Молчание доктора Жава
Саша Ханин
Буэнос-Айрес, некто Догхауз Рейли, писатель, переживающий затяжной творческий кризис, зарабатывает на жизнь частным сыском. Виктория Окампо, создатель журнала «Sur», нанимает его, чтобы найти рукопись одного романа. Чтение этого романа – смертельно опасное занятие. В тексте спрятан вирус, разрушающий сознание читателя. За романом и его автором, русским эмигрантом, охотится инфернальный убийца известный как Публикатор… Зима в подмосковном поселке. Мистическое обучение ремеслу писателя. Последний секрет мастерства и темная инициация. Брошенные заколоченные дома, мертвецы, бродящие по промозглым улочкам, демоны, живущие в шкафу… Фашисты покидают секретную базу под ледяным панцирем Антарктиды. Их цеппелины неслышно плывут в ночном небе над Москвой… Многочисленные литературные аллюзии, книжные персонажи и реальные исторические фигуры, динамичный сюжет и парадоксальная развязка – все это вы найдете в новом романе Саша Ханина. Содержит нецензурную брань.
Ханин
Молчание доктора Жава
Белый берег
Старина Жюль распахивает дверь заведения. Стоя на пороге, он раскуривает трубку и сквозь табачный дым смотрит, как среди белых полей петляет река. С серенького мутного неба медленно сыпет крупный снег. Вода в реке кажется густой, словно сироп. На излучине в предвечерней мгле горят сиреневые огни. От одного своего постояльца трактирщик узнал, что вверх по течению на том берегу стоит силикатный завод имени святого Мефодия. Жюль решил, что как-нибудь обязательно сходит к заводу на своей утлой лодчонке, и однажды, погожим осенним утром, напившись кофе с пряниками, он почапал вверх по течению. Трактирщик грёб пару часов к ряду. До завода было уже рукой подать. Он видел стоящие на обрывистом берегу пыльные коробки корпусов, покрашенный синий краской барак и кирпичную трубу, но тут спокойная обычно река вырвала из уключины весло. А после еще разгулялась непогода, пошел дождь со снегом, словом, пришлось поворачивать восвояси.
Быстро смеркается. Отсвет дальних огней падает на темную и вязкую речную воду. Старина Жюль осторожно постукивает трубкой о дверной косяк, выколачивая табачный пепел из чашки. Он хочет уйти в тепло, бросает последний взгляд на реку и ему мерещится что-то черное на воде. Может быть, лодка? Жюль смотрит вдаль, пока у него не начинают слезиться глаза. Да, это лодка. Старина Жюль не хочет уходить, но он совсем продрог. И Жюль возвращается в заведение, скоренько набрасывает на плечи овчинный тулуп, нахлобучивает облезлый треух, кутаясь, спускается по ступенькам крыльца и выходит на причал. Стоит, привалившись к перилам, и набивает трубку табачком из кисета. Лодка теперь заметно ближе. Река сносит ее к причалу. Сквозь полог медленно падающего снега старина Жюль видит черный силуэт человека, сидящего в лодке на скамеечке. На человеке пальто с поднятым воротом и шляпа. На коленях он держит маленький чемоданчик. Жюль пробует раскурить трубку. Спичка гаснет. Жюль роняет ее в воду, ищет другую спичку в коробке, снова пробует поджечь табак и у него снова ничего не выходит. Меж тем нос лодки упирается в почерневшие столбы причала. Пассажир поднимает голову и глядит на Жюля из-под обвисших полей шляпы.
Трактирщик замечает, что человек в лодке куда моложе, чем он себе представлял, глядя на припорошенный снегом, черный силуэт вдали на реке. У паренька осунувшееся бледное лицо. Скулы и подбородок заштрихованы редкой щетиной. Под глазами темные круги, а сами глаза цепкие, колючие, словом неприятные. Они то и дело меняют цвет… Медлительная зимняя река, огни силикатного завода, темнеющие поля окрест, трубка вишневого дерева в руке трактирщика выцветают и бледнеют, покрываются патиной, мутными пятнышками и трещинками, словно старая фотография. А лицо паренька, сидящего на скамеечке в лодке, напротив, отчетливо выступает из ранних сумерек, контрастное и подробно прорисованное, оно выпячивается из побледневшего потрескавшегося пейзажа, и, стоя на причале старина Жюль может пересчитать щетинки на его скулах…
Паренек смотрит теперь куда-то за спину Жюля. Жюль оглядывается. У него за спиной присутствует старая вывеска. Дождь и снег славно над ней потрудились. От золотых прежде букв остались бледные тени, и, напрягая глаза, можно прочесть только «…инт и Роза».
– Эх, надо бы подправить, да все руки не доходят, – бормочет Жюль.
– Да нет, не надо, – раздумчиво говорит паренек. – Должна быть какая-то недосказанность что ли.
– Добро пожаловать в наше скромное обиталище, – говорит, спохватившись, Жюль, приподнимая свой облезлый треух.
Гость сонно кивает и, взявши за ручку чемоданчик, с необычайной быстротой карабкается по лесенке на причал и стоит уже возле трактирщика.
– А вот и вы, милейший старина Жюль, – говорит паренек и с какой-то неуместной отеческой заботой поправляет ворот его овчинного тулупа. – Да, именно таким я вас себе и представлял. Идемте-ка в дом, дружище, а то, так и простудится не долго.
– Позвольте ваш багаж, – говорит Жюль и тянется к чемоданчику.
– Ни в коем разе, – отвечает этот странный молодой человек и уверенно идет по мосткам к крыльцу. Жюль семенит следом.
Паренек толкает скрипучую дверь и заходит в сумрачный холл заведения, словно к себе домой. Старина Жюль, потирая озябшие руки, проходит за конторку, открывает книгу на шнурке, в которую записывает имена постояльцев, и, обмакнувши перо в чернильницу, ожидающе смотрит на гостя. А тот, кажется, совсем забыл про трактирщика, он придирчиво изучает интерьер, пробует ногой половицы, выглядывает в окошко, за которым нет ничего кроме летящего в сумерках снега. Керосиновая лампа на конторке роняет уютный тусклый свет на страницы книги и на доброе округлое лицо старины Жюля.
– Ваше имя, сударь? – прокашлявшись, спрашивает трактирщик.
– Что в имени тебе моем, – растерянно отвечает гость, но после, обернувшись, видит Жюля и перо в его руке, и раскрытую книгу перед ним.
– Ну, положим, – говорит гость и чему-то улыбается. – Вольдемар.
Трактирщик скребет пером по бумаге.
– А скажите мне, дружище… – Вольдемар стоит теперь возле старины Жюля, опершись локтем о конторку. – Не завалялось, часом, у вас задней ноги дикого вепря, запеченной на вертеле, под соусом из зимних яблок?
Перо замирает в руке трактирщика. Внезапно он вспоминает, как купил на днях кабанчика у охотников-печенегов, забредших с дальнего стойбища на берега реки…
Вольдемар вырезает зеленоватым мельхиоровым ножичком длинный кус мяса из бронзового и черного кабаньего бедра. Воздев на двузубую, опять же, зеленоватую мельхиоровую вилку сочащийся горячим жиром мясной ломоть и обильно смазав горчицей из горшочка Вольдемар отправляет его в рот целиком. Он ест торопливо, жадно и неряшливо, как человек чрезвычайно голодный. Старина Жюль с незажжённой трубкой в руках тихонько сидит на уголке стола и неназойливо поглядывает на гостя. Кроме них в полутемной зале нет ни души. В изрядном камине горит трескучий огонь. Медные абрисы столовой утвари развешаны по стенам. Почерневшие дубовые балки под потолком пропадают в тенях. Вольдемар вытирает накрахмаленной салфеткой жир с подбородка и, прикрыв глаза, откидывается на спинку стула.
Пауза.
– Валяй, – снисходит, наконец, Вольдемар.
– Я всё спросить хотел… Там, на излучине силикатный завод стоит. А вы мимо на лодке шли. Не иначе, приметили?
Вольдемар сыто рыгает.
– Ну, шел, – соглашается он. – Ну, приметил.
– Там, говорят, работают монахи-скопцы принявшие обет молчания?
– Брешут. На силикатной фабрике имени Святого Мефодия работают девственницы-весталки, – авторитетно заявляет Вольдемар. – Когда я проплывал мимо, на причале, как раз пороли одну. Кажется, негритянку.
– Не уж-то, правда?
– Да не, это уже я брешу, – усмехается Вольдемар.
– Ну, да… – бормочет себе под нос старина Жюль. Он несколько сбит с толку. – Я, вот, что спросить хотел. Каждый божий день я стою на мостках, курю свою трубку, смотрю на эти огни, и спрашиваю себя, что же они там делают, эти монахи, то есть весталки на силикатном заводе? Может быть, вы, сударь, приоткроете для меня завесу тайны?
– Старина Жюль, дружище, но это и ежу понятно, – доходчиво объясняет Вольдемар. – На силикатном заводе делают силикаты. Он поэтому так и называется.
Приоткрыв один глаз, гость с ленцой глядит на запеченную кабанью ногу, лежащую перед ним на блюде.
– Тыщу лет во рту маковой росинки не было, – сообщает он старине Жулю.
– А что так? – интересуется тот скорее из вежливости.
– Однажды, – говорит Вольдемар, без энтузиазма ковыряясь вилкой в зубах, – мне стало противно принимать пищу. Да и самой еды нигде поблизости не было. Кроме того эта возня отнимала много времени. Я имею в виду не только сам процесс поглощения и переваривания пищи. Куда больше времени и сил отнимал у меня поиск этого, так сказать, хлеба насущного. А у меня и так не было времени. Я в ту пору учился и был постоянно занят. И вот, чтобы сэкономить свои силы и время я решил не принимать больше пищу.
Старина Жюль молчит. Он не знает, что, тут, сказать. Вольдемар бросает вилку на блюдо и поднимается из-за стола.
– Вот, с тех пор я и не ем, – говорит гость и, взявши со стола старинный подсвечник, весь по-киношному обросший восковыми подтеками, он уходит из залы вверх по лестнице, к себе в номера.
Старина Жюль засыпает, глядя на огонь в камине. Голова валится на грудь. Трубка вишневого дерева выпадает из руки и звонко стукается об пол. Жюль вздрагивает, мычит и открывает глаза. В зале темно. Гость унес подсвечник, а дрова в камине покуда он спал, прогорели. Жюль ищет на ощупь трубку на полу. Находит. Охнув поднимается со стула и идет из залы. Накидывает на плечи тулуп, нахлобучивает на голову треух (облезлый). Толкнув дверь, выходит на крыльцо. Снаружи сквозь ночь медленно падает крупный, похожий на клочки бумаги, снег. На полях лежит тьма и там, среди тьмы неслышно течет черная и густая, как сироп река. Старина Жюль раскуривает трубку, затягивается вкусным дымом и глядит на далекие сиреневые огни.
– Силикаты, – бормочет он негромко и качает головой.
Спускается с крыльца и, задрав голову, смотрит на окна заведения.В одном из окон второго этажа теплится свечной огонек. Его постоялец не спит. Окно приоткрыто, и старина Жюль слышит непонятные щелкающие звуки. Трактирщику представляется вдруг, что его постоялец превратился в огромное насекомое и щелкает ножками. Старина Жюль зябко ежится, с тоской оглядывается на реку и скоро входит в дом. Снявши свой старенький овчинный тулуп и треух, Жюль поднимается по сильно скрипучей лестнице на второй этаж. Ступая на цыпочках, подходит к комнате Вольдемара. В щели под дверью мигает неяркий отсвет свечного пламени. Старина Жюль медлит с минуту, потом шумно вытирает ладонью вспотевшее от волнения лицо и, решившись, наклоняется к замочной скважине. Он видит большую часть комнаты, приотворенное окно, возле окна шаткий столик, на столике описанный выше подсвечник с зажжёнными свечами и маленькую пишущую машинку. Подле стола на табурете сидит Вольдемар в пальто и выстукивает что-то на машинке двумя пальцами. Опершись рукой о поясницу, старина Жюль осторожно распрямляется. Он стоит в темном коридоре, возле двери постояльца и не уходит. Вот он снова нагибается к замочной скважине. Он опять видит комнату, окно, стол, свечи, машинку и Вольдемара в пальто. Что-то в этой картинке не так. Но Жюль никак не может понять что, и это не дает ему покоя…С реки налетает порыв ветра. Створка окна, скрипнув, распахивается, занавеска надувается пузырем, подсвечник валится со стола. Свечи раскатываются по полу и гаснут. Комната постояльца должна была погрузиться во мрак, но нет, она по-прежнему освещена. Старина Жюль не видит, где стоит еще одна свеча или лампа. А потом он понимает, что это светятся руки Вольдемара, его ладони и пальцы. Ровный неяркий свет прохладного лимонного оттенка ложится на клавиши пишмашинки и лист бумаги в каретке. С застывшим, похожим на маску лицом его постоялец размеренно стучит по клавишам, а старина Жюль, скрючившись по ту сторону двери, смотрит в замочную скважину не в силах оторвать взгляда от этих, святящихся в полумраке комнаты рук.
Утро. Вольдемар сидит за столом у окна, пьет кофе и ест тосты с абрикосовым повидлом. Он выпивает целый кофейник и съедает тостов, наверное, штук пять, а то и все шесть. За окном – припорошённый снегом берег реки и, собственно, сама река. В целом картинка черно-белая, остались только намеки на цвет. По зале кружит старина Жюль, гремя столовой утварью и придвигая стулья к столам, ему решительно нечем заняться. Напившись кофею, Вольдемар встает и, взяв свой чемоданчик, выходит прочь. Трактирщик, путаясь в рукавах тулупа и, забыв свой треух, спешит следом. На улице – тихий пасмурный день. Вода в реке кажется неподвижной. Вольдемар стоит на мостках, в одной руке черный чемоданчик, другая в кармане пальто, воротник поднят, шляпа сдвинута на затылок. Запахнувшись в тулуп, подходит старина Жюль.
– Ниже по течению Белый Берег, – говорит Жюль. – Только там ничего нет. Ни жилья, ни людей. Я там, конечно, не бывал никогда. Мне постояльцы рассказывали.
– Там море, – говорит Вольдемар. – Скажи, дружище, а сколько до Белого Берега ходу на лодке?
– До темна можно обернуться, – отвечает трактирщик и лезет в карман за трубкой.
Крик птицы над водой. Паренек оглядывается на реку и быстро спускается в лодку с мостков. В сереньком свете дня огни силикатного завода едва видны. Где-то на реке снова протяжно и хрипло кричит птица. Старина Жюль зябко ежится под овчинным тулупом. А птица ли это?
– Нет, это не птица, – говорит из лодки Вольдемар.