Отец

Однажды, размышляя о своей жизни, я поймал себя на мысли: как же мало я знаю о собственных родителях… А ведь всегда любил и уважал их. До того, как обзавёлся своей семьёй, жил с ними под одной крышей — и всё равно оставался в стороне от их настоящих тревог и переживаний. Мне кажется, это почти правило: в девяноста случаях из ста дети, даже живя бок о бок с родителями, не видят их боли, не замечают усталости, не догадываются, сколько всего держится на этих плечах. Отец и мать вечно в делах своих потомков: интересуются каждой мелочью, вникают, радуются успехам, знают всех друзей и подруг по именам. А вот «обратной связи», если можно так выразиться, почти не бывает. Дети по большей части сосредоточены на себе — на своих волнениях, своих мечтах, своём внутреннем мире. И в этом, думается мне, и прячется та самая извечная трещина между отцами и детьми. Впрочем, это лишь моё мнение — никому его не навязываю.

И вот, чтобы хоть немного это исправить, я и затеял этот рассказ: решил собрать по крупицам всё, что помню об отце, Юрии Логиновиче. Пусть это будет своего рода эксперимент. Надеюсь, мой рассказ не утомит, а кого-то, быть может, подтолкнёт присмотреться к тем, кто дал тебе жизнь, вырастил, воспитал, помог встать на ноги. Итак, отец родился 28 января 1929 года в селе Санково Гав‑Посадского района Ивановской области — раньше ещё добавляли: Бородинского сельсовета. От некогда красивого храма остались одни развалины, но село по привычке всё ещё звали селом, а не деревней. Оно стояло на берегу Нерли — речушки неширокой, неглубокой, с чистой, неторопливо бегущей водой.

Дед мой, Логин Маркович, был женат дважды — по тем временам редкость, на такое шли лишь по очень серьёзным причинам. Только вот какие они были, эти причины, никто из потомков толком не знал. От первого брака у него был сын Николай — он старше моего отца на несколько лет. А о первой жене деда в нашей семье никогда не говорили: ни имени, ни судьбы её никто не упоминал. Второй женой Логина Марковича стала Орина Емельяновна. В этом браке родились три дочери — Екатерина, Анна и Ольга — и сын Юрий, самый младший в семье. В тридцатые годы пятеро детей в деревенской семье никого не удивляли: в Санкове ребятни хватало. Но семья отца по местным меркам считалась зажиточной: две коровы, несколько овец, пара лошадей — рабочая и выездная. Да и дом стоял большой, с железной крышей — а это уже явный признак достатка.

Правда, достаток этот давался тяжёлым трудом: по словам отца, работали все, круглый год, не щадя ни сил, ни возраста. О том, что это за труд, мне никто не рассказывал, а я и не спрашивал. Чужое прошлое редко кажется важным, пока не становится слишком поздно. Когда по стране покатилась волна раскулачивания, Логин Маркович, слывший среди мужиков человеком неглупым, решил сыграть на опережение: добровольно сдал всю скотину в колхоз. Надеялся, что хоть хату оставят. Но расчёт не оправдался. Дом вскоре отобрали и отдали самому бедному жителю села. Через две недели тот продал железную крышу и пропил вырученное. Видно, не зря он до этого жил в нищете: человек, который не хочет трудиться, а выбирает беспробудное пьянство, сам загоняет себя в бедность.

Куда после этого переселилась семья, я не знаю. Но отчётливо помню рассказ отца о том, как дед плакал, когда видел, как его выездную лошадь запрягали пахать колхозное поле. Слезы катились и тогда, когда он смотрел на свою скотину, брошенную в колхозе: некормленую, измученную, едва переставлявшую ноги. Поделать ничего не мог. Оставалось только радоваться, что его самого не расстреляли и не угнали в Сибирь. И на том спасибо… В те годы на всех детей Логина Марковича были одни-единственные валенки, а морозы стояли такие, что пальцы немели за минуту. Потому и выходили на улицу строго по очереди — и вовсе не ради снежков или катания с горки: баловство это, не дело. Надо кур покормить, скотину проведать, да и просто сбегать по нужде, пока мороз не загнал обратно в избу. Вот и выходило, что даже эти десять минут вне душной, надоевшей комнаты становились маленьким событием — и за них держались, как за крохотную свободу.

Это, пожалуй, и всё, что я по-настоящему запомнил из рассказов об отцовском детстве. Наверняка он говорил куда больше, куда подробнее — а я слушал краем уха, думая о своём. Лишь много позже пришло запоздалое понимание: каждое его слово оказалось не просто историей, а куском его жизни. И как же жаль, что столько всего я тогда пропустил мимо ушей… Когда Юрий Логинович подрос, он сам, на слух, выучился играть на гармони — и, как водится, сразу стал первым парнем на селе. «Все девчонки были его», — с лёгкой усмешкой вспоминал он порой. Правда, к тому времени семья уже жила не в Санкове, а в рабочем посёлке Нерль — в тринадцати километрах от родного села.

Посёлок оказался куда крупнее: две, а то и две с половиной тысячи жителей, в основном в одноэтажных рубленых домах. В центре стояли продовольственный и промтоварный магазины, рядом — две ткацкие фабрики: тут вся округа и кормилась. Для молодёжи в том же центре разбили парк, где по вечерам устраивали танцы — разумеется, только в тёплое время года. Рядом расположился клуб: там крутили кино, исключительно советское. Западные фильмы считались едва ли не оружием пропаганды — будто одна картинка «счастливой жизни» за океаном могла поколебать устои. Но и перед нашими картинами неизменно шла документальная хроника — строго патриотическая: о том, как прекрасна наша страна и народ и как тяжело живётся рабочему человеку на «загнивающем Западе».

В общем, места для знакомства с противоположным полом находились всегда и везде — хоть в самой глухой глубинке. Конечно, всё шло не так стремительно, как нынче: ухаживания были степенными, разговоры — неторопливыми, а решения принимались всерьёз. Отец женился рано, перед самым призывом в армию. Его избранницей стала Тамара, подруга одной из сестёр — кажется, Екатерины. Не знаю, сколько ему тогда было лет, но в армию он ушёл женатым и служил три года в ГДР — стране, которой теперь уже нет на карте. Однако Тамара его не дождалась: вышла замуж за другого. Думаю, отец её любил. Он редко говорил об этом прямо, но в такие минуты на лице у него появлялась та самая тихая печаль, которую ничем не спрячешь. Тогда он брал гармонь и тихо напевал: «Не для тебя ли в садах наших вишни рано так начали зреть?..». И в этой песне слышалось больше, чем в любых словах.

Но жизнь не стоит на месте. Моя мать, Александра Яковлевна, жила в соседней деревне Бушарихе — на другом берегу той самой Нерли, что текла возле Санкова. Работала она на ткацкой фабрике, там же, в Бушарихе. Была на пять лет моложе отца. Скорее всего, именно на производстве и увидела его впервые — среди станков, среди будничной суеты. Ни отец, ни мать никогда не рассказывали мне про какую-то особенную любовь, про вспышки и озарения. Возможно, их союз сложился не из порыва, а из тихой уверенности: пора создавать семью, растить детей, жить по совести. С их слов, отец начал трудиться рано — с пятнадцати лет. Где именно и кем — мне так и не довелось узнать. Но перед призывом он точно работал помощником мастера на одной из нерльских фабрик и слыл хорошим специалистом. А вот после армии места на прежних предприятиях ему не нашлось. Зато в Бушарихе устроился без проблем, по своей специальности. Так, по воле случая, по стечению мелких, на первый взгляд, обстоятельств и сошлись пути моих родителей. Так и началась наша семья.

Жили молодожены какое‑то время в деревне у бабушки по материнской линии — Прасковьи Павловны Антоновой. Ютились в одной комнатке коммунальной квартиры — той самой, что делили на три семьи. И, думаю, без подробного рассказа об этом жилище не передать, каково это — строить семью в те годы. Дом был двухэтажный, рубленый, на два или три подъезда. На каждой лестничной площадке — по две коммуналки, а в каждой — по три отдельные комнаты, не больше десяти метров площадью. В такой комнатке и стояли всего две железные кровати да большой деревянный сундук для одежды — вот и вся роскошь. Кухня считалась общей на три семьи, и у каждой — свой уголок: отдельный стол, несколько табуреток и примус, на котором готовили еду. Тут же, совсем рядом, ютился и туалет — скромное огороженное место с одной вырезанной дыркой. Всё впритык, всё на виду, всё слышно. В такой тесноте любая мелочь становилась событием, а тишина — редкостью.

Через год после того, как сложилась эта новая советская семья, на свет появился и я — автор этого рассказа. Сейчас и правда трудно представить, как такое вообще могло произойти: ведь на каждый шорох со стороны родительского спального места бабушка, будто нарочно, начинала ворочаться с боку на бок. Конечно, и не в такой тесноте рождаются дети — но уж точно без тех привычных для нынешних людей удобств. Может, оттого и родилась в народе поговорка, что детей находят в капусте: в таких условиях появление ребёнка и правда казалось чем‑то почти чудесным, пришедшим извне, а не из будничной суеты.

Есть старинная поговорка: «Настоящий мужчина должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына». Корни её уходят, куда‑то в библейскую глубину, но в советское время она зазвучала особенно уместно — словно готовый план жизни, простой и понятный. И отец мой будто принял её как руководство к действию. В посёлке Нерль, в десяти километрах от Бушарихи, на месте развалившегося домика своей матери, на улице Октябрьской, он построил новый бревенчатый дом — почти своими руками. Лишь небольшую часть работ доверил профессиональным плотникам. По нынешним меркам дом вышел небольшим: одна комната‑спальня на всю семью, кухня с печкой‑лежанкой да холодная веранда. Ещё имелся неотапливаемый коридор, где устроили туалет. «Туалет» — это, конечно, громко сказано: по сути, то же самое огороженное досками место с прорезанной дыркой, точная копия того, коммунального. Но даже такие удобства казались куда приятнее, чем выходить по нужде на улицу — особенно зимой.

Сзади к дому пристроили двор, где держали кур, а иногда и поросёнка. Отец, по словам матушки, был мастером на все руки, и во дворе у него хранилось множество инструментов — для плотницких и столярных работ. Помню даже хитрый крючок на входной калитке со скрытой кнопкой для отпирания — он сделал сам. В этой детали, кажется, весь он: любил, чтобы всё было надёжно, с умом, да ещё и с какой‑то своей, тихой выдумкой. Переехали мы в этот дом, когда мне исполнилось три года. Этот момент сохранился в памяти, какими‑то обрывками, вспышками.

Зима, первый самостоятельный выход на ближайшую улицу — и сразу на лыжах. Улица, кстати, называлась Нерльской — в честь посёлка. Местные мальчишки эти лыжи у меня и отобрали, слегка помяв для порядка и бока, так, без злобы, скорее на всякий случай. Отец в тот же день всё выяснил: я‑то молчал, как партизан на допросе, ни слова не сказал. Без меня узнал подробности. Он поговорил с пацанами по‑простому, без крика, и лыжи вернули. А вскоре эти самые мальчишки и вовсе стали моими друзьями. Юрий Логинович всегда легко находил общий язык с подростками, особенно с теми дерзкими, что вечно затевали какие‑нибудь безобразия. Может, где‑то в глубине души он и сам ощущал себя таким же сорванцом — и потому понимал их без лишних слов.

На работу в Бушариху отцу ходить за десять километров казалось далеко. Летом-то еще велосипед выручал. А зимой? В валенках по сугробам. Матери такие походы на работу вовсе не под силу. Так она и перевелась ткачихой на такую же фабрику — в село Кибердино Тейковского района. До него всего два‑три километра от посёлка: рукой подать по тем меркам. Отец же оставался помощником мастера: видимо, считался хорошим специалистом, потому перевода ему и не давали. Да и работа у него была не из простых: в его обязанности входил и своевременный ремонт ткацкого оборудования, и его профилактическое обслуживание — чтобы станки не простаивали, а фабрика выполняла план.

К тому времени, как мы переехали в новый дом, у нас уже появился средний брат Виктор. Помню, он много кричал, и всё время тянул на себя внимание — мне это ужасно не нравилось. Чтобы младший не мешал мне спать, родители, как они объясняли, определили меня в круглосуточный детский садик. С тех пор я видел отца и мать только по выходным. Но, думаю, дело не столько во мне, сколько в самой жизни: им надо было работать, а заниматься детьми попросту некогда. Потому и отправляли ребятню в ясли да в сады — на «вахту», как это у нас называлось. И вот что забавно: когда меня вели в этот нелюбимый садик, я орал ничуть не тише Виктора. Но на это родители будто и не смотрели. По крайней мере, так мне тогда казалось — словно мои слёзы и протесты казались для них чем‑то привычным, будничным, не стоящим особого внимания.

Какое‑то время с нами в доме жила и мать отца — Орина Емельяновна. Она была человеком верующим: на кухне, в углу, на полочке стояло несколько иконок, и перед ними она каждый день молилась. Отец в те годы слыл убеждённым атеистом и даже состоял в партии — в КПСС, разумеется, а не в какой‑то нынешней. Атеизм в ту пору будто витал в воздухе, являлся почти нормой, и я рос неверующим — да и в школе эти взгляды буквально вдалбливали в головы детей. Однажды зимой я тайком вынес все иконки и бросил их на большак, присыпав сверху снегом. Проезжавший гусеничный трактор раздавил лики святых в щепки.

Когда Орина Емельяновна увидела это и заплакала, отец, конечно, пожурил меня, но как‑то не всерьёз, будто понимал, что это не злоба, а детская глупость. А вот бабушка разозлилась по‑настоящему. Мне тогда казалось, что она меня совсем не любит, а то и вовсе ненавидит. И пусть такое чувство не положено православному человеку, думаю, её обида была вполне оправданной. Вскоре она уехала к сестре отца, Ольге, на Камчатку. Та когда‑то вышла замуж и уехала с мужем из родных мест — на самый край земли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.