banner banner banner
Галактика Ломброзо или Теория «человека преступного»
Галактика Ломброзо или Теория «человека преступного»
Оценить:
 Рейтинг: 0

Галактика Ломброзо или Теория «человека преступного»

Дэниэл Пик (Daniel Pick, 1989: 111) считает, что это соответствует телеологическому упрощению классических антирасистских авторов, таких как Гулд, Розе и Моссе (Gould, Rose и Mosse), которые смогли выявить ужасы расизма в теориях ЧЛ. Джон Дики (John Dickie, 1999a-b) пришел примерно к тем же выводам, что и я: когда занимаешься вопросами расы и расизма, критиковать и отрицать становится куда важнее, чем пытаться понять. Как отмечает еще и Делия Фригесси (Delia Frigessi, 2003: 390–394), в подробной и деликатной критике интерпретации Моссе, печать одного из отцова научного расизма – возможно, тягчайшее обвинение теорий ЧЛ. Подавляющее большинство тех, кто это заявляет, никогда не читало его труды. Кто-то прочел пару вырванных из контекста фраз или слышал о нескольких эпизодах или узнал анекдот о знаменитой затылочной вмятине Виллеллы. Самой жесткой выглядит оценка того же Моссе, рассматривающего ЧЛ как предшественника «окончательного решения», чему не верил Фригесси: «Поскольку нацисты считали евреев такими же дегенератами, как и преступников, то определение преступности, данное Ломброзо, стало частью окончательного решения еврейского вопроса» (Mosse 1992: 94). Пик, напротив, показывает в более умеренном ключе, как методы и сферы интересов ЧЛ оказывали важное влияние на таких авторов, как Золя, Конрад, Толстой, Стокер и Нордау – последний посвятил ЧЛ классический Entartung[42 - Стоит отметить, что в области расового вопроса ПМ двигался в противоположном ЧЛ направлении, сформировавшемся в атмосфере универсализма времен Рисорджименто, но постепенно сдвигавшемся в сторону криспианского национализма. Никола Лабанка (Nicola Labanca, 2002) отлично объяснил, как Берлинская конференция, ставшая как эпохальным историческим фактом, так и культурным феноменом, поспособствовала приобщению ПМ к расовой теории. Вместе с географом Негри (Negri) они были делегированы туда в качестве наблюдателей. Он вернулся с конференции поклонником колониализма и полагал, что колониальная миссия могла бы послужить возрождению Италии. Интересно еще почитать, какие другие ученые-социологи присутствовали на Конференции и в чем состояло их участие (Gavin e Betley 1972). Вдобавок, после десятилетней критики чрезмерного использования термина «раса» и понятия «арийской расы», ПМ в последние годы жизни начал резко критиковать антирасистский гуманизм книги Жана Фино о расовых предрассудках (Chiozzi 2002).].

Следует здесь добавить, что расовый вопрос, эмиграция из Италии (особенно профессионалов и преимущественно молодых интеллектуалов), африканский вопрос и империализм – неотъемлемые части жизни и трудов не только ЧЛ, но и всех активных участников Позитивистской школы. Особый случай – история Гульельмо Ферреро (здесь и далее ГФ), который пережил глубокие изменения. В юности его интерес к Африке зародился после чудовищного разгрома итальянской армии в Адуа, в 1986 году, послужившего основой для серьезного коллективного кризиса молодежи (Raditza 1939). Он даже написал роман «Пот и кровь. Последние варвары», опубликованный в 1930 году; его действие происходило в Адуа. В те годы молодости он еще верил в расовую теорию, это отражено в параграфе «Молодая Европа» об англосаксонской расе, все еще якобы дикой, а потому не размягченной, как латиняне (Ferrero 1897). Позднее, уже в изгнании в Женеве, он стал антирасистом (см. пролог к антирасистскому манифесту, опубликованному им в 1933 году), хотя еще в 1930 году написал книгу с расистскими нотками об африканцах (Ferrero 1930). Для Ферреро, как и для многих его современников, в большинстве антифашистов, 30-е годы стали к тому же и годами перехода к антирасизму. Расовые теории в этой среде моментально вошли в кризис не только благодаря открытию гематологии и дальнейшему развитию генетики, исследовавшей биологическое значение фенотипа, но и благодаря экстремальному и безумному использованию нацистами концепции расы. Также поспособствовало как традиционное отношение к Другому, не-белому, в колониях и маргинальных классах, так и жестокое обвинение целых групп, «рас» и «подрас», считавшихся ранее неотъемлемой частью национальной буржуазии, особенно евреев. Жестокий и античеловеческий характер нацистского расизма сделал его особенно неприемлемым для этих кругов[43 - В те же годы кубинский главный герой «Галактики Ломброзо» Фернандо Ортис опубликовал антирасистский манифест «El enga?o de la raza». Согласно некоторым авторам, с этого момента Ортис отказался от принципов Позитивистской школы; другие же авторы уверены, что в следующей фазе жизни Ортис продолжал испытывать влияние школы (Palmiе 2010). Аналогичные изменения происходили и с Артуром Рамосом, великим эпигоном Нины, в те же годы отдалившимся от фашистских течений в антропологии, так как она стала ближе к культурологии. Важно подчеркнуть, что в период между XIX и XX веками вера в существование расы была вполне канонической, но в 1930-е годы, в ставших более институционализированными социальных науках, каноническим стало отношение «резко против».]. То же неприятие расизма, усиленное отказом от клятв верности фашизму, опытом изгнания и взаимодействием с расистским законодательством, ярко проявилось в 30-е годы у Марио Каррара[46 - Марио Каррара / Mario Carrara (1866–1937) – итальянский интеллектуал, криминалист, врач; входил в число тех 15 итальянских ученых, которые отказались принести клятву на верность фашизму; был уволен, арестован.] и Джины и Паолы Ломброзо, жен ГФ и того же Каррары соответственно.

Ломброзо, Африка и африканцы

Африка и африканцы, как место и тема для дискуссий, стали неотъемлемой частью размышлений Ломброзо, точно так же, как и частью социальных исканий значительной части Европы. Европейские образы «черного континента» и его обитателей влияли на форму, которую бразильские, кубинские и латиноамериканские интеллектуалы придавали «качествам» собственных народов, поскольку они в значительной степени представляли собой потомков африканцев и метисов белых с африканцами или индейцев с африканцами. Как проблема воспринимался факт, что не только внешний вид этих групп населения, но и их повседневная жизнь, привычки и психология считались африканскими по происхождению. Подобное поведение воспринималось как особенно заметное в религиозности, музыке, культурах питания и труда, уличной культуре, манере одеваться, отмечать праздники и устраивать карнавалы. Таким образом, одной из основных социальных проблем для интеллектуальных элит Бразилии в период между 1889 годом и 20-ми годами прошлого века стала чрезмерная «африканистость» городов. Их следовало бы подвергнуть «гигиенической» и «западной» обработке: удалить или сокрыть центры, которые можно было бы назвать «маленькими Афричками»[44 - О необходимости деафриканизации бразильских городов, как способе воплотить в жизнь слоган «Порядок и Прогресс», написано множество исследований (наиболее известны Borges 1993 и Albuquerque 2009).]. Как уже упоминалось и как мы увидим позже, значительный вклад в популяризацию идей Ломброзо в этой части света внесли как его любознательность, интерес к физиогномике, мимике, чертам поведения и психики, так и эклектичное использование концепций атавизма и врожденной склонности к криминалу. Эти интересы и концепции в Бразилии быстро превратились в инструменты дискурса части интеллектуальных элит о качестве бразильского народа, несшего в себе африканские черты.

Сегодня, если уж в недавних реконструкциях жизни и творчества ЧЛ, опубликованных по случаю его столетия, в 2009 году, Латинская Америка не получила должного места, вполне ею заслуженного, то что уж говорить об африканском континенте. На самом деле мы очень мало знаем об эволюции взглядов Ломброзо на Африку. Также мало известно о том, как и в какой степени Ломброзо был согласен с типичным образом Африки, распространенном в конце XIX века; о том, насколько эти мысли воздействовали на восприятие африканцев первым поколением колонистов и/или этнографов; о том, что Джордж Стокинг определял как «этнографическая чувствительность», как непосредственно в Африке, так и в разных странах Латинской Америки.

Европейские расовые теории конца XIX – начала XX веков определялись в заметной степени спорами, возникшими вокруг Берлинской конференции (1884–1885), важной вехи расовой мысли, особенно связанной с ситуацией в Африке. Конференция определила расовую географию мира, согласно которой всякий континент или регион существовал не только во взаимодействии с другими, как макроформа коллективной идентичности, но и закрепила новую иерархию наций в соответствии с критериями прогресса, вырождения и упадка. Континенты в этой географии были соединены между собой чем-то вроде цепи зеркал. Европа существовала не только как функция Африки и Азии, с которой ощущала больше связанной направлением прогресса, но и Нового Света, противопоставлявшего себя старому (и вырождающемуся) континенту. Эти представления проецировались на географические карты, где каждому континенту соответствовала своя идеальная раса: белые в Европе, черные в Африке, желтые в Азии и индейцы в Америке. В точности, как на климатических картах – земли умеренного климата, цветом розовые или зеленые; Африка, континент с жарким климатом, выкрашена в черный или темно-коричневый; Азия – желтая, а Америка – красная. Африка виделась противоположностью прогрессу, обе Америки (и иногда Океания) казались землями будущего, местом эксперимента и новой социальной и расовой инженерии. На Севере она чем-то напоминала Англию, населенную преимущественно ариями, а на Юге более родственными землям «латинян». Новая гео-расовая иерархия создавала свой расовый габитус – чаще всего с расистским уклоном – являвшийся следствием того, что Эрик Хобсбаум (1987) назвал «веком империи», периодом, длившимся приблизительно от поражения французов при Седане до убийства австрийского эрцгерцога Фердинанда в Сараево. Берлинская конференция изменила также и поведение первых итальянских антропологов: некоторые были взволнованы и отправились в миссию в колонии (таков был случай ПМ); другие увидели в расцвете колониализма триумф британской империи и способ отвлечь внимание от национальных социальных проблем; третьи, признавая возражения, присоединились к оппозиции жестокости колониализма как такового. Ломброзо колебался между двумя этими последними группами, не без определенной доли лицемерия.

На самом деле Африка, впрямую, но прежде всего, косвенно, прочно вошла в жизнь ЧЛ. Он взрослел в период империй и пытался создать науку, созвучную времени, а еще больше – идее прогресса, он бы хотел превратить Италию в одну из Великих наций. Кроме того, его заметно мучил вопрос определения примитива, что замечательно показал Торговник (Torgovnick, 1990) – скорее как проблема, в меньшей степени как решение задач западной культуры, что задолго предвосхитило течение примитивистов первого десятилетия XX века. Согласно ЧЛ, предшественника Фрейда, примитив находился у нас внутри, в наших атавистических формах и поведении, периодически проявлялся во всех людях и особенно сильно и опасно в малочисленной группе, названной им «прирожденные преступники». Ему казалось, что континентом, на котором могло бы проживать подобное население, была Африка. ЧЛ полагал, что Южная Америка составляла часть так называемого Нового Света – будущего, которое в один прекрасный день могло наступить и для итальянцев. Континент стал бы тем, чем Австралия и Соединенные штаты были для англичан, важной частью картины мира, интерпретатором которого он так стремился быть. Если в Африке можно было найти следы прошлого, то почему бы в Америке не пытаться увидеть черты будущего человеческого вида. Сегодня мы можем прийти к заключению, что это были зеркальные отражения, и что Старый Свет не мог существовать без своей противоположности, Нового Света[45 - Существуют и другие географические контексты, находящиеся в оппозиции друг другу с социальной, культурной и расовой точки зрения. Как отлично демонстрирует Жоао Ферес (Jo?o Feres, 2010), Латинская Америка не может существовать без Северной – нелатинской.]. Также для ЧЛ интеллектуальный статус африканского и американского континентов выглядел совершенно иначе, так же, как и типы экспериментов и исследований, которые могли и должны были реализоваться на каждом из континентов[46 - Стоит добавить, что несмотря на то, что и Португалия, и Италия старались неоднократно, в разные моменты истории XIX и XX веков воплотить проекты заселения африканских колоний как государством, так и частными предприятиями, в Америку и Австралию люди эмигрировали чаще и активнее; эмиграция более спонтанная или излишняя в некоторые моменты, как, например, в период фашизма или диктатуры Салазара в Португалии, была направлена против государства, и это служило препятствием для увеличения штыков в армии и/или численности населения в колониях (Gon?alves 2011).].

В те годы Африка, в особенности некоторые ее зоны, составляла часть международной карты, на которой вырисовывалось будущее Италии. В период с 1887 года, начиная с капитуляции итальянских отрядов в Догали, и вплоть до аннексии Ливии в 1912 году и вступления в первую мировую войну, все итальянские партии и политические группировки вынужнены занять определенную позицию по трем взаимосвязанным вопросам: население, эмиграция и колонизация или империализм. В это же время, особенно в 1911–1914 годах, многие социалисты сместились в сторону национализма, а позднее и фашизма (Rainero 1971, Proglio 2016).

Стоит посмотреть, как африканцы, названные «расой», и африканский континент как геополитический контекст, представлены в трудах ЧЛ. Интересно понаблюдать, каким образом подобное восприятие африканцев и африканского континента со стороны ЧЛ и его школы в результате повлияли на теорию колонизации и европейского доминирования в Африке. Мы убедимся в дальнейшем, что в самом начале XX века[47 - Другие статьи Ломброзо по этой теме можно найти в Gazzetta del Popolo («Народная газета») от 22 марта 1899 года, в них он выступает против экспедиции в Китай, и в книге «Актуальный момент» (Il momento attuale,1906), сохраняющей роль лучшего сборника политических текстов ЧЛ. В последнюю включены самые важные публицистические статьи о Китае, Абиссинии, Южной Африке, о соперничестве с Турцией и, наконец, эссе «Индустриализм и современный империализм». К сожалению, прекрасное собрание трудов ЧЛ, составленное Делией Фригесси (1989) не содержит термина «колониализм» в оглавлении. Некоторые сведения о связях Ломброзо с Африкой можно найти в XVII и XVIII главах его биографии под редакцией Бульферетти (Bulferetti, 1975).] они сказались не только на итальянском колониализме, но и на португальском стиле колонизации и на африканских исследованиях первого поколения ученых. ЧЛ поддерживал с Африкой сложные связи, находившиеся постоянно в состоянии развития. Первые ссылки на Африку и африканцев можно найти в брошюре «Белый человек и цветной человек», полной явно расистских формулировок. ЧЛ был знаком с историей «Готтентотской Венеры» Саарти Баартман[47 - Саарти Баартман (около 1790–1815) – представительница народа готтентотов, привезенная в Европу из Южной Африки в начале XIX века: ее возили по городам как диковинное животное из-за больших ягодиц и непривычного облика. С нее началось отвратительное развлечение – человеческие зоопарки.] благодаря записям Кювье[48 - Жорж де Кювье / Jean Lеopold Nicolas Frеdеric Cuvier (1769–1832) – французский естествоиспытатель, натуралист, один из основателей сравнительной анатомии и палеонтологии.], рассказывавшего о ней в журнале АР при описании атавизма, как возврата к примитивному состоянию. В 1985 году Ломброзо вместе с Каррара опубликовали небольшое эссе о черепах абиссинских преступников (Lombroso и Carrara 1895), у которых не было никаких признаков криминального атавизма, поскольку он не проявляется у дикарей.

В следующем году в АР появилась другая статья, написанная Каррара, «Заметки к антропологии племени динка», в которой он комментировал свои замеры параметров и анатомико-психологические исследования пяти представителей племени динка. Они прибыли на Национальную выставку в Турине, куда попали в составе нескольких человеческих зоопарков, разъезжавших по Европе. Приведу цитату оттуда: «Динка можно назвать самыми черными из чернокожих […], при динамометрическом воздействии их физиономия становится весьма свирепой […], они хорошо переносят ботинки на ногах […], имеют быстрые рефлексы […], у них цепкие ступни и острые рефлексы […], пальцы у них длинные […], как у наших карманников, что характерно для болотных людей […], непропорционально длинные бедра […] как у болотных птиц [возможно среди них часто встречаются левши и они страдают плоскостопием], а та же самая леворукость и плоскостопие присущи, как мы знаем, преступникам […], что же касается интеллекта […], то многочисленные замеры показали, что у лишенных культуры черных рас наблюдается большая быстрота реакции, чем у цивилизованных рас […], их эстетика абсолютно примитивна […], хотя в украшениях присутствует некоторое тщеславие […], явная способность использовать деньги, хотя сделанный выбор выявляет тотальное отсутствие понятий ценности и полезности» (Lombroso e Carrara 1896: 9-21). Кроме того, динка якобы проявляли «неспособность к регулярной работе и импульсивность […], что лежит обычно в основе преступности […], что позволяет предположить, с большой долей уверенности, сходство между дикарями и преступниками» (там же: 23). Несмотря на расистские комментарии, Ломброзо и Каррара отметили, что в среде динка институт семьи пользовался уважением и был стабилен (там же: 22). В конце концов они пришли к выводу, с оттенком предположения, что труд может и дикаря превратить в человека: «В этих случаях атавизм выражается в инстинктивной инерции и апатии, неспособности к стабильному и плодотворному труду, импульсивности, инстинктах, органичных и врожденных, а потому неустранимых у криминальной личности, и исчезнувших в дикой природе под пытками рабства». Фундаментальной причиной обретения обществом морали была привычка к регулярной и методичной работе: самым эффективным отбором был тот, что Ферреро называл «рабочий отбор» (там же: 24). Другими словами, методичная работа, по мнению авторов, была способна улучшить расу[48 - О психиатрии в контексте середины века итальянского колониализма можно прочесть интересные факты в тезисах к диссертации Скарфоне (Scarfone, 2014).]. Эти исследования показали, что ЧЛ повторял, скорее в канонической форме, методы физической антропологии своей эпохи, те, что ввели в науку и сделали практически обыденными Кювье и его последователи. Суть заключалась в том, чтобы использовать присутствие не-европейцев на выставках, в передвижных экспозициях и человеческих зоопарках для измерений и различных экспериментов[49 - Информацию по этой теме можно найти у Перотти (Perotti, 1999: 90–94)]. ЧЛ и его страсть к коллекционированию были созвучны эпохе выставок и человеческих зоопарков. Дневник, обнаруженный совсем недавно Эммануэлем Д’Антонио в одном из архивов Израиля, показывает, что ЧЛ в 1978 году посетил Универсальную выставку в Париже, и зарисовал выставленные африканские артефакты. Он принимал участие в выставке 1884 года в Турине, а когда Католическая миссия решила в 1898 году организовать выставку своих проектов, написал письмо мэру Турина с предложением выкупить экспонаты. Увы, этого не случилось.

Изображения трех представителей племени динка, принимавших участие в Национальной выставке в Турине в 1891 году. Они были опубликованы в статье «Заметки к антропологии племени динка» (Contributo all’antropologia dei Dinka), AP 1896 г., стр. 349–363. По порядку: Ошуль, женщина 18 лет, племя Авелан; Ачкуни, мужчина 50 лет, племя Абвелан; Элоэ, женщина 25 лет, племя Бек. Источник: Архив музея криминальной антропологии «Чезаре Ломброзо», Туринский университет. Местонахождение: IT SMAUT Museo Lombroso 1040.

ЧЛ косвенно вдохновил исследования Африки, если и не по противоположным, то по находящимся в конфронтации направлениям. С одной стороны, его труды воздействовали на так называемое «поколение 1985» в Португалии, проект «аборигенов», предполагавший, в соответствии с догмой позитивистской школы, особую юриспруденцию для слабо цивилизованных народов. Это была перспектива, сильно повлиявшая на Нину Родригеса, искавшего тип законодательства, которое можно было бы внедрить среди чернокожих бразильцев после отмены рабства в 1888 году. Их инфантилизм и наивность якобы заслуживали особых юридических процедур и особого кодекса (Nina Rodrigues 1895). Повлияла она и на португальский контекст. Вероятно, португальский политик и мыслитель Антонио Энеш (1848–1901), создатель теории коренного народа, лично познакомился с ЧЛ и Энрико Ферри и, несомненно, читал их сочинения. Не впрямую Ломброзо оказал сильное влияние на развитие этнографической точности первых антропологических исследований Африки, активно использовавших физиогномику и интересовавшихся морфологией и изучением тел (татуаж, насечки на коже, специфические увечья или жесты). Значительная часть возможного влияния ЧЛ на первые исследования африканской культуры была обязана существованием активности его музея, создавшего выставочный модуль различных форм отклонений. Этот модуль был подхвачен другими музеями и выставками визуальной культуры: гравюры, объекты для украшения дома и т. п. Татуировки, выражения лиц и телесные формы стали инструментами для каталогизации Другого. Было бы важно идентифицировать в деталях, как эта визуальная культура, распространенная сначала в Италии среди разных местных культур, потом стала популярна и была взята на вооружение исследователями и составителями каталогов Африки. Говоря словами Фредерика Купера и Энн Столер, подобная визуализация стала «открытием» Африки для культуры европейских массмедиа той эпохи, побочным продуктом европейской цивилизации, отразившимся на образе социальной науки в Италии.

Эти записи и комментарии демонстрируют всю сложность и противоречивость ломброзианской мысли о «дикарях». Они связаны с пацифистским и антиколониалистским дискурсом (Girardi 2016: 41–44), для которого требуется быть «не связанным ни с кем, но другом каждому (цитата оттуда же: 119). Война, по мнению ЧЛ, была формой атавизма, милитаризм – ее «дикарским» проявлением (там же: 179–193). Ключевым годом, годом Адуа[49 - Сражение 1 марта 1896 года при Адуа стало решающим сражением Итало-эфиопской войны 1895–1896 годов. Итальянские войска потерпели поражение, и война закончилась. В марте 1896 года был подписан мирный договор, предоставивший Эфиопии суверенитет.], стал 1896 год. ЧЛ опубликовал в издании Critica Sociale заметки с антиимпериалистическим подтекстом (в номерах от 1 июля и 16 августа), начал сотрудничать с новым изданием Avanti!, опубликовав в нем статью о психологии африканистов (30 декабря 1896 года). Как и другие социалисты, он занял позицию против любого итальянского колониализма и милитаризма и использовал все более жесткий стиль в статьях по мере поражений Италии в Догали, потом Макалле и в Адуа. В книге 1903 года «Современный момент» (Il momento attuale) ЧЛ писал о Триполитании и Китае, споря с Криспи[50 - Франческо Криспи / Francesco Crispi (1818–1901) – итальянский политик и государственный деятель, дважды возглавлял кабинет министров Италии.] и его авторитаризмом и колониализмом: «Правда в том, что все теории, взятые за основу для колониальных завоеваний, особенно в Африке, лживы» (Lombroso 1903a: 196). Однако стоит отметить, что книга хоть и включала значительную часть его статей об Африке и колониализме, когда-то уже опубликованных в различных газетах и журналах, но далеко не все. Его «нет» по сути было изоляционистским и консервативным антиколониализмом. Такие взгляды были распространены в Италии, в значительной части под эгидой Католической церкви, то же самое наблюдалось в Португалии (Thomaz 2002) и Франции (Girardet 1987)[50 - Я благодарю Омара Томаса (Omar Thomaz) за его предложения по этому вопросу.]. На самом деле ЧЛ поддерживал идею об абсолютной бессмысленности колониализма. Также он был против ливийской операции потому, что это означало вражду с мусульманским миром, серьезным коммерческим партнером Италии, «как во времена Венеции» (Lombroso 1903a: 250): «это еще потому уместно, что значительная часть страны, протестуя, может научить правительство правильно работать, прежде чем беда окажется непоправимой» (там же: 253). Он упрекал Италию в агрессии, безразличии к попиранию других национальных чаяний, игнорированию ненависти, которую Италия традиционно должна была испытывать к угнетателям. Это отношение, похоже, было подтверждено Джиной Ломброзо в ее биографии отца (1921: 331): «ближе к 1896 году Ломброзо, забыв про многие другие вопросы, увлекся всецело Африкой, против завоевания которой он так упорно всегда выступал».

Как и другие мыслители эпохи, как консерваторы, так и радикалы и социалисты[51 - Информацию можно найти в переписке Моска (G. Mosca) и Ферреро (G. Ferrero) по поводу буров (Mongardini 1980: 109–110).], ЧЛ выступил в защиту буров в войне против англичан в Южной Африке. Буры, по мнению Ломброзо, могли бы стать прототипом настоящей селекционной расы (Lombroso 1903a: 258), в которой выживало бы только лучшее, которая бы подтвердила, что «смешение рас и свобода в зарождающемся государстве являются величайшими производителями цивилизации» (там же: 277). «Буры имели структуру правления, соответствующую их характеру, их расе» (там же: 260). Для ЧЛ «раса» и «характер» – практически синонимы. Поддержка буров обуславливалась не только тем, что они были «новой расой метисов»[52 - Концентрируясь на расовом смешении и африканскости буров, ЧЛ дистанцировался от современных ему теорий бурского национализма, выдвигавшихся Абрахамом де Койпером / Abraham de Kuyper и Паулем Крюгером / Paul Kruger, которые, наоборот, видели в бурах чистоту крови, избранный богом, высший народ, результат развития, обособленного от контакта с иными расами.] и стремились к республиканской форме правления, но и тем, что в значительной части являлись оппозицией принципам англичан. Последних воспринимали некой новой великой империей, стремившейся подчинить себе и латинские народы. ЧЛ, как и многие другие в те времена, испытывал сильное отвращение к Англии: «против империалистического бреда Англии не было достаточно партии: поскольку экономическое благополучие и знания высших классов противостояли любому социальному возмущению и даже не давали ощутить потребность в нем; олигархическая и монархическая структуры являются естественным союзником воинствующего империализма» (там же: 279). Кроме того, вскоре после испано-американской войны 1898 года, принесшей североамериканскую оккупацию Порто-Рико, Кубы и Филиппин, в 1906 году вместе с другими интеллектуалами «латиноязычных» стран Ломброзо выступил против нового государственного колониализма и в защиту латиноамериканской конфедерации[53 - Присоединившись к петиции в защиту латиноамериканской конфедерации, созданной испанским издательством El Mundo Latino, ЧЛ заявил: «Очень трудно сформулировать окончательное решение по вопросу подобной природы. Поэтому не стоит слишком надеяться, что теоретические заключения легко будет воплотить в действительность. Конечно, Соединенные штаты Латинской Америки превратили бы могущественные государства в слабые; рост их авторитета предотвратил бы многие военные угрозы, ставшие настоящей чумой латиноамериканских государств. Прежде всего, это защитило бы их от вторжения и подавляющего влияния Северной Америки. Мы не должны забывать, как произошли завоевание Филиппин и покорение Кубы. Кто знает, возникает ли диктаторский режим в результате вырождения избытка богатства и власти, сопровождающегося упадком, у некоего народа. Стремление северных американцев засевероамериканить всю Америку – наятоящая опасность для Южной Америки. Но видели ли греческие республики опасность вторжения македонцев? Будучи предупреждены Демосфеном, смогли бы они его избежать? Нет. Они верили, что смогут отбиться от завоевателей одна за другой, когда настанет очередь, но были обмануты и разъединены, покорены общему врагу завоевателем, и сдались. То же самое может случиться и с латиноамериканскими республиками, если они не объединятся одним из трех предложенных способов» (Lombroso 1906).]. Если в прошлом он восхищался то Великобританией, то Соединенными штатами, как примерами открытого и динамичного общества, то теперь его пугало империалистическое высокомерие.

Во многих антиколониальных статьях ЧЛ просматривается ожидание определенного культурного релятивизма. Он считал, что попытка навязать западную культуру неевропейским народам, например, китайцам или мексиканцам, несправедлива и, кроме того, не сработает. И добавлял буквально, что колониализм отказывал другим народам в том же самом, в чем так долго было отказано и самим итальянцам: в том, что сегодня назвали бы правом на самоопределение. ЧЛ был не одинок в антиколониализме, с ним чувствовало солидарность левое социалистическое движение, а правые социалисты даже задумали создать итальянские рабочие кооперативы на африканских землях. С ним согласились и выдающиеся деятели искусства того времени: к примеру, поэт Джосуэ Кардуччи, отказавшийся писать текст в честь павших в сражении при Догали итальянских бойцов для мемориальной доски в Риме. Он заявил: «Абиссинцы сражаются с завоевателями […] в несправедливой войне; и у абиссинцев есть все основания отталкивать нас, как мы отталкивали и отталкиваем австрийцев» (у Rainero 1971: 160)[54 - Вскоре после смерти Ломброзо в 1909 году началось ужесточение итальянской колониальной политики. В 1911 году отмечалось пятидесятилетие Королевства Италии, и началась война в Ливии. Джолитти (премьер-министр Итальянского королевства) заявил, что «Италия, такая как она сегодня, нам не нравится», и что для сплочения нации необходимо кровопролитие (Baioni 1994: 150). Сципио Сигеле (1911) хвалил итальянский империализм как способ избежать ограничений, наложенных Австрией и другими европейскими нациями на Италию, достичь большего международного престижа (в противовес микромании, распространяемой Швейцарией, согласиться, что великая нация обязана быть империалистической: граждане Италии были бы уважаемыми в мире гражданами, если бы их флаг имел тот же вес, что германский или британский). При этом он утверждал, что критика империализма была вызвана поражением при Адуа, а не возникла сама по себе: «представим, что бы было, если бы мы при Адуа одержали победу», – писал Сигеле. К тому же, как еще ранее говорил Ферри в обращении к Парламенту 22 июня 1909 года, нужен был и «демографический» сброс перенаселения. Определенный национализм присутствовал в заявлениях многих антиколониалистов Они волновались, что Италия утратила позиции в сонме великих и поддерживавших стремление к увеличению ее влияния, пусть и не путем колониальных завоеваний, а путем инвестирования в собственную страну. Судьбы африканцев, их права на самоопределение оставались вне фокуса внимания: они были лишь «отходами», примитивными существами. А уж сознание того, что они были побеждены этими самыми примитивными существами в Догали, а затем в Адуа, было невыносимо для всех: как колониалистов, так и противников колониализма!]. Другим примером сопротивления стал Поликарпо Перокки[51 - Поликарпо Перокки / Policarpo Petrocchi (1852–1902) – итальянский писатель, филолог и лексикограф, создатель словаря итальянского языка.], объявивший: «Права необходимы всем народам. Мы выросли на либеральных принципах, требуем их во всем и для всех, кожа более коричневого оттенка не может этого изменить» (там же: 164). Республиканцы и анархисты защищали право африканцев на самоопределение. Однако раздавались и голоса меньшинства (Girardi 2016). Только пятая часть депутатов выступила против военных кредитов на африканскую кампанию после поражения при Догали в 1888 году. Пресса совместно с академическим сообществом, в частности, Африканским неаполитанским союзом, выступали за колониализм и использовали цитату «ошибаются только слабые, сильные всегда правы». Социалисты, к примеру, Бовио, предлагали откровенный национал-социализм: колониальная экспансия, с их точки зрения, гарантировала бы дополнительное пространство для пролетариата и распространяла прогресс иным цивилизациям, подчиняя разные государства и нации одному властителю. Левые социалисты отвечали, что монархия существовала и в Европе, однако правота нации, в случае с эфиопами, ставилась под сомнение не поэтому. Иные, находившиеся в оппозиции, выступали против колониальных кампаний, потому что Эритрея «не стоила того», «стольких усилий», как подчеркивал Райнеро (Rainero, 1971: 177). Перед нами не просто принципиальная оппозиция[55 - В дискуссии роль сыграли известные в истории африканского колониализма люди, такие как Стэнли, ставший героем статьи «Абиссинская кампания под руководством Стэнли», опубликованной 12 марта 1896 года в Nuovo Secolo: «Поражение при Адуа было предопределено поспешным выбором. Колонизовать – не значит завоевать». Колонизация может осуществляться не только насильственными методами. Надо строить инфраструктуру: железные дороги, а не тропы для мулов. Колонизация – это планирование и инвестиции. Нельзя без оливы получить оливковое масло».]. В этом смысле ЧЛ сближался с крайними левыми: дело не стоило свеч, поэтому и не стоило им заниматься! Леонида Биссолати, умеренная социалистка, протестовала против установки «Надо индивидуально привыкать к отсутствию уважения к чернокожему, который такой же человек как мы, в той же степени, как Абиссиния такая же страна, как Италия» (там же: 188). Вскоре после поражения при Адуа Энрико Ферри сказал в Парламенте: «Понятие чести страны не существует в Африке, поскольку эта честь не состоит в завоевании чужих земель. Она скорее в том, чтобы снизить нищету и страдания, существующие, к сожалению, в нашей стране» (там же: 343). Подвергать сомнению легитимность колониальной авантюры приравнивалось к сомнению в правоте правительственной пропаганды. Идеология опиралась на представления о цивилизаторской миссии Италии в варварской, феодальной и вдобавок рабовладельческой Абиссинии. Отметим, что речь идет о сложном и весьма напряженном контексте. В нем категории, впоследствии развитые антропологией, присваивались без какой-либо научной основы: народ без основ государственности, африканское традиционное общество, прогресс и традиции в экономике и т. д. Карбоне (Carbone, 1972) выделил шесть версий итальянского антиколониализма. Взгляды ЧЛ можно было бы отнести к одному из самых радикальных вариантов, осуждающих зло колониализма, но не проявляющих особой чувствительности к самим африканцам.

ЧЛ очень интересовался международной политикой и весьма опасался возможной деградации США после победы над Испанией в войне 1898 года. Конфликт мог «подтолкнуть их выйти далеко за привычные горизонты к идеалам конкисты, и, в результате, к отказу от индустриальных устремлений и модернизации страны, основ счастья и богатства в пользу воинственности. История уже давно показала агрессивность источником мгновенного обогащения, моментально превращавшегося в длительную нищету и продолжительное несчастье для себя и для других» (см. Bulferetti 1975: 365). Заботила его и ситуация в Китае: ошибался тот, кто полагал, что «Китай уступал, демонстрируя недавно слабость в военном отношении, в то время как он просто отрицал милитаризм для великой цивилизации […]. Его технологическое отставание, вероятно, будет со временем преодолено, и огромные массы умных людей будут представлять, если их раздразнить, серьезную опасность» (Желтая опасность / Il pericolo giallo, in Lombroso 1903a). В этом тексте ЧЛ предположил, что вместо оккупации оружием следовало бы рекламировать эмиграцию как колонизаторское предприятие в дружественных странах: «в той же Южной Америке, если бы мы инвестировали капиталы вместе с отправкой туда наших сельскохозяйственных тружеников, мы бы основали вторую моральную Италию, как это произошло в Соединенных Штатах по отношению к Англии».

В статье «Новый Век» (1901; включена в сборник Lombroso 1903a) он писал, что величина шагов нового века растет в «геометрической прогрессии», в то время как политика остается «совершенно варварской». Во многих уголках мира продолжались жестокие войны, в том числе и среди народов, «которые мы считали куда как более цивилизованными, более миролюбивыми». Милитаристские и колониальные порывы белых людей сменяются быстрым прогрессом, почти европеизацией цветного населения, и особенно важно, что прогресс предоставляет «мощные средства сообщения […], в том числе и по воздуху […], создаются столь мощные двигатели: одного луча достаточно, чтобы осветить весь город, уголь станет ненужным даже для отопления, рабочие руки будут заменены целой серией механических устройств». ЧЛ восхвалял будущие достижения науки и возможности появления мгновенной фотографии, «оптических проекций» и микроскопа. Другими словами, возраставшее недоверие к политикам и их бессмысленной жестокости, компенсировалось верой в лучшее будущее за счет появления новых технологий. Ломброзо неизменно исповедовал веру в прогресс, в то время как его пацифизм вполне вписывался в международное движение, возглавлявшееся Ассоциацией международного примирения (Bulferetti 1975: 418 и, прежде всего, Girardi 2016). Сегодня ЧЛ предстает перед нами почти провидцем, способным в значительной степени предугадать, каким мир станет спустя столетие.

Альфредо Ничефоро, чьи позиции были близки к социализму ЧЛ, примерно в то же время опубликовал статью под говорящим названием «Колонизируем… Италию» (10 мая 1899):

«Мания колонизации усилилась настолько, что превратилась в настоящую идею фикс, которая упорно вертится в головах этих провидцев, как низкое солнце в полярных областях. Поэтому, вдобавок ко всем проблемам старой цивилизации, мы получили и все проблемы нации молодой, мгновенно образовалась толпа, аплодирующая идее […]. Я отлично понимаю, что отказ от спорта колонизации нанесет болезненную рану сердцам тех, кто мечтает о славе и более-менее рыцарских эпосах, о подвигах колонизаторов, однако рациональная часть моего мозга предполагает обратное […]. Испания, с ее утраченным частично, как и у нас, флотом, потеряла колонии, а мы хотим взвалить на себя новые? […] Я не утверждаю, что Италия должна покорно склониться и принять последнее место в списке наций – это было бы чем-то вроде каждодневного самоубийства – но уверен, что международный престиж и звание великой нации можно обрести, не вступая в опасную схватку за колонии, а наоборот, делая свою страну процветающей и богатой».

Тем не менее, в антиколониализме позитивистской школы не было вызывающих противоречий. Небольшое количество статей об Африке в журнале АР не могут служить свидетельством. К примеру, в № 14 за 1893 год под заголовком «Преступность в Абиссинии», стр. 500, можно было прочесть, что абиссинцы действительно обладали развитым умом. Преступность среди них была совсем незначительна, а ее прирост был вызван рвением карабинеров и особых судов, слишком часто выносивших смертные приговоры (в Италии эти дела имели бы совсем иные последствия). Джина Ломброзо в книге о Южной Америке хвалит чернокожих бразильцев, но немедленно впадает в расизм. Она комментирует поведение «лохматых негритят», нырявших со скал в порту Сан Висенте на Кабо Верде, чтобы поймать зубами монетки, брошенные пассажирами пароходов в море. ГФ тоже мало отличается в оценках чернокожих. В 1896 году он писал, что поражение при Адуа свидетельствовало о провале политики, но не выказывал сочувствия к абиссинцам. Точно так же он высказывался и в романе «Последние варвары», написанном в 1936 году. Освобождение Эфиопии после сражения при Адуа стало для Ферреро поводом высказать целую серию стереотипов по отношению к африканцам. Похоже, что его антифашизма, благодаря которому он оказался в изгнании, оказалось недостаточно, чтобы изменить его расистские установки[56 - Итальянцам пришлось еще долго ждать, долгие годы, пока не появился антиколониальный роман Эннио Флайано (Ennio Flaiano; 1910–1972, итальянский писатель, сценарист, драматург, журналист и театральный критик, автор романа «Время убивать» / Tempo di uccidere).].

Таким образом, ЧЛ и его последователи показали, что в те времена вполне возможно было соединять в одной голове существование иерархии рас, согласно которой белые люди намного более продвинутые, и борьбу против колониализма. ЧЛ утверждал, что эта иерархия реальная, но полагал одновременно, что все расы способны совершенствоваться, что «варвары» или люди с цветной кожей могут европеизироваться, и что это на самом деле уже происходило. Он верил, что некоторые колонизированные народы однажды сбросят власть, которой подчинялись в его эпоху. В 1903 году ЧЛ опубликовал эссе «Опасный желтый» в книге «Актуальный момент» / Il momento attuale, направленной против военной экспедиции в Китай. Там он писал: «Китайцы вырастут и выбросят нас за борт». На самом деле, колониализм, как и социализм, не оставили равнодушным никого в Европе: они воспринимались одними как проблема, а другими – как решение.

Как соединить ЧЛ из «Белого человека и цветного человека» и ЧЛ яростного антиколониалиста? На самом деле большого противоречия между ними не было. В те времена не только социализм и эволюционизм могли существовать рука об руку (с обильными ссылками не только на Дарвина, но и на Спенсера, получившего прозвище эволюционистского Маркса, согласно многократным заверениям Турати[52 - Филиппо Турати / Filippo Turati (1857–1932) – итальянский журналист и политик, один из основателей Социалистической партии.] в журнале «Социальная критика» / Critica Sociale), но и социализм не исключал веру в существование не только разных рас, но и эволюционной иерархии среди них. ЧЛ был подлинным вождем подобных учений: в трудах он упоминал как прошлое, в лице таких авторов, как Кювье, так и будущее, в лице авторов, которые сыграют важную роль в формировании психоанализа Фрейда, таких, как Крафт-Эбинг[53 - Рихард Фридолин Йозеф барон Краффт фон Фестенберг ауф Фронберг / Richard Fridolin Joseph Freiherr Krafft von Festenberg auf Frohnberg, называемый фон Эбинг / von Ebing (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невропатолог, криминалист, исследователь человеческой сексуальности, один из основоположников сексологии.] и многие другие. Стоит добавить, что в период между 1890 и 1920 годами идея расы циркулировала не только между разными берегами Атлантики, но и в среде социалистов и реакционеров, сионистов и их противников. Этот феномен был замечательно описан в исследовании Иоханнеса Бюргерса (Johannes Burgers), посвященном циркуляции идей между двумя интеллектуалами противоположных взглядов, Макса Нордау и самого радикального американского теоретика расизма Мэдисон Грант:

В этой статье, анализируя их интеллектуальное родство, я исследую, до которой степени трансатлантический расовый дискурс начала XX века охватывал самых разных авторов, порой бессознательно придерживавшихся достаточно похожих взглядов на расу, но преследовавших при этом диаметрально разные цели […]. Я считаю, что в течение этого периода интеллектуальное опыление расовыми теориями привело к созданию значимого совпадения идей, отнюдь не случайного. Упрощение расовых теорий в начале XX века, сведение их к двум разным лагерям расистов и нерасистов представляет собой концептуальную ошибку, пусть даже и видимые различия не столь велики на первый взгляд (Burgers 2011: 120).

После смерти ЧЛ его последователи, под влиянием колониализма и других течений, выбрали разные пути. Энрико Ферри, писавший антивоенные тексты для социалистического ежедневника Avanti! и управлявший им столь яростно, что на него даже писали жалобы представители военно-морского флота, радикально изменил свои взгляды. Как и другие социалисты, уже в 1913 году он приветствовал аннексию Ливии Итальянским королевством. После Первой мировой войны стал фашистом. Гульельмо Ферреро и его дочери, сохранявшие относительную близость к радикалам и социалистам, осудили колониализм прежде всего как высшее проявление жестокости фашизма. Тем не менее, как и многие антифашисты своего времени, они не выказывали особой международной солидарности с колонизированными народами.

Галактика Ломброзо как домашний научный центр

То, что я называю Галактикой Ломброзо, обладало «твердым» ядром, в центре которого находились две его дочери: Джина и Паола. Обе вышли замуж за сотрудников отца. Джина – за ГФ, который вместе с ЧЛ написал книгу «Преступница», опубликованную впервые в 1893 году. Паола – за Марио Каррара, физиолога, управлявшего изданием АР и музеем после смерти ЧЛ в 1909 году, вплоть до увольнения в 1932 году, когда он отказался присягнуть на верность фашизму. Паола помогала Джине составлять биографию отца, но была, по сравнению с Джиной, менее увлечена публицистикой. Она предпочитала сочинять весьма популярные рассказы для детей и основала новый детский журнал Il Corriere dei Piccoli («Курьер для маленьких»), где и публиковалась под псевдонимом «тетя Мария». Паоло приговорили к трем месяцам заключения при авторитарном правлении Криспи за статью, которую сочли экстремистской. Приговор был заменен чем-то вроде домашнего ареста благодаря активности семейства Ломброзо, собравшего петиции в защиту не только от социалистов, но и от Гаэтано Моска[54 - Гаэтано Моска / Gaetano Mosca (1858–1941) – итальянский юрист и социолог, вместе с Парето создал теорию элит.] и членов королевской семьи. Это свидетельствует о том, что семья и Галактика были достаточно прочны. Тесную связь с ними поддерживали два верных соратника, тоже из журнала: юрист Энрико Ферри и врач Сальваторе Оттоленги. Чуть подальше держались Раффаэле Гарофало, неаполитанец благородных кровей, политический консерватор – позднее он отказался от этой дружбы, чтобы погрузиться в политику, – и сицилиец Ничефоро, социалист. Сципио Сигеле, психиатр-позитивист Энрико Морселли и Джузеппе Серджи тоже регулярно публиковались в издании.

Их всех объединяла итальянская позитивистская антропологическая школа[57 - О серьезном влиянии Ахилла Лории на позитивистов и прогрессистов Бразилии, где социалистическое движение имело значительно меньшее влияние в среде интеллектуалов по сравнению с Италией, см. тщательное исследование Марселы Варежао (Marcela Varej?o, 1997).]. ГФ был интеллектуалом высшей пробы: он защитил диплом в юриспруденции, потом занимался историей, а под конец – политической философией. Он писал в самых разных жанрах: научно-академические статьи, журналистские опусы и литературные произведения. ГФ поддерживал важные контакты с выдающимися деятелями науки, среди которых был Жорж Сорель – с ним его познакомил еще ЧЛ во время обсуждения вопроса цезаризма, казавшегося особенно распространенным среди представителей латинской расы (Simonetti 1972). Подвергался ГФ критике и со стороны безжалостного Грамши за «лорианизм»[55 - Ахилл Лориа / Achille Loria (1857–1943) – итальянский экономист и социолог, сторонник экономического материализма.] и за участие в том, что сегодня определяется как «социализм для профессоров» (то есть социализм академического типа, никак не связанный с борьбой классов). Эта критика, впрочем, относилась ко всей позитивистской школе. Быстрый анализ сети контактов и обществ, которые посещал ГФ, показывает, на самом деле, как в те годы осуществлялось постоянное взаимодействие между правыми и левыми интеллектуалами. Хорошим примером может послужить его искренняя дружба с Гаэтано Моска, с которым он поддерживал тесное общение (Mongardini 1980)[58 - Как и многие другие авторы позитивистской школы, ГФ вызвал интерес исследователей в последние два десятилетия. В 1993 году Национальный совет по научным изысканиям финансировал исследования по этой теме, что привело к созданию серии работ, например Calloni и Cedroni 1997.]. В конечном итоге это все был довольно узкий круг, для которого классовые различия стали наиболее эффективным повседневным фильтром для определения политических пристрастий: «Росселли и Ферреро-Ломброзо представляют собой, несомненно, ‘культурную аристократию’, современных полиглотов. Эта элита основана прежде всего на силе образованных женщин, которые в период фашизма смогли объединить вокруг себя большую группу беженцев. Им удалось сформировать международную сеть помощи задолго до расовых законов, вступивших в силу осенью 1938 года» (Calloni e Cedroni 1997: 26). «Ферреро – последний представитель величия и декаданса века девятнадцатого среди живущих […]. Изучая гибель античной цивилизации, Ферреро сравнивал III и XX века, как два похожих момента в истории Европы, когда старые принципы удержания власти потерпели неудачу и были разрушены» (Raditza 1939: 13). Его наиболее успешной книгой стала «Величие и упадок Рима», изданная в пяти томах в период между 1902 и 1907 годами. Она повлияла на таких писателей, как Джозеф Конрад и Джеймс Джойс, и, как мы увидим в дальнейшем, позволила организовать серию конференций во Франции, Южной Америке и в Соединенных Штатах:

Ферреро видел мир на марше, на вершине пирамиды, в разгар триумфа количественного принципа. Когда он казался непобедимым, надежным и устойчивым, как гранитная скала, когда жизнь сияла кристальной уверенностью в безопасном будущем. Тем не менее, сразу по возвращении из Америки, где современная цивилизация достигла самых передовых высот; в Париже, в Лондоне и в Берлине, откуда в новый мир посылались надежды на блестящую победу, Феррера, одинокий в своей интуиции, обнаружил слабость опор, на которых держалась цивилизация самого европейского из веков (Raditza 1939: 15–16).

То был настоящий расцвет европейской культуры! Ферреро четырежды выдвигался номинантом на Нобелевскую премию по литературе. В 1924 году его кандидатура была представлена Бразильской Академией литературы (Academia Brasileira de Letras) от имени Карлоса Магальяйнша де Азередо, посла Бразилии при Святом Престоле. В 1926 году он почти получил ее, однако победила Грация Деледда[56 - Грация Деледда / Grazia Deledda (1871–1936) – итальянская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе.]. Недаром Муссолини никогда не ограничивал его в правах и не пытался арестовать, опасаясь общественного резонанса, хотя за ним постоянно следили. Когда ГФ решил отправиться в изгнание, он смог получить визу благодаря вмешательству короля Бельгии. И все тот же Муссолини, более того, объявил себя страстным почитателем книг Ферреро.

Основанный маэстро, музей играл центральную роль в Галактике Ломброзо. Поэтому нам необходима краткая преамбула о музеях Другого в Италии. По сравнению с иными странами, начавшими кампанию по организации Всемирных выставок еще в 1851 году (например, Лондон), Италия плелась в конце. Ее единственная универсальная выставка была проведена только в 1911 году в Турине, по случаю пятидесятилетия Королевства (Labanca 1992: 35). К примеру, музеи войны, распространившиеся в Великобритании и Франции сразу после Первой мировой войны, в Италии почти не встречались – там работало всего лишь несколько музеев оружия. В целом, интеллектуальная жизнь отражала создание единого государства и новых столиц (Турин, Флоренция, и, наконец, Рим). В Италии усилия были куда слабее сконцентрированы, сильнее рассеивались, как в области музеев, так и выставок: похоже, таковы были последствия традиций жизни городов-государств, в отличие от большинства давно централизованных европейских стран[59 - Pogliano e Cassata (2011).].

Задержка развития сказывалась не только на организации музеев, но и в целом на создании антропологии как науки. Журналы и ассоциации антропологов оставались маленькими и слабыми, ресурсы их были ограничены. По-прежнему полезно и интересно изучать редакционные комитеты и издательства. Журнал «Архив антропологии и этнологии», основанный ПМ в 1871 году, приглашал в редакционный совет многих крупных иностранных ученых. Технологию лично проверил ПМ, когда в 1871 году создавал и укреплял Итальянское Общество антропологии и этнологии. В него вошли многие известные персонажи (Дарвин, Брока, Катрефаж, Бертильон) наряду с менее известными, но отнюдь не менее профессиональными. В связи с этим интерес представляет случай с Его Величеством Педру II, императором Бразилии и страстным посетителем восточных обществ (он интересовался санскритом) и флорентийскими антропологами (Lowndes 2009).

Вскоре, в 1880 году, вышел созданный ЧЛ журнал АР, в редколлегии которого, наоборот, было намного меньше иностранных членов, но он демонстрировал открытость иностранным публикациям, прежде всего рецензиям, хроникам конгрессов, материалам ассоциаций и иностранных журналов. В 1912 году Ахилл Лориа основал в Риме журнал Lares, претендовавший на новый центр мысли в этой области, и впоследствии названный в честь изучаемой дисциплины «демоэтноантропологическим». Одним из самых старых был журнал «Архив исследований народных традиций» / Archivio per lo Studio delle Tradizioni Popolari, основанный Джузеппе Питре в 1880 году в Палермо. Это издание имело репутацию скорее местного, специализировавшегося скорее на фольклоре, чем на антропологии, но вкладывало в международные контакты, стремясь завоевать широкую популярность, порой больше, чем многие престижные журналы, такие, как журнал Лориа в Риме. Издатели стремились показать, что региональный сицилианский проект, который они представляли, включал и универсальные проблемы, интересовавшие разные страны (Cirese 1996).

Письмо Его Величества Педру II, императора Бразилии, Паоло Мантегацца, по поводу вручения главной награды империи, Ордена Розы. Источник: Переписка Паоло Мантегацца / Paolo Mantegazza, № 4253 A и B, бумажный архив Музея антропологии, SMA, Флорентийский университет.

Некоторые издания выступали и от имени музеев. Конкуренция, существовавшая между журналами, не затронула немногочисленные музеи, посвященные в той или иной мере демоэтноантропологической тематике или формированию новых наций, а позднее, еще и колониям и колониализму. Первые можно рассматривать, согласно выражению компаративиста и антрополога Бенуа де Л’Эстуаля (2007), как музеи «других», а вторые, как музеи «нас самих». Колониальные музеи и выставки, даже и в Италии, где они развивались относительно слабо, представляют собой как музеи других, так и музеи нас самих: что значит быть итальянцем и из чего состоит душа нации. Как на Севере, так и в центральной Италии спустя два-три десятилетия после объединения страны, была открыта целая серия музеев, посвященных истории Рисорджименто. Совсем не случайно то, что в 1911 году на Юге был основан только один такой музей, в Палермо, в честь пятидесятилетия Тысячи[60 - Сильвано Монтальдо вспоминал, что в 1911 году был юбилей Экспедиции Тысячи Гарибальди (Экспедиция Тысячи / Spedizione dei Mille – важная военная кампания по объединению королевства Италии в 1860–1861 годах. Генерал Джузеппе Гарибальди с отрядом волонтеров, к которому впоследствии присоединились регулярные войска, нанес ряд поражений Королевству обеих Сицилий, и территория была аннексирована Сардинским королевством.), отмечавшийся разными зрелищами, представлением с участием вооруженных и переодетых в форму 1860–1861 годов актеров, верхом на лошадях и пеших на площадях и в театрах по всей стране, при стечении большого количества зрителей (Cecchinato 2007).], благодаря усилиям историка Альфонсо Сансоне (Baioni 1994: 178–185; Brancato 1975: 23)[61 - Я позволю себе высказать здесь мнение о проекте моего прадеда Альфонсо Сансоне / Alfonso Sansone (1853–1930). Он работал как в тесном контакте с проектом Питре по сбору сицилийских народных традиций, так и с регионализмом, со времени Национальной выставки в Палермо в 1891 году до окончательной установки фашизма. Дискуссий об итальянском характере, европейскости и даже должной белизне сицилийцев, воистину международных дебатов, усилились после того, как в Палермо мафия убила агента итало-американских служб Джо Петросино. Группа интеллектуалов, сицилийских литераторов и политиков, в которую входили, конечно, Альфонсо Сансоне и Джузеппе Питре, провела серию акций. Они создали единственный на Юге Музей истории родины, чтобы показать, какой вклад внесли сицилийцы в процесс Рисорджименто и Объединения Италии, вместо того, чтобы быть всего лишь объектом. Коллекция не только показывала, какие усилия южане прилагали для страны, но и привлекала внимание к таким фигурам, как Франческо Криспи, происходившего из албанского меньшинства. Музей прославлял и распространял богатство народных сицилийских традиций, сицилийской литературы и культуры, чтобы показать как отличия сицилийцев от континентальных итальянцев, так и уровень их развития и цивилизованности. Культуре они в значительной степени были обязаны арабскому влиянию в прошлом, семитскому, но не африканскому, происхождению. Поэтому совсем не случайной была архитектура павильонов на выставке 1891 года в Палермо – их дизайн создал архитектор Басиле. Строения отдавали дань уважения арабскому влиянию на сицилийскую культуру – подобное движение демонстративно направлено назад, если вспомнить, что в те годы в континентальной Европе, и прежде всего во Франции, арабский мир рассматривался как архаичный, как причина «отсталости», и противоположность миру западному.]. Кроме того, по сравнению с Германией Францией и Англией (вспомним Имперский Военный музей в Лондоне), в Италии почти не было военных музеев: пожалуй, только Музей Роверето (Baioni 1994: 173), который был скорее музеем павших с несколькими колониальными залами (Labanca 1992: 123–142). То же самое «отставание» наблюдалось среди непосредственно колониальных музеев: «то ли из-за национального чувства уважения к культурным ценностям других людей, то ли из-за коллективного безразличия и небрежности, итальянцы выглядят неудачниками среди народов-колониалистов, меньше всех попользовавшимися положением властителей, чтобы обогатить свои этнографические музеи честным и не очень путями» (Vittorio Grottanelli цитируется по тому же изданию: 48). Что касается колоний, то можно говорить не о политике или даже более-менее скоординированных усилиях музеев, но скорее о серии индивидуальных, редко институциональных или коллекционерских усилий по сбору экспонатов. Только позднее, из уже существовавших в Италии собраний артефактов, образовались музейные экспозиции или сформировались серьезные коллекции.

Аналогичные усилия приложили во время создания первого настоящего антропологического музея, основанного ПМ во Флоренции в 1869 году. В основу Музея Антропологии легли коллекции античных предметов, например, собрание Specola Medicea[57 - La Specola – старейший публичный естественнонаучный музей во Флоренции, открытый в 1775 году рядом с Палаццо Питти. В его основу легло собрание животных, ископаемых, минералов, редких растений многих поколений семейства Медичи.] и коллекции из Лотарингии, объединившие важные экспонаты со всего мира. Они включали в себя материалы, собранные во время последней экспедиции Джеймса Кука и проданные моряками по возвращении в Англию (они так компенсировали задержку зарплаты!). В собрание музея входили разные предметы, полученные во время первых экспедиций, например, кругосветного плавания корвета Маджента (1866–1868). В 1876 году Луиджи Пигорини основал, в недавно ставшем столицей Италии Риме, Национальный Музей доисторического периода и этнографии. И забрал туда, несмотря на серьезные протесты, многие экспонаты из Музея антропологии во Флоренции (Nobili 1990). В 1909 году Джузеппе Питре основал Сицилийский этнографический музей в Палермо. В 1911 году Ламберто Лориа открыл Музей народных традиций[62 - В 2016 году эти музеи назывались: Музей доисторической этнографии Луиджи Пигорини, Национальный музей искусств и народных традиций. Музей позднего средневековья и Музей восточного искусства «Джузеппе Туччи» были объединены в новый Музей цивилизации – этот процесс, на мой взгляд, напоминает образование музея примитивного искусства (Musеe des Arts Premiers) в Париже.] в Риме.

Несколько небольших музеев преступности были созданы на основе небольших коллекций. Музей криминологии основан в Риме министром Рокко в 1931 году, хотя его первые экспонаты существовали еще в конце XIX века и служили учебными пособиями для обучения в Школе Полиции, а позднее – полиции научной. В отличие от того, что произошло с Музеем Флоренции, первичная коллекция этого музея была «порезана» Чезаре Ломброзо. Он, с согласия министра охраны порядка и юстиции и несмотря на протесты, умудрился забрать многие объекты и черепа, прикрываясь национальными интересами в усилении коллекции в Турине. В дополнение к музеям, в период с 1880 по 1920 годы, были организованы различные национальные и международные выставки в области психиатрии и криминологии, например, экспозиция искусств в римском Палаццо в 1885 году (Knepper 2018: 10). Выставленные предметы свидетельствовали об асоциальном поведении и отклонениях преступников и иллюстрировали доклады, представленные на конгрессах. Музей Ломброзо, возможно, стал прототипом музея преступности и возник в особой атмосфере Рисорджименто, для которой был характерен скорее энтузиазм по отношению к большим выставкам, чем к музеям, посвященным Другому[63 - Практически во всех итальянских музеях, специализировавшихся в те времена на населении, присутствовал термин «раса». На этом основании, существовало три области коллекционирования или типа коллекций: музеи преступности; африканские или колониальные музеи, более распространенные в северной Италии, в основном в Пьемонте (Pennacini 1999); музеи анатомиии или генетики (университеты Турина и Рима).]. Первая национальная выставка состоялась как раз в Турине в 1884 году. Этот музей возник как университетский, почти исследовательская лаборатория, предназначенная поначалу для выборочных посещений. Он был основан в 1876 году и знаменовал собой одновременно и кульминацию, и отправной пункт для Галактики Ломброзо: то был синтез, саммит и сотрудничество. Как мы еще увидим в главе 3, музей Ломброзо утвердил себя в роли образца для различных антропологических и/или криминологических музеев Латинской Америки.

Лаборатория, музей, журнал и гостиная

Чезаре Ломброзо был самым великим коллекционером в мире коллекций и коллекционеров, с которыми поддерживал постоянные связи и отношения взаимообмена: они поставляли ему артефакты, фотографии, предметы из других стран и регионов Италии. Вот что он рассказывал об этом дочери Джине:

Прирожденный коллекционер […]. В 1992 году ему неожиданно повезло: он узнал о существовании целого набора анатомических образцов и тюремных моделей и инструментов, которые Бельтрани Скалья [министр внутренних дел] собрал и поместил в тюрьму Реджина Коэльи, чтобы создать Музей Преступности [Ломброзо отвез все в Турин, и три дня спустя министр подал в отставку]. С этого момента коллекция начала увеличиваться в геометрической прогрессии, многие путешественники присылали черепа дикарей из далеких стран, а полицейское управление отдало ему все объекты, которые показались ему интересными; то же самое сделали и тюрьмы Королевства. Количество артефактов выросло, а пространство для размещения – нет (Gina Lombroso 1921: 323).

Отныне, пусть пространство было маленьким и не очень приспособленным для размещения настоящего музея, его коллекция привлекала многих исследователей, политиков, художников, писателей и просто любопытных благодаря исключительному разнообразию. Я могу себе представить, как посетители совершали «паломничество в Турин» в кабинет профессора, потом переходили в музей, а некоторых ЧЛ даже приглашал в Дом Ломброзо[64 - Детальное описание разных особенностей Музея Чезаре Ломброзо можно прочесть в прекрасной книге, составленной Сильвано Мональдо и Паоло Тапперо (Silvano Montaldo e Paolo Tappero, 2009)].

В кабинете профессора витал дух позитивизма и социализма, но в умеренных, тщательно контролируемых дозах.

Интересно, что за исключением Гарофало, позднее ушедшего в политику на роль консерватора, в самом ядре Галактики Ломброзо все проявляли симпатии к социализму. Ничефоро, Сигеле, Ферри и Джина сотрудничали с газетой «Социализм». Каррара и Ферреро тоже выказывали социалистические симпатии, пусть и более радикальные.

К тому же в апреле 1903 года Ферри стал директором ежедневника Avanti! и лидером движения, поддерживавшего Лабриолу[58 - В итальянской истории Лабриол два: Артуро и Антонио. Arturo Labriola (1873–1959) – политик и теоретик революционно-синдикалистского и социалистического движений, Antonio Labriola (1843–1904) – основоположник итальянского марксизма. В тексте, по-видимому, речь идет о первом.] в противовес «министризму» Турати. Это был вполне умеренный социализм, «социализм профессуры», мотивированный в большей степени стремлением отметиться в мире интеллектуалов, чем способностью или желанием отправиться в массы. Поэтому все они, или почти все, регулярно цитировались или публиковались в популярных социалистических газетах вроде «Социальной критики» (Critica Sociale), в основном в период между 1900 и 1911 годами, накануне Ливийской и Первой мировой войн. Они посещали консервативные вечера (просвещенные, все без исключения галантные мужчины) у Гаэтано Моска, прогрессивные сборища у социолога Роберта Михельса, экономиста Луиджи Эйнауди и воинствующего социалиста Артуро Лабриолы.


Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 50 форматов)