Арчер смотрит на них исподлобья, стиснув зубы. Его булавка дергается в щеке.
Леонард продолжает сыпать именами всевозможных демонов, которые могут нам встретиться: Ваал, Вельзевул, Велиал, Либераче, Диаболос, Мара, Пазузу – аккадец с головой летучей мыши и хвостом скорпиона – Ламашту, шумерская демоница, что одной грудью вскармливает свинью, а другой собаку – или Намтар, месопотамский аналог нашего современного Мрачного Жнеца. Мы ищем Сатану так же рьяно, как мои мама с папой искали Бога.
Мои родители постоянно подталкивали меня к расширению сознания, сами поощряли меня нюхать клей или бензин и жевать мескалин. Но если они отмотали свой срок, растратили годы юности на возню в грязи на унылых полях Вермонта и соляных котловинах Невады, голышом, не считая радужной раскраски на лицах и толстой корки пота и грязи на коже, с лобковыми вшами и тяжеленными, вонючими дредами на голове; если они притворялись, будто нашли просветление… то это НЕ ЗНАЧИТ, что я должна повторять их ошибки.
Прости, Сатана, я снова произнесла слово на букву «б».
Не сбавляя шага, Леонард кивает и указывает на бывших богов из исчезнувших цивилизаций, ныне отправленных на хранение в подземный мир. Среди них: Бенот, вавилонское божество; Дагон, идол филистимлян; Астарта, богиня сидонского пантеона; Тартак, бог евреев.
Есть у меня подозрение, что мои мама с папой так дорожат своими тухлыми воспоминаниями о Вудстоке и фестивалях «Горящий человек» вовсе не потому, что подобные игры одарили их мудростью, просто в те годы они были молоды и не отягощены обязательствами; у них было свободное время, мышечный тонус, а будущее представлялось большим, удивительным приключением. Кроме того, тогда они оба еще не имели высокого положения в обществе, так что им нечего было терять, и можно было спокойно разгуливать голышом, с набухшими гениталиями, измазанными в грязи.
Поскольку родители сами вовсю принимали наркотики, рискуя сломать себе мозг, они были уверены, что я должна поступать точно так же. В школе я открывала коробку с обедом, и там вечно лежал сандвич с сыром, пакетик яблочного сока, морковные палочки и перкоцет дозировкой в пятьсот миллиграммов. В моем чулке для рождественских подарков, хотя мы не праздновали Рождество, лежали три апельсина, сахарная мышка, губная гармошка и метаквалон. В моей пасхальной корзине, хотя мы-то не называли это событие Пасхой, не было мармеладных мишек, зато находились комочки гашиша. Мне бы очень хотелось забыть свой двенадцатый день рождения, когда я пыталась разбить пиньяту ручкой от швабры на глазах у моих сверстников и их ностальгирующих родителей, бывших хиппи, бывших растаманов, бывших анархистов. Когда разноцветное папье-маше лопнуло, из пиньяты посыпались не ириски и маленькие шоколадки, а блистеры с викодином, пропоксифеном и перкоцетом, ампулы с амилнитритом, марки ЛСД и разнообразные барбитураты. Разбогатевшие родители, теперь уже среднего возраста, были в экстазе, а мы, дети, огорчились и недоумевали. Как будто нас обманули.
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что очень мало кому из двенадцатилетних ребят понравится вечеринка, где одежда считается необязательной.
Самые жуткие сцены ада кажутся просто смешными по сравнению с тем, как толпа голых взрослых людей ползает по полу и подбирает капсулы с кодеином, хватает добычу, пыхтит и отпихивает других.
И эти люди боялись, что из меня может вырасти мисс Нимфомани Нимфогеймер.
Теперь мы с Арчером и Леонардом плетемся вслед за Бабеттой и Паттерсоном, лавируя между холмами ногтей, срезанных с рук и ног, пробираемся через нагромождения серых тонких обрезков. Кусочки накрашены розовым, красным или синим лаком. Мы шагаем по узким ущельям, по склонам которых стекают тонкие ручейки из ногтей. Эти струйки грозят превратиться в лавину, что погребут нас заживо (заживо?) под обвалом колючего кератина. Над головой пламенеет оранжевый купол неба, вдали – крошечные на таком расстоянии – виднеются клетки, где сидят в вечной мерзости запустения наши товарищи по несчастью, проклятые души.
Леонард продолжает перечислять имена демонов, которые могут нам встретиться: Мевет, иудейский демон смерти; Лилит, похищающая детей; Решев, демон чумы; Азазель, демон пустыни; Астарот… Роберт Мэпплторп… Люцифер… Бегемот…
Впереди Паттерсон и Бабетта поднимаются по пологому склону на холм, закрывающий нам обзор. На вершине они останавливаются. Я замечаю, как напрягается Бабетта. Уж не знаю, что она там увидела, но Бабетта закрывает глаза руками. Отвернувшись от жуткого зрелища, слегка наклоняется, упирается руками в бедра и вытягивает шею, словно ее вот-вот вырвет. Паттерсон оборачивается в нашу сторону и дергает головой, мол, быстрее сюда. Подойдите и гляньте на новое зверство, что поджидает за следующим горизонтом.
Мы с Арчером и Леонардом устало карабкаемся вверх по склону из обрезков ногтей, мягких, как снег или рыхлый песок. Наконец поднимаемся на вершину и встаем рядом с Паттерсоном и Бабеттой на краю крутого обрыва. Буквально в полушаге от нас склон холма резко тянется вниз, а там бурлит море из насекомых, до самого горизонта… жуки, сороконожки, огненные муравьи, уховертки, осы, пауки, личинки, саранча… и все это копошится, постоянно перемещается, как зыбучий песок из клешней, щупиков, членистых ножек, жал, панцирей и зубов… переливчато-темная масса, в основном черная, но испещренная желтыми и зелеными точками – шершнями и кузнечиками. Их непрерывное щелканье и шуршание создает грохот, похожий на шум штормового прибоя в земном океане.
– Круто, да? – восклицает Паттерсон и указывает рукой, держащей шлем, на это бурлящее месиво членистоногого ужаса. – Зацените… море Насекомых.
Глядя вниз, на вздыбленные волны трескучих жуков, Леонард усмехается в праведном негодовании, смешанном с отвращением:
– Пауки – не насекомые.
Не сочтите меня занудой, но я повторю: на дорогих, качественных вещах лучше не экономить. Туфли Бабетты из дешевого пластика уже разваливаются на части, ремешки порвались, подошвы болтаются и просят каши – ее стройные ножки исцарапаны битым стеклом и обрезками ногтей, – а мои прочные мокасины «Басс Уиджен» смотрятся почти как новые даже после долгой прогулки по подземному миру.
Пока мы любуемся на этот корчащийся и жужжащий пудинг из насекомых, откуда-то сзади доносится крик. Между холмами обрезков ногтей к нам бежит запыхавшийся бородатый мужчина в тоге римского сенатора. Вывернув шею, глядя через плечо себе за спину, он мчится к нам и кричит странное слово «Пшеполдница».
– Пшеполдница!
На краю обрыва безумец в тоге на мгновение замирает, тычет дрожащим пальцем назад. Глядя на нас умоляющими, широко распахнутыми глазами, он кричит: «Пшеполдница!» – и, размахивая руками, сигает прямо в бурлящее месиво насекомых, которое сразу же накрывает его с головой. Раз, второй, третий мужчина выныривает на поверхность, пытаясь вдохнуть воздух; его рот забит черными жуками. Пауки и сверчки срывают плоть с его дрыгающихся рук. Уховертки вгрызаются ему в глазницы, многоножки вползают в кровавые рваные дыры, которые сами же и проедают между уже обнажившимися реберными костями.
Мы в ужасе наблюдаем за происходящим, гадая, что могло заставить человека совершить столь экстремальный поступок… а потом все вместе… Бабетта, Паттерсон, Леонард, Арчер и я… мы одновременно оборачиваемся и видим, что к нам, сотрясая шагами пространство, приближается великанская фигура.
VIII
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Возможно, тебя позабавит, что на нашу компанию напал демон невероятных размеров, и это подвигло одного из нас на удивительный акт героизма и самопожертвования, причем от него-то уж точно такого не ждали. Кроме того, я добавлю еще немного подробностей о своем прошлом, если тебе интересно побольше узнать обо мне как о многогранной, примечательной личности с лишним весом.
Итак, мы стоим у обрыва над морем Насекомых, и к нам приближается великанская фигура. От ее громоподобных шагов содрогаются окружающие холмы, осыпаются пыльными каскадами древних обрезков ногтей. Сама фигура настолько огромная, что мы различаем только ее силуэт на пламенеющем фоне оранжевого неба. Земля сотрясается с такой силой, что наша скала, нависающая над морем Насекомых, буквально ходит ходуном и грозит обвалиться в любую секунду, сбросив нас прямо в бурлящее месиво всепожирающих членистоногих.
Первым заговорил Леонард, прошептав лишь одно слово:
– Пшеполдница.
Даже в столь бедственном положении все ведут себя, как обычно. Бабетта слишком зациклена на себе, ее дешевые модные аксессуары предстают вопиющей метафорой, которую сложно было бы не заметить: эта девушка предпочитает внешнюю привлекательность внутренним качествам. Спортсмен Паттерсон непоколебимо застыл в своих традиционных устоях, для него правила мироздания закрепились еще в раннем детстве и навечно останутся неизменными. В противоположность ему бунтарь Арчер представляется человеком, категорически отвергающим… все на свете. Из всей нашей новой компании лишь Леонард кажется более-менее перспективным в плане развития знакомства. Да, я вновь признаю, что размышления о перспективности – это тоже симптом моей накрепко укоренившейся, неиссякаемой тяги к надежде.
Именно из-за этой надежды вкупе с инстинктом самосохранения я мгновенно срываюсь с места, как только Паттерсон очень медленно надевает на голову свой футбольный шлем и кричит:
– Бежим!
Арчер, Бабетта и он разбегаются в разные стороны, а я стараюсь не отставать от Леонарда.
– Пшеполдница, – говорит он на бегу, взбивая ногами мягкий, податливый слой ногтей. Его руки, согнутые в локтях, дрожат. – В Сербии ее называют «полуденной женщиной-смерчем». – Ручки в кармане рубашки бьются о его тощую грудь. Задыхаясь от бега, Леонард поясняет: – Она сводит людей с ума, отрывает им головы, руки и ноги…
Быстро оглянувшись через плечо, я вижу женщину, которая возвышается над нами, словно торнадо; ее лицо так далеко наверху, что кажется крошечным, – прямо над головой, высоко-высоко, как солнце в полдень. Длинные черные волосы развеваются, как воронка смерча. Она медлит, словно решая, за кем из нас гнаться.
За спиной великанши Бабетта мчится, спотыкаясь на каждом шагу, ее дрянные дешевые туфли соскальзывают и мешают бежать. Паттерсон сгорбил плечи и несется, петляя как заяц, из-под его шипованных бутс летят петушиные хвосты из обрезков ногтей, как будто он ведет мяч через линию защиты, направляясь за линию розыгрыша. Арчер срывает с себя кожаную куртку, отбрасывает ее в сторону и бежит со всех ног, звеня цепью, обмотанной вокруг ботинка.
Демоница садится на корточки и, растопырив огромные пальцы на ширину парашюта, тянет руку к вопящей, спотыкающейся Бабетте.
Конечно, во всей этой панике есть элемент игры; на моих глазах демон Ариман сожрал Паттерсона «живьем», и Паттерсон сразу же регенерировался в себя прежнего – рыжеволосого, сероглазого футболиста, и я понимаю, что второй раз уже не умру. Но все равно как-то не хочется, чтобы меня разорвали на части и съели. Это будет как минимум очень болезненно.
Демоница тянет свою великанскую руку к вопящей Бабетте. Леонард кричит, сложив рупором ладони:
– Падай и зарывайся!
Кстати, вот вам хороший совет: в аду есть проверенная стратегия – если надо спастись от опасности, зарывайтесь в ближайшее доступное… что-нибудь. В аду почти негде спрятаться, никакой флоры здесь нет, за исключением залежей окаменевшей жвачки, ирисок, карамельных батончиков и «снежков» из попкорна, поэтому единственный, более-менее надежный способ укрыться – закопаться во что-нибудь с головой. В данном случае – в обрезки ногтей.
Звучит отвратительно, да. Но вы еще поблагодарите меня за этот совет.
Хотя вы-то уж точно не собирались умирать. Кто угодно, но только не вы. Не зря же вы потратили столько часов на занятия аэробикой!
Но если вы все же умрете и очутитесь в аду, и вас будет преследовать Пшеполдница, делайте, как говорит Леонард: падайте и зарывайтесь.
Я раскапываю руками рыхлую толщу у подножия холма из обрезков ногтей, и при каждом копке на меня сверху обрушивается лавина таких же обрезков, колючих, щекотных, шершавых, будто наждачная бумага, но не сказать чтобы совсем неприятных, а потом они полностью погребают меня под собой. И меня, и Леонарда.
Я мало что помню о собственной смерти, о своей смертной смерти. У мамы тогда выходил новый фильм, папа приобрел очередной контрольный пакет акций, кажется, где-то в Бразилии, и, конечно, они притащили домой еще одного приемного ребенка из… какого-то жуткого места. Моего нового брата звали Горан. Сирота с жестким взглядом под тяжелыми веками и низким лбом, родом из какой-то разрушенной войной деревни в одной из стран бывшего соцлагеря, Горан во младенчестве был лишен тесного физического контакта, необходимого для развития у человека способности к сопереживанию другим людям. С его взглядом змеи и массивной челюстью питбуля он навечно остался надломленным и ущербным, но это лишь добавляло ему привлекательности. В отличие от всех предыдущих братиков и сестричек, ныне распределенных по интернатам и напрочь забытых, Горан, как говорится, запал мне в душу.
Что касается самого Горана, ему хватило одного злобного, хищного взгляда на богатство и весь уклад жизни моих родителей, чтобы преисполниться твердой решимости завоевать мое расположение. Добавим сюда немалый пакетик марихуаны, выданный папой, и мое желание наконец-то попробовать раскуриться этой мерзкой травой – исключительно для того, чтобы сблизиться с Гораном, – вот и все, что я помню об обстоятельствах моего фатального передоза.
Сейчас, лежа в могиле из обрезков ногтей, я слышу стук своего сердца. Слышу собственное дыхание. Как оно вырывается из ноздрей. Да, вне всяких сомнений, только надежда заставляет мое сердце биться, а легкие – качать воздух. Трудно избавиться от старых привычек. Земля надо мной вздымается и трясется под шагами демонической великанши. В уши лезут обрезки ногтей, заглушая крики Бабетты и трескучий грохот моря Насекомых. Я лежу, считаю удары сердца и борюсь с неодолимым желанием нащупать ладонь Леонарда.
В следующее мгновение мои руки оказываются плотно прижатыми к бокам. Ногти врезаются в кожу. Меня хватает великанская лапа, и я поднимаюсь в зловонный от серы воздух, взмываю в пылающее оранжевым цветом небо.
Гигантские пальцы облепили меня, как смирительная рубашка. Они вонзились в рыхлый завал из обрезков ногтей и выхватили меня, как выдергивают из подземной дремоты морковь или редис.
О, боги, может быть, я избалованная и далекая от жизни дочурка богатых и знаменитых родителей, но я все-таки знаю, откуда берется морковь… и откуда берутся дети… хотя и не понимаю, откуда взялся Горан.
С высоты мне видно все: море Насекомых, равнины Битого Стекла, Великий океан зря пролитой спермы, бесконечные ряды клеток, где томятся проклятые души. Подо мной простираются адские просторы, включая демонов всех мастей, которые бродят туда-сюда и пожирают своих незадачливых жертв. В наивысшей точке подъема меня поджидает каньон Влажных Зубов. Ветер жаркого гнилостного дыхания обдает меня вонью похуже, чем было в общественных туалетах в экологическом лагере. В открытой пасти шевелится чудовищный язык, покрытый вкусовыми сосочками размером с мухоморы. Толстые губы лоснятся, огромные, будто тракторные колеса.