И если я ещё ничего
То он, скорее всего, полный мудак
Когда мы делаем любовь
Я чувствую за нами следят
А когда я пытаюсь отсюда уйти
Такси каждый раз привозит меня назад
Другой человек в моей голове
Называй меня Марк
И если он – ещё ничего
То я, скорее всего, последний мудак
Когда жил с родителями, на стене в моей комнате висела карта Северо-Запада России. Ленинградская область, Карелия, Архангельская, Мурманская и Вологодская области. Рядом с Онегой нашёл тогда на карте реку Другая – и решил туда рано или поздно попасть. Не та река, и не эта – а другая. В библиотеке имени Ломоносова в справочнике по Карелии было написано, что на вепсском языке эта река называется – «Тойцейокки» – или – сокращённо «Тойцег». Река Другая. Другая река. Пусть река называется. Тот самый человек, который курит сигарету как-бы не по-настоящему – и совсем не умеет слушать музыку – и не занимается любовью; в лучшем случае – сексом. Приятно познакомиться, вот я, к примеру, Тойцег. А тебя как зовут?
Марк
«Вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою»
Евангелие от Марка 1 глава
Меня зовут Марк, и я (наверное) алкоголик. Пока не очень заметно, если смотрю в зеркало после семи, когда вернулся с репетиции. Но к четырём всё-таки становится сложно, если не выпить. В больнице было проще. В больнице завтрак-процедуры-обед-процедуры-ужин-сон – и цель – выписаться через пару недель. Только непонятно, что делать, когда поправился и выписался. В поте лица своего добывать хлеб свой. В меру сил своих спасать мир, как Брюс Уиллис. Метаболизировать. Здесь же можно просто поправиться чем-нибудь до 16:00. Обезьяны, когда ели прокисшие фрукты, знали, что делали. Не представляю, как у других, но после 16:00, когда я открываю бутылку, например, пива – всё меняется.
Я – музыкант, и играю на саксофоне в барах. Начал пить три года назад, в мае, после случая на крыше. Праздновали День Рождения одноклассницы (зачем меня позвали, не знаю), и через пару часов прослушивания разговоров людей за тридцать о том, сколько машин должно быть в семье – и кто куда полетит следующим летом; я сказал, что мне срочно нужно идти. Именинница дала мне с собой бутылку кислого африканского вина с попугаем на этикетке, я поднялся на пятый этаж, где был ход на чердак – и вылез на крышу пить вино и смотреть закат. Когда вино кончилось, были уже сумерки. Мне было бы неловко, если бы встретил кого-нибудь из празднующих на лестнице, и я решил спуститься через другую лестницу. Для этого нужно было пройти по неогороженной кромке крыши к следующему слуховому окну, всего пару метров; я встал на четвереньки (страшно всё-таки) и пошёл. Жестяной лист оказался не прибит к стропилам, я даже не успел осознать, что произошло. Я падал. Время замедлилось, я как будто бы нырнул в наполненный водой колодец двора. Когда я доплыл до третьего этажа, воздух начал толкать меня вверх. Жестяной лист продолжил падать и загрохотал внизу. Я поднялся обратно до пятого этажа и остановился. Это было как во сне. Я поплыл по-лягушачьи в сторону крыши. Я приземлился на крышу. Ноги дрожали. Оказалось, что если слегка подпрыгнуть и помахать руками, можно взлететь. Прыгать вниз я не решился. Я не понимал, что происходит. Сон? Острый психоз? Я спустился по лестнице и пошёл домой. Я был изрядно пьян. На следующее утро, по дороге на работу, я попробовал подпрыгнуть и полететь. У меня не получилось. Я понял, что мне нужно к врачу. После работы я позвонил той самой однокласснице – у неё папа работал в Бехтерева, в психиатрии. Договорились на конец недели. Я спустился в паб на первом этаже моего дома – и взял пинту пива. Когда я вышел покурить и подпрыгнул, я полетел. У входа в паб никого не было. Я не понимал, лечу я на самом деле – или это только в моей голове. Так я начал пить.
Я лечу по ночному городу
Я смотрю в окошки темные
Я такой же, как ты, но с крыльями
И немного похожий на ангела
Ты не спишь, ты куришь в форточку
Может быть, у тебя бессонница
Ты не можешь спать в темной комнате
И не хочешь включать электричество
Я возьму луну за руку
Я приведу ее тебе в окно
Я возьму луну за руку
Я приведу ее тебе в окно
Спи, baby
Бай, бай…
Галоперидол
«Заведующая отделением психиатрии выслушала мою длинную речь о невозможности дать определение нормы и сказала, что для неё норма – это когда человек не пытается нанести вред окружающим и себе»
Халат у доктора был – помятый, да и сам доктор, похоже, вчера тоже вчера перебрал. После вечных психиатрических спектаклей с выбором стула – «скажите, а почему вы сели рядом с моим столом, а не на диван?» – доктор меня выслушал. Вертит биковскую ручку в пальцах, пожелтевших от никотина. «Можете сейчас полететь?» – «Нет». Я чувствовал себя глупо. Ещё перед кабинетом – что я буду рассказывать? Что – «когда я выпиваю, мне кажется, что я могу летать/летаю?» Хорошо ещё, что врач – знакомый знакомого. «Не думаю, что буду пытаться откуда-нибудь прыгнуть». «В клинику ложиться не думаю». «Таблетки принимать буду». «Не представляет опасности для себя и окружающих».
Вечером.
Таблетка растворяется на языке, горечь ползёт по нёбу, язык немеет. Я сижу в кресле, за окном садится солнце, поднимается туман. Я представляю доктора, как он вернулся домой. Живёт он, наверное, где-нибудь в Автово, в двухэтажных домиках, которые построили пленные немцы. Двор, детская площадка, сирень. Вечерние звуки с детской площадки, гудки, лай собаки. Доктор тоже закрывает глаза – но вряд ли он думает обо мне. Виски он пьёт, из стакана, со льдом из холодильника, маленькими глотками. Курит. Точно курит. Выдыхает дым, от этого у меня и туман. Не буду думать о докторе. Смотрю на туман, темнеет, зажигаются фонари, окна в доме напротив, окна гаснут, потом гаснут и фонари. Я попытался встать только когда нога совсем затекла – и боль стала мешать спокойно думать туман и рассветные облака. Я упал с кресла и пополз на кухню. Только когда я закурил сигарету и выпустил дым, туман рассеялся – и я смог встать.
Я решил, что таблетки принимать всё-таки не буду.
Туда, куда идут все поезда
Туда, где ты лежишь, закрыв глаза
Там, где молчит мой чёрный телефон
И летний ветер навевает сон
Там доктор курит и глядит в окно
А за окном играют в домино
А за окном играют в дурака
Гудят машины и течёт река
Но доктор знает, что лекарства нет
Что то, что написал в рецепте – бред
Не нужно ни лекарств, ни поездов
И сам он болен, пациент – здоров
Гремит кастрюлей за стеной сосед
Он не со зла, готовит свой обед