Визитеры

Глава 1

И сорвутся с неба в ужасе звезды, Встанет он, как дымный уголь, из бездны, Опаленный всею проказой мира, И сядет рядом с Тобою!

Максимилиан Волошин

Они высыпались из конверта: фотографии, черновики, записи.

Елена взяла одну из фотографий. Вот дед, молодой, почти незнакомый, в рясе, стоит на фоне сожжённой церкви – война, 44-й год. Лицо суровое, в глазах – не горе, а какая-то стальная решимость, которую Елена видела лишь раз. Вот она сама, лет шести, с двумя косичками, сидит у него на коленях, а он улыбается.

Она отложила фото, глотнула воздуха, который вдруг показался густым. Под слоем воспоминаний лежала пачка бумаг. Конверты с адресами, написанными чернилами, выцветшими до цвета осеннего неба. Счета. Записки. И – в самом низу будто спрятанное сокровище или бомба замедленного действия, – стопка листов тетради.

Их вид остановил её. Они не просто пожелтели. Они были зачитаны до дыр. Углы – затертые, мятые, бумага на сгибах прозрачная, как папиросная. Листы были скреплены двумя ржавыми скрепками, будто кто-то боялся, что они разлетятся.

«Сколько лет они пролежали на чердаке?» – подумала Елена

Почерк… Узнаваемый, каллиграфический, но какой-то другой, словно написанный пером. Не тот, что в молитвослове. Здесь буквы стояли слишком ровно, строки шли в упор друг к другу, без полей, а нажим был таким слабым, что чернила местами еле дотрагивались до бумаги.

Внизу лежала маленькая на тёмной доске икона. Лик Спаса Нерукотворного. Олифа местами потрескалась, но взгляд… взгляд, написанный рукой не мастера-иконописца, а человека, знавшего тяготы, был живым и пронзительно скорбным. Краска была шершавой под подушечкой пальца. Это была работа её деда, Человека, умершего десять лет назад, унеся с собой в могилу целый мир тишины.

Елена взяла скрепленные скрепками листы бумаги и перенесла их на широкий дубовый стол.

Медленно, почти ритуально придвинула лампу с зелёным абажуром – ту самую, что когда-то стояла на столе у деда. Свет упал на первую страницу, выхватив из полумрака буквы.

Она почувствовала, как привычная оболочка будничности треснула. Скандальный материал о «небесной сотни». Подготовка к интервью, открытые на ноутбуке, померкли, стали ничтожными. Тишина в квартире перестала быть пустой. Она стала насыщенной. Полной этого запаха, образов, запечатанных на бумаге, вызова со стопки бумаг.

Все смешалось запах приготовленного кофе, пыли и тайны.

Ветер за окном внезапно ударил в стекло с такой силой, что Елена вздрогнула. Лампочка под абажуром мигнула раз, другой. Её пальцы, привыкшие к клавишам, сжали тонкую, хрупкую бумагу.

Иешуа положил руку на плечо Иуды и сказал ему тихо, но твёрдо:

– Слушай Меня, Иехуда. В сердце твоём сомнение, и тень страха легла на душу. Но вспомни Авраама, отца народов. Велик был его страх, когда Господь сказал ему: Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение.

Елена уже не могла остановиться. Февральская стужа за окном, неоконченная статья, вся её упорядоченная, разоблачительная жизнь осталась где-то там, за пределами круга света от лампы. Она была здесь. В пыли, в чернилах, в буквах, застывших на пожелтевшей бумаге.

Что подумал Авраам? Разве не ужаснулся он? Разве не дрогнуло сердце его при мысли о жертве? Но он пошёл. Пошёл, потому что верил: Бог верен. И даже если рука его должна была пролить кровь любимого сына, он знал: в замысле Божьем – не смерть, а жизнь.

Авраам не знал, как это будет. Он не видел Ангела, который остановит его руку. Он не слышал ещё обетования: Благословятся в семени твоём все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего. Он шёл в слепой вере – и потому стал отцом веры.

Как Авраам поверил, что Бог может воскресить даже мёртвого, так и ты верь: то, что произойдёт, – не конец, а начало. Смерть будет побеждена. Пророчество исполнится. И через твой шаг, кажущийся отречением, придёт спасение миру.

Помни: Авраам шёл три дня к месту жертвы с Ицхаком. И я буду все время с тобой.

Елена перевернула первые прочитанные листы, покрутила их в пальцах. Они будто были насильно извлечены из переплета, с рваными, потрепанными краями. А дальше, начиналось нечто цельное: текст с небольшим отступом, располагался в верхней части листа, с причудливой буквицы.

Ночь была беспросветной, безлунной. Лишь редкие звёзды, словно затерянные серебряные монеты, проступали сквозь плотную пелену облаков, нависших над городом. Воздух был тяжёл, насыщен запахами пыли, тмина и дыма от вечерних очагов. Где-то внизу, в лабиринте улочек, слышалось редкое блеяние ягнят, приготовленных к Пасхе, – звук, обычно умиротворяющий, но в эту ночь казавшийся тревожным.

Иехуда Искариот шёл быстро, почти бежал, обходя главные дороги. Его сандалии шуршали по каменной мостовой задних переулков, что вели к холму Сион, где высились, подавляя всё вокруг, белые стены дворца первосвященника. Сердце его билось не от усталости, а от странного, лихорадочного возбуждения.

Дворец Каиафы возвышался мрачным силуэтом. Огни горели лишь в нескольких окнах верхнего этажа. Часовые у ворот, закутанные в плащи от ночной сырости, перекинулись парой ленивых слов, увидев одинокую фигуру.

Первосвященник Иосиф Каиафа сидел в кресле с высокой спинкой. Его лицо, умное, аскетичное, с тонкими губами и пронзительными глазами, было непроницаемо. Рядом стояли несколько членов Синедриона: Анна, бывший первосвященник, отец Каиафы, старый лис с потухшим, но всё ещё цепким взглядом; и ещё двое – книжник и фарисей, чьи бороды были тщательно ухожены, а одежды кричали о богатстве. Все они смотрели на вошедшего как на неожиданную, но потенциально полезную диковинку.

– Народ идет за Ним. – первым нарушил молчание Анан, медленно обводя комнату взглядом. – Ходят слухи, что он в Галилеи насытил пять тысяч горстью хлебов и рыб, исцелил слепого у Силоама. Поставил на ноги сына царедворца. Но вместе с чудесами распространяет ессейскими и фарисейскими россказни про «Царство небесное»

Он вздохнул и продолжил более мягко:

Сейчас он в Иерушалаиме. Весь город волнуется. Праздник напоминает об освобождении нашего народа. Многие воспринимают это как знак. Если вспыхнет мятеж, римляне не станут разбираться, кто прав, кто виноват – пострадают простые люди.

—Верно говоришь! – Каиафа слегка наклонил голову. Его пальцы постукивали по ручке кресла. – Мятеж устроят горячие головы и зелоты, погибнут люди, а отвечать придется нам. Этого допустить нельзя. Но схватить его при всех, да еще и в праздник – значит разжечь пламя негодования.

Он помолчал, глядя в окно, где виднелись городские крыши.

– Народ любит Его, многие уважаемые учителя из фарисеев почитают за праведника. Его популярность растёт, и мы опасаемся за будущее Иудеи. Наша задача – защитить людей от возможных последствий. Нужно действовать осторожно, чтобы не навредить ситуации.

– Народ Иудеи на пределе, – продолжил Анан, глядя в огонь лампы. – Все ждут освободителя. Если дойдет до мятежа, Рим жестоко подавит его, а нас обвинят в том, что мы не контролируем ситуацию. Если же власть Рима падёт – зелоты нас не простят. Ждать конца праздника опасно. У меня есть иной вариант.

Шум дверного замка прервал разговор. Охранник суетливо заслонил собой проем приоткрытую дверь, перемолвился с кем-то за порогом и приблизился к Анану.

– Иехуда, ученик Йогошуа Назаретянина к Вам. – поклонился тот

Иуду провели через внутренний двор, вымощенный большими плитами, миновали галерею с арками. В воздухе здесь пахло ладаном и влажным камнем – холодным и бездушным. После чего он зашел в небольшую, но богато обставленную комнату, где стены были украшены коврами с финикийскими узорами, на низком столе стояли серебряные кубки и блюдо с недоеденными фруктами. В комнате горело несколько масляных ламп, и их колеблющийся свет выхватывал из полумрака лица.

Он сделал шаг вперёд. В горле пересохло.

– Как тебя зовут? – учтиво осведомился Анан

– Иехуда

– Есть ли у тебя прозвище?

– Меня называют Искариотом

– Говорят, ты ходишь за Проповедником из Галилеи? – уточнил Анан, и его голос прозвучал мягко

– Да, – учтиво склонил голову Иехуда, – я ученик Иегошуа Назаретянина.

– Для чего же твой учитель смущает народ? – задумчиво, почти про себя, проговорил Каиафа. – Он нарушает Шаббат, бросает вызов учителям, а народ ждёт от него освобождения от Рима. Когда он въезжал в Иерушалайм, люди кричали ему: «Спаси!»

– Мой господин, Коэн Гадоль! Но мой учитель ничего такого не имел в виду! – снова поклонился Иехуда, чувствуя, как холодный пот струится по спине.

– От чего же народ просит у него спасения?

– Мой учитель говорит лишь о спасении Царством Небесным.

– Мальхут шамаим!! Царство небесное!! – с возмущением вставил Анан, – я всегда говорил, учение фарисеев о загробном мире – выдумки, и не сулят людям ничего хорошего.

– Как любят говорить римляне, – продолжил Каиафа, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец, – народ любит зрелища и хлеб. Он дал им и то, и другое. Твой учитель должен быть осмотрительнее. Он вынуждает нас вмешаться.

Иехуда сделал ещё шаг вперёд. Его голос прозвучал громче, резче, чем он желал, сорвавшись с губ против воли.

– Я знаю Его. Знаю, где Он бывает без толпы. Он часто уходит на ночную молитву в Гефсиманию, у подножия Елеонской горы. Там лишь несколько масличных деревьев. И лишь самые близкие ученики бывают с Ним. Каиафа медленно поднял глаза. Они были тёмными и неподвижными, как глубокие колодцы. В комнате воцарилась тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь призрачным потрескиванием светильников.

– И что же ты хочешь за эту информацию? – спросил Каиафа

Иехуда не думал о деньгах… Но слова, которые он готовил, застряли в горле комом:

– Что вы дадите мне? – Тридцать сребреников. Будет достаточно? – произнес Каиафа без интонации. – Сумма небольшая, но знак нашего уважения к твоей осведомлённости.

Иехуда содрогнулся. Но пружина, заведённая им, уже распрямилась, и остановить её было нельзя. Он кивнул, почти неосознанно, движением головы, которое было уже не его.

– Когда настанет удобное время я… я дам знак. Каиафа хотел спросить, что побудило Иуду к такому шагу, но в последний момент промолчал.

Иехуда больше ничего не сказал. Он поклонился и почти выбежал из комнаты, из дворца.

– Никто не должен об этом знать, – тихо произнес Каиафа подходя к Анану.

Анан понимающе кивнул.

Иехуда бежал по тем же переулкам, но теперь казалось, что тени за ним шевелятся, что из каждой арки на него смотрят. Где-то в ветвях заскучала ночная птица, и её крик был похож на предсмертный хрип. Он добежал до ночлега, и упал на лежанку. В голове крутились слова Учителя, обрывки пророчеств, шёпот ветра. Что он натворил? Или… что с ним сотворили?

Мысль была так невыносима, что он стиснул кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

Он сел на колени, и стал молиться. Со всей верой, как это делали иудеи того времени.

Чтобы не разбудить братьев он вышел на улицу. И почувствовал как уверенность крошиться. Сомнения подступают тихой, ядовитой волной.

«А если я ошибся?»

Он видел, как Иешуа в последние дни все чаще уходил в себя. Взгляд Учителя стал отстраненным, прозрачным, будто смотрел не на горы Галилеи, а куда-то сквозь них. Его слова приобрели странную, пугающую остроту: «Душа Моя скорбит смертельно». Он говорил о чаше.

– Безумие ли это? – терзался Иехуда. – Или высшая ясность?

«Прокажённых очищали, мёртвых воскрешали, бесов изгоняли! А не веруете!» – вспомнил он слова Иешуа.

– Почему же я сейчас ничего не чувствую? Почему не знаю, что мне делал – простонал он

Учитель всегда говорил притчами, я никогда не мог поговорить с ним ясно.

Может, и теперь пустота внутри меня этот путь страдания – часть замысла, ещё более непостижимого?

Иехуда начал сомневаться во всем. В себе. В Иешуа. Может быть он ошибается по поводу своего миссианского призвания. Может быть он не тот, за кого себя выдает! В конце концов он тоже человек и может ошибаться… не правильно понимать знаки Бога.

Иехуда вцепился пальцами в волосы. Многотысячные слова Иешуа сказанные ему наедине растворялись в памяти, уменьшались в значимости.

Он завтра переговорит с учителем – решил он, ложась на койку.

Еще раз помолился. И вдруг стало легче тревога отступила. Внезапный порыв ветра, теплый, как дыхание, и ощущение… мира, разливающегося по душе, израненной противоречиями.

Может быть Бог меня испытывает как испытывал Авраама.

Боже чего ты от меня хочешь? Я слаб, зачем ты выбрал меня? – простонал он.

Глава 2

И как Моисей вознёс змию в пустыне, так должно вознесённому быть Сыну Человеческому,

дабы всякий, верующий в Него,

не погиб, но имел жизнь вечную

Иоан. 3, 14–15

Елена протерла глаза, перевернула несколько пустых страниц.

Длинные тени от домов сползали по узким улицам, и в воздухе Ерушалайма, напоённом запахом весенних трав и жареных ягнят, висело предчувствие. Пасхальная луна, круглая и бледная, уже поднималась над Масличной горой, глядя на город холодным, равнодушным оком.

Иешуа остановился на склоне, откуда открывался вид на спящий в сумерках дом. Лицо Его было сосредоточено и печально.

– Пойдите в город, – сказал Он Шимону и Иоханану, и голос Его звучал уставшим, но с необычайной ясностью. – Встретится вам человек, несущий кувшин воды. Последуйте за ним и скажите хозяину дома: «Учитель говорит: время мое близко, где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими?» Он покажет вам большую, устланную горницу; там приготовьте. Возляжем по есейской традиции, Сделайте все тайно, чтобы не привлекать внимание и не смущать народ.

Ученики переглянулись. Всё в этих словах было таинственно: и человек с кувшином (мужская работа, редкая в Иудее), и готовность незнакомого хозяина. Но они не стали спрашивать, видя выражение лица Учителя.

Горница оказалась большой, просторной, прохладной после дневного зноя. Она находилась в верхней части дома, и через высокое, узкое окно был виден кусочек ночного неба, усеянного первыми звёздами. Стены были сложены из тёплого, медового камня, на полу лежали простые, но чистые ковры. В центре стоял низкий стол, вокруг – подушки для возлежания. В воздухе пахло ладаном, свежей лепёшкой и сушёными травами.

Ученики, входя по одному, снимали сандалии, смывали дорожную пыль. Они говорили шёпотом, будто боялись спугнуть торжественность момента. Нервы были натянуты: слухи о первосвященниках, ищущих способа схватить Учителя, уже не были просто слухами. Каждый взгляд, брошенный на дверь, был взглядом настороженным.

Наконец пришёл Иешуа.

С Его приходом тишина в горнице из настороженной стала благоговейной. Он обвёл взглядом учеников – Свою маленькую, хрупкую общину. В Его глазах отражался мягкий свет масляных ламп, но за этим светом была бездонная глубина.

– Очень желал Я есть с вами эту пасху, – произнёс Он

Они возлегли вокруг стола. Ритуал пасхальной трапезы начался: В центре – кость ягненка, зроа, обожжённая на огне, память о пасхальной жертве в Храме. Рядом – горькие травы, марор: хрен и цикорий, чтобы губы и сердце сжимались от горечи рабства. Чаша с солёной водой – слёзы предков. И харосет – густая, тёмная смесь из тертых яблок, орехов, вина и корицы, цветом и консистенцией напоминающая глину, из которой их праотцы лепили египетские кирпичи. Но на вкус она была сладкой – напоминание о том, что даже тяготы обретают смысл в свободе.

Иешуа возлежал, как полагается свободному человеку в ночь Песаха, опираясь на левую руку. Он поднял первую чашу – каддеш, чашу освящения. Благословение над вином прозвучало привычно, но в Его устах обрело новую, звенящую глубину. Рассказ об исходе – вспоминали и переживали заново исход из Египта, становясь не слушателями, а участниками той древней драмы. Но в этот раз всё было иначе. Каждое слово, каждое движение Учителя было исполнено нового, сокровенного смысла. Когда же наступил момент для пресного хлеба, Иешуа взял мацу, благословил её, преломил на части и, подавая ученикам, сказал голосом, от которого у всех защемило сердце:

– Приимите, ешьте. Это есть Тело Моё, которое за вас предаётся.

Тишина стала абсолютной. В горнице было слышно только потрескивание светильников и далёкий лай собак в городе. Они взяли мацу – не простой хлеб с благоговением и ужасом.

Затем Он взял чашу с вином, возблагодарил и подал им:

– Пейте из неё все. Ибо это есть Кровь Моего завета, за многих изливаемая во оставление грехов.

Йоханан, возлежавший у Его груди, почувствовал, как слеза скатилась по его щеке. Это была не просто метафора. Это было завещание. Это была жертва, предлагаемая здесь и сейчас, в этой прохладной горнице, за стенами которой бродила враждебная ночь.

– Говорю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего.

Они пили. Вино было терпким и сладким, но на губах у каждого был привкус грядущей горечи.

И тут, в этот миг высочайшей святости, Иешуа вдруг изменился в лице. Глубокую печаль в Его глазах сменила острая, личная боль. Усталость и напряжение, отразилось на его лице.

– Истинно говорю вам: один из вас предаст Меня.

Слова упали, как нож. Наступила мертвая тишина, а затем её разорвали возгласы смятения и ужаса.

– Не я ли, Учитель? – один за другим, с лицами, искажёнными недоумением и страхом, спрашивали они, приближаясь к Нему.

– Не я ли, Учитель? – с леденящим сердцем в ужасе спросил Иехуда

– Ты сказал – мягко по-отечески ответил Иешуа

Симон, сидевший поодаль, кивнул Йоханану, который был ближе всех: «Спроси, о ком говорит».

Йоханан, дрогнув, припал к груди Иешуа и чуть слышно прошептал: «Господи, кто это?»

Иешуа ответил тихо, так, что слышал только любимый ученик: – Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам.

Он обмакнул кусок в блюдо с уксусом и травами – харосет – жест особой близости, почести, которую оказывают дорогому гостю на пасхальной трапезе. И и протянул Иуде Искариоту, сидевшему совсем рядом. В этот момент что-то изменилось в его душе – нечто, чего он сам до конца не мог понять.

– Что делаешь, делай скорее, а то не успеешь – тихо сказал Он ему.

Никто из других не понял смысла этих слов. Кто-то подумал, что Учитель посылает его купить что-нибудь к празднику или раздать милостыню. Иехуда же принял кусок. Лицо его было как каменная маска, но в глазах, мелькнувших на мгновение, Йоханан увидел адскую смесь решимости, страха и ненависти. Но приняв от Иешуа пасхальный хлеб, Иехуда почувствовал непоколебимую решимость. Не сказав ни слова, Иехуда встал и вышел. А за ним, как заметил Шимон у окна, ушла и последняя заря, поглощённая чёрной бездной.

В отличии от вчерашних сомнений, сегодня он отчетливо слышал голоса внутри себя, которые сводили его с ума. Но он сдерживал их, Иешуа четко сказал: «Что делаешь, делай быстрее» Через десять минут Иехуда забежал в Замок Каиафа.

– Когда? – коротко спросил Каиафа.

– Сегодня ночью, после полуночи, – прошептал Иехуда.

– Отлично, человек Анана будет ждать тебя возле ворот в город, со стороны Гефсимаского сада. Ты должен провести его до Сада, затем вывести к нему Назаретянина – одного.

Иехуда без замедлений кивнул.

Один из слуг, молча стоявший в тени, выступил вперёд. В его руках был небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Он звонко положил его на стол рядом с Иудой. Звук металла о дерево был удивительно громким в тихой комнате.

Иехуда не сразу протянул руку. Он смотрел на мешочек, и в его глазах отражались блики ламп. Потом, движением резким, словно отрывая что-то от себя, он схватил его. Монеты были холодными, тяжёлыми. Он сунул мешочек за пазуху, и тот лег на сердце ледяной, невыносимой тяжестью.

Ночь была тихой и прохладной, с той особой, звенящей тишиной, что нисходит на Иерусалим после шумного дня пасхальных приготовлений. Воздух пах пылью, дымом жертвенных костров и далёким ароматом миндаля, цветущего в Гефсиманской долине.

Иехуда высыпал монеты на ладонь.

Они лежали там, тускло поблёскивая в свете его одинокой лампады. Тридцать кусочков серебра.

Тени становились длиннее, сердце билось сильно, голоса кричали в нем невыносимо, но сейчас он твердо, знал что ему делать. Он не повернул на ту тропу, что вела к храмовым воротам наёмного убийцы. Вместо этого его шаги, твёрдые и мерные, понесли его вдоль массивных стен Храмовой горы, к казармам храмовой стражи. Он шёл не скрываясь. Его видели ночные сторожа у ворот, и они лишь кивали ему.

Тем временем во дворе замка Анан, тесть Каиафы, сидел в кресле из тёмного кедра. Его старые, цепкие пальцы перебирали янтарные чётки. Он не присутствовал во время разговора Каиафа с Иудой, но ждал исхода.

– Господин, – слуга почтительно склонился. – Человек не пришёл. Наемник ждёт, но сигнала нет.

Анан перестал перебирать чётки. Его тонкие губы сжались. – Не пришёл? Может, испугался? Или… передумал?

– Не знаю, господин. Он вышел от первосвященника и ушёл в сторону Храма, а не в город.