Когда ворон зовет

Пролог

Глубоко под землей в сыром и низком подвале, где каменные стены сочились влагой, сгорбилась над котлом дряхлая старуха. Ее морщинистое, бледное лицо почти касалось жерла, откуда поднимался густой пар и резкий кислый запах. Варево в котле булькало вразнобой: то лениво поднимались пузыри, лопаясь с тихим шлепком, то внезапно взрывались вспышками тускло-зеленого света, отбрасывая отблески на стены. Один глаз старухи был мертвенно белым, а другой – живым, проницательным, с выцветшей голубой радужкой. Цепкий взгляд неотрывно скользил по поверхности зелья, словно видел не просто странную кипящую жижу, а нечто большее.

Подвал был заставлен разномастным скарбом, каждый предмет хранил в себе запах времени и след прикосновения нездешнего. За спиной старухи стояло несколько массивных сундуков с потемневшими крышками. Над ними нависали полки, заставленные глиняными банками, связками кореньев и сухих трав. В углу теснился хлипкий, покосившийся стол, на котором валялись спутанные ветки, грязные тряпки, ножи, деревянные ложки и ступка с пестиком, припорошенная желтой пылью. Из земли пробивался холод, который обдувал лодыжки и скользил под одежду. Обычно здесь пахло пеплом, корой и горькой полынью, но не сегодня.

Старуха не отрывала взгляда от котла. Сухие губы ее шевелились в беззвучном шёпоте, она словно читала невидимые строки, сложенные из пара. Рядом потрескивали дрова, то и дело отбрасывая искры в тень. Сверху на иссохшую лестницу ложились редкие полоски света, но ведьма не поднимала туда взгляда. Она была поглощена своим варевом, которое вдруг забурлило с глубоким гулом, будто с самого дна котла пришел ответ. Темная поверхность засияла неожиданным светом – резким, серебристым. Старуха не отпрянула. Только губы ее изогнулись в еле заметной, напряженной улыбке. Она осторожно погрузила руку в струи горячего пара. Вода расступилась перед ее шершавыми пальцами, словно она боялась прикосновения ведьмы. Дно котла тихонько царапнуло что-то. Когда она вытащила руку, на ладони покоился серебряный перстень с камнем удивительного синего цвета. Старуха долго и сосредоточенно смотрела на находку, разглядывая каждый блик благородного металла. Кольцо чуть дрожало в ее пальцах. Все звуки стихли. Даже поленья, которые совсем недавно потрескивали, вдруг потухли. Темный дымок вяло поднимался вверх, смешиваясь с вонью горячего зелья.

*************************************************

Она шла по заснеженному лесу, опираясь на клюку и прихрамывая. Под ногами скрипел пушистый снег, а крепкий мороз щипал нос и щеки. Ветер шуршал в верхушках зеленых елей, поднимая сверкающую на солнце снежную пыль. Путница остановилась у скользкой, раскатанной повозками дороги. Она ждала неподвижно, как часть зимнего пейзажа, пока не услышала скрип полозьев вдали. Тогда старуха вышла из укрытия и медленно поплелась вдоль обочины, словно уставшая странница. Теперь в ее облике не было ничего пугающего, ведь она совсем не походила на ведьму. Обыкновенная сгорбленная старушка.

Повозка поравнялась с ней и остановилась. Лошадь нетерпеливо фыркнула, копнув снег. Мужик, сидящий на облучке, повернул голову:

– Далеко ли путь держишь, бабушка?

Старуха остановилась, повернулась медленно, будто с трудом.

– В стольный град касатик… Далече ли?

– Далече, – ответил он, поправляя теплую меховую шапку. – Садись, подвезу.

– Благодарствую, – кивнула она и со вздохом вцепилась в край повозки.

Скрипнув коленями и рывком подтянув ноги, она вскарабкалась наверх, и устроилась рядом. Повозка тронулась с места. Лошадь переступила, полозья заскрипели по снегу в унисон с суетливым ветром.

– Спасибо тебе добрый человек, – прокряхтела она, устроившись поудобнее. – Ноги уж не те, и снег старость не жалует. А мне к дочери надобно. По весне она замуж вышла за человека важного, богатого. Теперь меня к себе жить зовет.

– Это дело хорошее, – кивнул возница, – все легче, чем одной.

На старухином лице будто обозначилась тень улыбки.

– А ты чем по свету маешься, купец?

Мужик даже приосанился от вопроса.

– Вижу, глаз у тебя наметан. Торгую я кольцами, серьгами да всякой драгоценной мелочью.

Старуха ухмыльнулась украдкой, потирая сухие ладони в шерстяных рукавицах. Однако мужику и дела не было до алчного блеска ее глаз. Повозка ехала не торопясь по заснеженному лесу. Яркое солнце порой слепило, а между высоких стволов берез мелькали зайцы: они петляли, оставляя винтовые следы, настороженно замирали, прежде чем юркнуть под еловые лапы.

Время пролетело быстро. Солнце еще не успело опуститься, когда повозка, наконец, въехала в стольный град. Багрян жил своей жизнью: шумной, пестрой, веселой. Люди щурились от яркого снежного блеска, дети визжали, катались на санках с гор и лепили кривых снеговиков. Купец остановил лошадь у поворота. Старуха поднялась с облучка, неспешно соскользнула ногами на снег и выпрямилась, насколько позволяла спина. Из глубоко кармана она достала скомканный белый платок, развернула его и протянула на ладони серебряный перстень. Синий камень холодно поблескивал, будто вбирал в себя весь свет зимнего дня.

– Возьми, – сказала она. – Это плата за то, что подвез и не дал замерзнуть.

Купец было вскинул руки:

– Да что ты, бабушка? Не надо, – заверил он, но глаза его невольно блеснули.

Старуха чуть склонила голову.

– Мне он без надобности, у дочки таких теперь пруд пруди. А тебе пригодится. Кто купит его у тебя, тому он удачу принесет.

Слово «удача» зацепило особенно прочно. Купец помедлил еще миг, но, словно оправдываясь даже перед самим собой, вздохнул и протянул руку:

– Ну… раз на удачу – значит, возьму. Благодарствую.

Он спрятал кольцо в карман, и вновь взялся за вожжи. Старуха же отошла на пару шагов, но перед тем, как уйти, оглянулась. Она вдруг недобро прищурилась и тихонько, но наставительно промолвила:

– Только не вздумай кольцо себе оставить. Или век счастья тебе не видать.

Мороз просочился под кафтан купца, едва касаясь кожи ледяными пальцами. Он вздрогнул. На миг ему показалось, что один глаз старухи стал белым – точно затянутым инеем. Он не стал ничего говорить, лишь кивнул коротко и угрюмо. Губы старухи растянулись в кривой улыбке. Она развернулась, зашагала прочь, и фигура ее вскоре растворилась в морозной дымке, рассыпаясь в толпе.

Глава 1 Отбор

– Эй, смотри куда прешь, окаянный! – мужик в съехавшей набекрень шапке погрозил грязным кулаком зазевавшемуся молодцу.

Всю седмицу по Багряну сновали рассеянные люди: девицы, прибывшие на отбор со всего Лукоморья, их многочисленные родственники, которые отправились сопровождать их в дальнем пути и в случае чего проститься, а еще обыкновенные зеваки, глазеющие на сие невероятное событие. Не прошло и дня, чтобы какая-нибудь тетушка не попыталась выяснить у меня дорогу к кузнице или шустрый мальчишка не выскочил под ноги. Люди на улицах спорили, бранились, толкали друг друга, и только некоторые молодые девицы ходили ни живы, ни мертвы – с заплаканными глазами и трясущимися от страха руками. Во всей этой суматохе утешало лишь одно: сегодня наступит Воронья ночь, и она положит конец этой жуткой седмице. Одна из девиц станет кощеевой невестой, и, к счастью, меня эта скорбная участь миновала.

– С дороги! – пробасил извозчик, когда ему преградили путь две краснощекие бабы с большими плетеными корзинами.

Заднее колесо тележки со скрипом соскользнуло грязную лужу, окатив подолы пестрых юбок буро-черными брызгами.

– Ах ты, гадина плешивая! – рявкнула одна из баб и, не боясь запачкать руки, наклонилась да подняла с земли камушек. А потом замахнулась посильнее и со злости бросила его в извозчика.

Камень со свистом пролетел над самым его ухом. Мужичок обернулся через левое плечо, грозно потряс кулаком на прощанье и щелкнул вожжами, понимая, что снарядов на дороге еще много.

Со стороны палаток за моей спиной раздался заливистый девичий смех. Я невольно улыбнулась: с небольшого склона наблюдали за происходящим мои подружки. Они хохотали и веселились, ведь им, как и мне повезло миновать отбор невест.

Заместив меня, девицы всполошились и замахали руками.

– Злата, сюда, – кричали они, ни на миг не смущаясь сердитых взглядом прохожих.

Я подхватила подол сарафана и побежала вверх по пологому склону. От оглушительных криков торговцев уже звенело в ушах. В обычные дни самые прыткие хватают прохожих за рукава и силком тянут к своим лоткам, но сегодня покупателям конца и края не было. Звонкие монеты бесконечной рекой лились в толстые кошельки купцов.

– Сколько тебя можно ждать? – всплеснула руками Чернава. – Скоро все самое красивое раскупят, а тебе и нитки не останется!

– Ага, – усмехнулась Ждана, – девки как ошалелые к Кощею на поклон наряжаются.

– Не говори так, – одернула ее я. – Родись я днем раньше, смеялась бы и надо мной?

Ждана насупилась, обиженно вытянула пухлые губки.

– Полно вам, девоньки, – примирительно взмахнула ладонью Чернава. – Гляньте лучше, какую прелесть продает вон тот милый молодец.

Чернава подбоченилась, перекинула длинную темную косу через плечо и одарила купчонка таким томным взглядом, что его щеки вмиг вспыхнули. На прилавке перед ним лежали венцы, обручи, кольца, вышитые платки – словом, все, чему радуется девичье сердце. Ждана хихикнула, пихнула меня локтем, и кивнула на растерявшегося молодца: дескать, он и бровье не поведет, если мы сейчас распахнем мешок да сметем весь его товар.

– Любо-о-овь голубки бело-о-ой, – протянула она нараспев.

– Скорее уж вороны черной, – парировала я, глядя на черные, как смоль волосы подруги.

Чернава цокнула языком:

– Вот услышит чародей, как ты ворон поминаешь, и заберет тебя, Златка.

Она прекрасно знала о моем главном страхе и частенько поддразнивала, особенно в Воронью седмицу. Я появилась на свет в самый исход Воронца, на заре, а потому не могла считаться невестой Кощея. А все-таки сердце вот уж несколько дней не находило себе места. Я всегда чувствовала себя неспокойно в это время года, но сейчас все иначе. Впервые за тридцать три года в Багрян явится сама Яга и зажжет колдовской огонь. Одна только мысль об этом гнала по коже ледяные мурашки. Я невольно содрогнулась.

– Смотрите-ка, ветер поднялся, – пожаловалась Ждана, отворачиваясь от резкого порыва. – Давайте уже чего-нибудь купим да пойдем ко мне – выпьем горячего морса, согреемся.

Уголки губ Чернавы тут же поползли вниз: покинуть златокудрого торговца ей вовсе не улыбалось. А я обратила рассеянный взгляд к прилавку. Каждый год матушка посылала меня на базар выбрать себе красивый убор для празднования. Ларцы в моей светлице ломились от янтарных, жемчужных и агатовых бус, драгоценны колец и подвесок – наследства, доставшегося от бабушки с дедушкой да моего покойного батюшки-боярина.

Когда матушка носила меня под сердцем, он, выполняя царское поручение, уехал в заморские края, и умер там еще до моего рождения. Но, будучи человеком рачительным, он успел оставить вдове и будущей дочери немалые сундуки золота. Со временем прелестные безделушки приелись привередливому девичьему сердцу, и каждый год я искала украшение особенное, непохожее на все прежние. Вот и сейчас наморщила лоб, придирчиво оглядывая лавку в поисках той самой, единственной драгоценности.

Мое внимание привлек тяжелый серебряный перстень с камнем глубокого синего цвета. Я взяла его, примерила на большой палец – чуть великоват: свободно болтается, но держится. Такое массивное кольцо куда краше смотрелось бы на мужской руке, однако отчего-именно его мне захотелось купить.

– Сколько? – спросила я у купчонка, чувствуя на себе изумленные взгляды подруг.

– П… пять золотых, – пролепетал он, едва оторвавшись от созерцания ясного лика Чернавы. – Ты первая, кому он приглянулся.

Я развязала кожаный кошель на поясе, отсчитала пять сверкающих, звонких монет и вложила их в протянутую ладонь. Молодец расплылся в улыбке, порылся под прилавком и протянул узкую зеленую ленту в тон моего кафтана.

– Это еще зачем? – я отдернула руку, будто он сунул мне горящую головешку. – Не нужно.

– Хозяин приказал, – пожал плечами он. – Колечко без торга взяла – лента в придачу. Подарок, барышня.

– Себе оставь, – буркнула я, развернулась и, нахлобучив платок поглубже, зашагала вдоль палаточных рядов.

Подружки догнали быстро. Вместе мы спустились с холма, пересекли шумный базар, по пути прикупили свежих баранок да горячих пирожков и добрались до Жданиного терема. Там заботливая кухарка разлила по кружкам обещанный клюквенный морс, а сдоба пришлась как нельзя кстати. Согревшись и слегка разомлев, мы поднялись в светлицу подруги. Едва за нами захлопнулась дверь, Чернава перехватила меня за руку и усадила на лавку у окна, а Жданка заговорщически хихикнула.

– Что это вы задумали? – прищурилась я, когда Ждана взялась за гребень.

– Коса у тебя распушилась, – важничая, заявила она и запустила пальцы в мои волосы.

– Под платком все равно не видно, – попробовала возразить я, но шустрая плутовка уже разделила пряди.

Пока она плела новую косу, Чернава без умолку засыпала меня вопросами.

– Чем завтра угощать нас будешь? – щебетала она. – А Радима позовешь?

– Которого? – уточнила я, хотя и так знала.

Чернава раздражено цокнула языком:

– Сына боярина Пискуна, конечно!

Не знаю, прельщала ли Чернаву личность самого Радима или, скорее, его высокое положение. В городе давно поговаривали: после смерти царя Ратибора именно Радиму прочат престол – у государя ведь не осталось наследников, а отец юноши был не только богатым боярином, но и главным царским советником. Выше Пискуна в Лукоморье стоял лишь сам царь.

Эти разговоры тревожили меня. Лишь немногие имели удовольствие познакомиться с истинной сущностью Радима. За сладкими речами и приятной наружностью скрывалось черствое сердце, полное злобы и амбиций. Ради желаемого он был готов пожертвовать кем угодно. Поэтому я буркнула что-то невнятное и поспешила сменить тему.

За беседой и время пролетело незаметно. Я напрочь забыла и о странностях подруг, и о выбившихся из косы прядях. Мы смеялись, вспоминали беззаботные детские годы – мне отчаянно хотелось задержаться в этих теплых воспоминаниях и не думать о ближайшем будущем. Девичья пора таяла на глазах: до замужества оставались считанные месяцы. Чернаву и Ждану эта перспектива радовала, а меня – пугала. Я ни разу в жизни по-настоящему не влюблялась, а связывать судьбу с нелюбимым человеком казалось сущим ужасом. Но выбор, впрочем, невелик: либо выйти за того, кого матушка сочтет достойным, либо смириться с участью старой девы.

– Тихо, девоньки, – внезапно одернула нас Чернава шепотом.

Мы смолкли и прислушались. Из-за окон тянулись едва слышные нити чарующей мелодии. Мы прильнули к стеклу и увидели во дворе музыканта: он сидел под высокой, уже облетевшей березкой, прикрыв глаза, и тонкими пальцами перебирал струны гуслей, вполголоса напевая себе под нос.

– Эх, слов не разобрать, – вздохнула Ждана, встав на цыпочки и вытянув шею, будто так можно было услышать лучше.

– Так давайте спустимся, – предложила я и ринулась к двери.

Смеясь, мы наперегонки побежали к лестнице, торопливо спустились по ступеням, в сенях на ходу накинули кафтаны в сенях, втиснулись в сапожки и выскочили на крыльцо. Там я резко затормозила, Чернава влетела в мою спину и едва не опрокинула меня через перила. Она уже раскрыла рот, чтобы излить свое негодования, но Ждана строго шикнула, и мы дружно умолкли.

Музыкант, казалось, вовсе не замечал стайку шумных девиц. Он продолжал петь, извлекая из туго натянутых струн прозрачные, звенящие звуки. Песнь рассказывала о беззаботной бабочке, заблудившейся и попавшей в сети коварного паука. Сначала мелодия текла тихо, печально и ровно, но стоило появиться хищнику, как звуки стали тревожными, ломкими, будто пропитанными страхом. Сердце сжималось от жалости к беспомощному созданию – и как раз в тот миг, когда паук настиг добычу, меня вырвал из оцепенения шепот Чернавы:

– Гляньте, солнце вот-вот спрячется за горизонт…

Я тревожно всмотрелась вдаль: небо окрасилось густым розовым цветом, а солнце неумолимо клонилось к западному лесу – до Вороньей ночи оставались считанные мгновения.

– Пора мне, а не то матушка осерчает, – вздохнула я, обнимая подруг.

– Встретимся на площади! – крикнули они вслед, когда я уже перескакивала через ступени крыльца.

На бегу застегнула кафтан до последней пуговицы и помчалась по узкой тропке меж стройных берез. В этом году на ветвях еще не набухло ни одной почки, хоть цветень давно пришел. Поговаривали, тридцать три года назад было точно так же. А еще судачили, мол, как только Кощей заберет свою невесту, природа тут же оживет. Но пока вокруг царила серость и уныние. Я оглянулась на солнце, которое почти коснулось земли, и прибавила ходу. Благо, сегодня хотя бы дождь не лил.

Когда за изгибом дороги показался стройный ряд частокола, я наконец перевела дух. Матушка еще не вышла во двор – добрый знак. Но, подойдя ближе, я буквально ощутила на себе ее тяжелый взгляд. Подняла голову – точно, стоит у окна, сердится. А бежать уже поздно, да и сил не осталось. Придется принять свою судьбу мужественно, то есть выслушать матушкину выволочку до последнего слова.

В сенях я с неохотой скинула сапоги, помялась на пороге и шагнула в горницу. Матушка стояла, скрестив руки под теплой вязанной шалью, и смотрела пристально, сурово. Сдвинутые на переносице брови не сулили ничего хорошего. Я шутливо поклонилась пояс, надеясь смягчить ее сердитое настроение, задобрить и рассмешить своим дурачеством. Но матушка не только не улыбнулась – лицо ее вытянулось от изумления. Тонкие губы разом приоткрылись, а дрожащая рука медленно потянулась ко мне.

– Что это у тебя в косе? – прошептала она, прикрывая рот ладонью.

Я ответила ей растерянным взглядом и перекинула косу вперед. Вот уж удружили подруженьки! Вплели мне в волосы изумрудную ленту – ту самую, что молодой купчонок всучил к серебряному перстню.

– Знаешь ли ты, как я молила Ладу продержаться до рассвета, лишь бы не родить тебя в Воронью ночь? – тихим, но жестким голосом спросила матушка.

Я стыдливо потупила взор. Моя оплошность. Чуяла ведь, что девоньки задумали проказу, да проморгала.

– Я корчилась в муках не затем, чтобы отдать тебя чародею, – продолжала она. – Просила только об одном: не навлекай на себя беду! А ты…

Она махнула рукой, словно смирилась с моей беспечностью и устало прикрыла веки. А я состроила самую жалостливую мину, на которую только была способна и проскулила:

– Ну прости меня, глупую.

Поспешно расплела косу, сорвала злосчастную ленту и швырнула ее на пол, после чего снова заплела волосы. Кто ж виноват, что ленту вплетают девицы на выданье. Чернава и Ждана давно ходят так, но первая родилась летом, а вторая – зимой. И лишь я появилась на рассвете, ознаменовавшем конец Вороньей седмицы. Их Кощей и за уши не притянет в невесты, а вот меня – другое дело.

Матушка вздохнула и обняла меня.

– Ладно уж, – смягчилась она. – Покажи лучше, что на базаре купила.

Я подняла руку, на которой красовался новый перстень. Косой луч уходящего солнца вспыхнул в глубине синего камня, словно разбудив в нем морскую пучину. Я завороженно вздохнула, любуясь игрой света.

– И все? – удивилась матушка. – А где же убор для праздника?

Я уныло махнула рукой:

– Выберу что-нибудь из своих. В моих ларцах уже чего только нет, у торговцев лучше не нашлось.

Матушка вновь нахмурила брови.

– Сам царь батюшка завтра к нам пожалует. Как же предстанешь перед ним в старом? Нет, так не годится. Завтра с утра пораньше вместе пойдем на базар.

А наступит ли это «завтра»? – промелькнуло в голове, но вслух я сказать не решилась. Меж тем теплый закат угас, уступив место фиолетовым сумеркам. Чернавки зажгли лучины, накрыли на стол в трапезной. Сегодня мы ужинали поздно, ведь царь велел к полуночи всем молодым девицам – даже тем, кто не участвует в отборе, явиться на главную площадь. Будто нам всем хватит места среди любопытных зевак. Я с трудом проглотила кусочек печеной рыбы: аппетита не было. Чем сильнее сгущались тени за окнами, тем яростнее закипало во мне возмущение этим проклятым договором. Промолчала при матушке, но лицезреть царя в нашем тереме, а уж тем более сидеть с ним за одним столом – я не желала. Ни он, ни его предшественники не потрудились разорвать договоренность с чародеем. Им легче каждые тридцать три года приносить в жертву невинных девушек, чем самим бороться с невзгодами. Зачем заботиться об урожае, когда есть благосклонность Кощея? Тем более, у Ярогневичей рождаются лишь сыновья. Им расставаться с детьми никогда не приходилось и вовек не придется. А до простого люда царям нет дела.

Я так сильно стиснула ложку, что она до боли впилась ладонь. Бессильная ярость жгла изнутри. Эх, раздобыть бы меч-кладенец… Говорят, перед его клинком и сам темный чародей не устоит. Уж я бы ему показала!

Однако пока мои мечты оставались блеклыми и неосязаемыми, Воронья ночь полностью вступила в свои права. Незадолго до полуночи мы с матушкой, окруженные молодыми чернавками, выбрались из терема. Среди наших служанок оказалась и та, что угодила в царский список невест. На нее было страшно взглянуть: губы дрожали, будто вот-вот расплачется, а глаза – огромные от страха. У ворот я приобняла бедняжку за плечи, надеясь утешить. Но напрасно: ее это совсем не ободрило. Еще бы, ведь она, возможно, станет Кощеевой суженой. Участи хуже не придумаешь.

Ночь стояла звездная, ясная. Луна так ярко заливала дорогу, что виден был каждый камушек. Не иначе чародей постарался, чтобы ни одна девица не сумела затеряться во тьме – жадный, расчётливый.

На площади уже полыхали первые костры. Молодцы подбрасывали в них смоляные головешки, и оранжевые языки плясали на лицах, превращая толпу в клубящееся море огненных бликов. Сердце забилось в бешеной пляске. Я огляделась вокруг в поиске подруг, но разве приметишь знакомое лицо в эдаком гудящем вихре? Люди теснились, толкались, кто-то выкрикивал имена, кто-то ругался. Хорошо хоть я знала площадь как свои пять пальцев.

– Злата, куда ты? – забеспокоилась матушка, когда я стала отдаляться от нее, пробираясь сквозь толпу.

– Скоро вернусь, – крикнула я через плечо, едва перекрывая гул толпы, и нырнула вперед, будто в бурлящую реку огня и лунного света.

Я пробралась к серому валуну, ловко взобралась на него и снова огляделась. Царь восседал на низком престоле, расположенном на помосте, в окружении стражи и бояр. Рядом теснились и советник с сыном. Вот уж кому народная толчея не досаждала.

Старик с короткой седой бородой и тяжелым золотым венцом на голове задумчиво глядел в сторону темного леса. После смерти младшего царевича он сильно осунулся. По превратности судьбы все его сыновья рождались хилыми – кроме первенца Озара. Тот рос здоровым, крепким молодцем, в народе его даже прозвали богатырем. Но однажды Озару внезапно стало худо: он слег и через три дня умер. С тех пор каждый новый наследник являлся на свет слабым, а царица не вынесла горя и угасла в самом рассвете лет после кончины младшенького. Так царь Ратибор остался совсем один, если не считать назойливых бояр.

И тут, будто ощутив мой пристальный взгляд – словно никто кроме меня не разглядывал государя, он повернул голову и встретился со мной глазами. Уголки его губ едва заметно дрогнули. От неожиданности я пошатнулась, соскользнула с валуна и непременно приложилась бы затылком о землю, если бы не упала в чьи-то заботливые руки.

– Ох ты, горе мое луковое, – матушка помогла мне встать и тут же принялась поправлять съехавший венец на моей голове, стряхивая с кафтана грязь.

– Мы с подружками договорились встретиться до начала отбора, – объяснила я, поднимаясь на цыпочки и отмахиваясь от матушкиных попыток привести меня в порядок.

– Поздно уж, не успеешь, – вздохнула она, разводя руками.

Я снова вскарабкалась на камень. В самом центре площади вспыхнула последняя, самая высокая вязанка: пламя жадно лизало сухие поленья, взвилось к темному небу, а от собравшихся потянулись длинные, крючковатые тени в сторону нашего терема.

– Все, кто участвует в отборе – ближе к костру! Остальным – расступиться! – прогремел зычный голос царского бирюча.

Толпа ожила, зашевелилась, словно огромная, многоногая гусеница. Я мысленно благодарила Долю за то, что мы стоим в стороне. С одного края площади вскрикивали, с другого – бранились, а где-то даже вспыхнула драка – туда уже спешил дружинник. Неожиданно налетел сильный ветер, и все звуки потонули в чарующей, но жуткой мелодии свирели. Холодок пробежал по коже: вокруг не было ни одного музыканта. А мелодия в точности повторяла ту, что днем исполнял гусляр возле терема Чернавы. Интересно, подружки это тоже заметили?