредником и носителем идей и мыслей, возникавших и обрабатывавшихся в моем бессознательном. После восьми приходил Кир. Он заскакивал ко мне почти каждый вечер. Или каждый. Точно не могу сказать.
Внезапно очнувшись, я сообразил, что стою на середине дороги, и водители, проезжающие мимо, сигналят мне что есть сил. Кто-то, кажется, даже вышел из машины и тряс меня за плечо. Да, именно от этого сильного и грубого движения я вернулся в сознание. Язык, проворочавшийся без остановки несколько часов кряду (а все это время я рассказывал свою историю вслух) иссох и прилип к нижнему небу, так что я не смог ничего ответить обеспокоенному парню, пытавшемуся привести меня в чувство. Музыка внутри меня набирала мощность по мере развития моей истории, и каждый сюжетный поворот прибавлял к звучанию новый инструмент. Я не смог бы услышать автомобильные гудки, если бы захотел, настолько громко звучала мелодия внутри меня. Теперь, без сомнений, я не упустил бы ее назойливый мотив, и смог бы насвистеть, напеть, вероятно, сыграть на губной гармошке. Почему на губной гармошке – не знаю. У меня нет никаких навыков игры на музыкальных инструментах, но я подумал именно о гармошке.
– Вам плохо? – Парень все еще стоял рядом со мной, обеспокоенно ероша светлые волосы на квадратной голове. Я неопределенно качнулся. То есть – что может значить «неопределенно качнулся»? Я пошатнулся, едва устояв на ногах. – Хотите, я вызову врача?
Поскольку я с раннего детства ненавижу врачей, даже больше, чем всех остальных людей, я качнулся более определенно, постаравшись вложить в это покачивание некоторый смысл. Мне хотелось верить, что моя воинственная поза выражает мое внутреннее состояние и кричит: «Не нужно врача! Дай воды!». Точно услышав безмолвную просьбу, парень убедился, что я держусь на ногах вполне уверенно, и достал с заднего сиденья пол-литровую бутылку минералки. В третий раз я качнулся совершенно определенно, как бы говоря: «спасибо, теперь отвали». Но мой спаситель явно не собирался отваливать. Сдается мне, он что-то говорил, так как я заметил, что губы его шевелятся, а руки порхают в воздухе. Трудно было определить – кричит он на меня, или рассказывает, как съездил в прошлые выходные на пляж озера Диримбо. Кстати, про этот пляж.
Именно на Диримбо мне второй раз за всю историю нашего с Киром знакомства захотелось его ударить. И именно там появился третий человек, сумевший меня полюбить. Особенный человек.
Переведя дух и опустошив резервуар с водой, я вновь глянул на парнишку, который уже начал жалеть, что не бросил меня посреди дороги и не поехал по делам, или куда он там направлялся. Я вернул ему пустую бутылку и протянул ладонь для рукопожатия, но он одернул руку, точно испугавшись, что я заразен. Тут-то ко мне и вернулся слух. Что ж, пожалуй, нам иногда полезно оставаться глухими к окружающим и к их мнению относительно того, почему человек помятого вида в поварском фартуке не должен средь бела дня находиться на запруженной трассе.
– Если вы успокоитесь…– начал я, но запнулся. Видимо, от неожиданности, парень смолк, весь вздыбился и принялся краснеть и раздуваться на глазах. Я чуть было не рассмеялся от того, как нелепо выглядела его квадратная голова с выпученными светло-зелеными глазами. Губы совершали самопроизвольные движения, то перекашиваясь, то скатываясь в трубочку, то ходя вверх-вниз как при жевании. Подавив смешок, я продолжил. – Если вы успокоитесь, я объясню вам, как оказался здесь. Или если не хотите слушать, то просто пойду дальше, обещаю, что больше не буду выходить на проезжую часть. Вы ведь не полицейский?
– Нет.
– Вот и хорошо. Не люблю копов, от них всегда одни неприятности. Хотя – верьте или нет – у меня есть друг, который считает, что неприятностей не существует, и у него на самом деле никогда не бывает никаких проблем. За три, шесть или десять лет, что мы дружим, он даже от меня ни разу не получил по морде. Представляете? А ведь дважды я был вот настолько к этому близок. – Я свел указательный и большой пальцы левой руки так, что между ними осталась прореха не больше миллиметра, и сунул парню под нос. – И все же – удержался, потому что у этого говнюка никогда не бывает проблем. Он просто в них не верит, представляете? Есть люди, которые не верят в бога, в инопланетные цивилизации, загробную жизнь, привидений, в Санта Клауса, а Кир не верит в проблемы. Здесь вопрос исключительно веры. Он свободен, знаете? Много лет назад он освободился от ограничивающих его условностей, всех тех, что нам внушают с самого детства, и с тех пор сам выбирает, во что ему верить, и куда идти. Он часто повторяет: «я живу приколом», и это выходит у него так правильно, гармонично, целостно. Кир самый целостный человек из всех, что я встречал. А встречал я многих.
Я ведь шеф-повар в ресторане. Никогда не были у нас в гостях?
– Не знаю, – смутился мой невольный слушатель, поглядывая на наручные часы, – как называется ресторан?
Я проигнорировал его вопрос и продолжил:
– Встречал я за свою жизнь множество разных людей. Еще и до работы в ресторане. Если вы у нас бывали, то со стопроцентной вероятностью заявляю, что мне стыдно за каждый кусок пальца или ногтя, или волоса, или покрышки, или алюминиевой фольги, что оказались в вашей тарелке. Лучше всего брать пироги и мороженое. Мы не печем их на нашей адской кухне, а заказываем в соседней пекарне. Но все посетители думают, что каждый из них – моя заслуга, благодарят, если задерживаются до десерта, и нахваливают «мои» пироги всем своим знакомым. По пятницам бывают очереди за пирогами, такой популярностью они пользуются. Малиновый сидр и пирог с клубникой и взбитыми сливками, или с малиной и шоколадом. Черт возьми, а я и сам люблю эти пироги! Что может быть лучше? Кстати, вы не голодны?
– Немного.
– И я страшно изголодался. Не только физический голод подразумеваю, но и голод духовный, моральный, эмоциональный. Я жил как зомбированный овощ много лет подряд, а теперь, вроде, начал просыпаться. Сегодня я слышал музыку. Так много музыки, с таким количеством инструментов, что не сумел бы перечислить и половины из них. Именно из-за музыки и внезапного потока красноречия я и оказался посреди дороги, где вы привели меня в сознание. За это – благодарю. Если вы еще и сумеете отвезти меня куда-нибудь пообедать, Вас будут обязаны причислить к лику святых. Или как это называется? В общем, цены Вам не будет. С самого утра, или даже со вчерашнего вечера, или обеда, у меня во рту не было ни крошки. Сам по себе этот факт не так уж удивителен, удивительно то, что до этой самой секунды я его не осознавал. У меня выработан распорядок дня, и я редко забываю про еду. Еще реже я ей наслаждаюсь. Это в некотором роде механический процесс, доведенный до автоматизма. Я всегда ем по расписанию, в поездках, во время работы, на мероприятиях, на пьянках, в больницах…
– Вы часто бываете в больницах? – Прервал меня собеседник, начинавший уже заметно нервничать, судя по выступившим на лбу капельках пота, и нервно дергающемуся веку правого глаза.
– Намекаете на то, что я выгляжу слабым и болезненным? – я попытался свести все к шутке, хотя прекрасно понимал, что парень получил достаточно впечатлений, чтобы причислить меня к душевнобольным. В ответ он лишь улыбнулся и виновато потупился. Назвать меня хилым ни у кого не повернулся бы язык. Мне не помешало бы скинуть пару десятков килограмм, из-за которых массивные мускулы, приобретенные в результате длительных и мучительных тренировок, не выделялись на теле, а только создавали ощущение еще большего объема. Короче говоря, я казался попросту жирным и необъятным. Сконфузившись окончательно, парень шмыгнул на водительское сиденье и попытался ускользнуть. Я был настроен решительно, и, заметив спешность, с которой тот поворачивал ключ в зажигании, запрыгнул с другой стороны, улыбаясь при этом настолько широко, насколько позволяли мне растянуть рот нетренированные лицевые мускулы. Замечу, что улыбался я довольно редко, только общаясь с Киром или Асей (она-то и есть тот самый третий человек в моей жизни, сумевший меня полюбить), но в последнее время мое лицо превратилось в непроницаемую маску, не выражавшую никаких эмоций. Или почти никаких.
– Если вы собираетесь ехать со мной, то давайте познакомимся.
– Я рад, что вы сменили гнев на милость. Приятно, когда люди снисходительны к проявлениям слабости, и ведут себя по-человечески, а не по-свински. А вы ведь чуть было не поступили отвратительно. Не буду врать – я видел, как сильно вам хочется бросить меня на этой треклятой дороге, и уехать как можно дальше. А вечером напиться и попытаться забыть странный разговор с чудаком, которого вы приняли за умалишенного.
– Это не совсем верно, но…
– Все мы в какой-то мере ненормальные. Никто не знает, что является нормой на самом деле, и кто определяет эту норму. Поскольку все люди в некотором роде ненормальные, то ненормальность является сама по себе нормой, а нормальность должна бы считаться психическим отклонением. Но некая группа ученых или псевдоученых, или просто социум признал легкую степень ненормальности приемлемой, а всяческое отклонение от критериев ненормальности в ту или иную сторону считают безумством.
– Так-то оно так… – согласился со мной парень, решив, что лучше не спорить со мной, так как я мог оказаться не просто сумасшедшим, но еще и буйно помешанным. Все же здорово, когда люди прислушиваются к тебе хотя бы из боязни узнать тебя настоящего. У водителя сложилось обо мне превратное представление, напугавшее его до такой степени, что он не возненавидел меня моментально, а всего-навсего испугался. С одной стороны, мне хотелось рассеять эту иллюзию, а с другой, это было ни к чему. На тот момент я и сам начал подозревать, что схожу с ума. Иначе откуда бы взяться непонятной музыке, звучавшей у меня в голове, странной старухе, подарившей мне блок сигарет, и разговорчивости, к коей я отродясь не был склонен. Плюс еще загадочный провал в памяти.
– Вы считаете себя здоровым? – Спросил я, откидывая сиденье на максимум, и подкуривая сигарету. Я надеялся, что выгляжу достаточно вальяжно и представительно, но при этом не сильно нагло, как Кир. Не дожидаясь ответа, я перевел тему – Чертовски хорошие сигареты продали мне сегодня утром. Угоститесь?
– Я не курю. И в машине у меня обычно не курят. Мы с женой придерживаемся здорового образа жизни. К тому же – у нас маленькие дети. – При этих словах лицо его просветлело, глаза увлажнились, и весь его облик наполнился каким-то благодушием и внутренним светом. У меня зачесались кулаки. Терпеть не могу, когда люди попадают в знакомую колею и начинают талдычить про какую-нибудь хорошо знакомую и понятную им ерунду. Дети, рост цен, пенсия, работа, кредиты, ипотека, снова дети, квартирный вопрос, маленькие дети, дети постарше, подростковые проблемы, корпоративы. Не то чтобы я сам никогда об этом не говорил, нет, постоянно, но от подобных разговоров меня начинало клонить в сон. А когда рассказывал кто-то другой – то дело труба. Через три минуты глаза начинали слипаться, и я, спустя несколько часов обнаруживал себя стекшим на пол, с размазанными по подбородку слюнями, опухшим, в какой-нибудь жутко неудобной позе. Даже тогда, сидя в машине, я зевнул, да так, что чуть не вывихнул себе челюсть. Это было крайне удачное решение и движение. – Вы, должно быть, устали. Может, лучше отвезти вас домой?
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: