Обратная перемотка

Глава 1

Возвращение

Я проснулся от звука будильника. Лежа на кровати с закрытыми глазами, подумал: «Странная мелодия, вроде не менял звонок…». Еле открывая глаза, я нащупал тумбочку у своей двуспальной кровати — той самой, в которой вот уже два года спал один после долгого и тяжелого развода. Но вместо iPhone в руках оказался старый кнопочный телефон, Nokia 3310. Окончательно я проснулся от запаха жареной картошки и голоса матери на кухне, напевающей песню тех лет.

— Сережа! Опоздаешь в школу! – крикнула мать. Ее голос. Настоящий. Не запись из мессенджера, которую в последний раз я слушал перед разводом в 2023-м.

Я вскочил, ударившись коленом о железную кровать. В зеркале — 12-летний сопляк в пижаме с Человеком-пауком. Ни морщин, ни шрама от ДТП, ни татуировки «Алиса 09.11.2019». Стены комнаты были обвешены плакатами футболистов, которые я выдергивал из серединной страницы журнала «Мой футбол». Над кроватью висел календарь с Путиным: «Октябрь 2005».

Не успел я осознать, что вернулся на 20 лет назад, как дверь приоткрылась. В комнату зашла мама. Я замер, не веря глазам: она была молода, здорова, в синем вязаном кардигане поверх платья. Я подошел и крепко обнял ее, чувствуя шершавую ткань фартука и запах мыла.

Мама замерла от неожиданности. Ее руки, пахнущие мылом и жареной картошкой, неловко повисли в воздухе. Я чувствовал под пальцами шершавую ткань ее фартука, слышал ее живое, спокойное дыхание – то, что я безуспешно пытался вспомнить в 2025-м, глядя на пожелтевшие фотографии.

— Сереженька? Что случилось? — ее голос прозвучал обеспокоенно. Она прикоснулась ладонью ко лбу, проверяя, не горячий ли я. — Уроки не выучил? Опять двойку боишься получить?

Я отстранился, смахивая предательскую влагу с глаз. В зеркале напротив я видел наше отражение: она — молодая, с густыми темными волосами, собранными в небрежный хвост, в синем вязаном кардигане поверх платья. Я — маленький, круглолицый, с взъерошенными волосами и пижамой, которая казалась мне такой крутой в пятом классе.

— Да нет, мам... — голос сорвался на хрип. — Просто... приснилось, что тебя нет. Страшно было.

Она мягко улыбнулась, тронула меня по носу:

— Дурачок ты мой. Я всегда тут. Быстро умывайся и завтракать. Картошка остывает! И Валерка уже под окном орет.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Я услышал, как она включила на кухне маленький телевизор — зашипел и застрекотал звук новостей. Знакомые голоса дикторов, говоривших о чем-то в Ираке. «Все как было...»

Я еще стоял, пытаясь осмыслить этот утренний хаос, как дверь снова распахнулась. Вошел отец. В застиранной майке и тренировочных штанах, пахнущий бензином, свежей осенью и легким перегаром. В руке болталась связка ключей от его «шестерки». Его лицо, еще не изборожденное сеткой лопнувших капилляров от будущих загулов, было усталым, но добрым.

— Ну что, гений юридический? — хрипло усмехнулся он, проходя мимо и трепля меня по вихрам. – Опять мутантов своих смотришь? Или к подвигам готовишься? На «сотках» рыжих громить? – Он кивнул на плакат Человека-паука. – Эх, Серега… Я в твои годы уже за «Зарю» в футбол гонял, а не в комиксах ковырялся.

— Олег, не забивай сыну голову! — донеслось с кухни. Пусть лучше уроки повторит! Марья Ивановна вчера звонила, говорит, контрольная по природоведению!

— Да брось ты, Оль, — отец махнул рукой, открывая комод. Пацану дворовая наука важнее. Главное – чтоб, если уж полез, честно дрался. Как я в Афгане.

— Он достал из ящика свой старый армейский ремень со звездой – предмет моих детских кошмаров в прошлой жизни. Сейчас он просто щелкнул пряжкой, затягивая его поверх джинс. А то нынче пацаны – все сопливые. Никакого стержня!

Я сглотнул. Он не знает, что его «стержень» переломится под грузом долгов, водки и моей будущей отстраненности.

— Пап, — начал я осторожно, глядя на его руки в масляных разводах. А ты… не думал работу сменить? Ну, не таксистом… а… диспетчером, например? Или…

Отец нахмурился, закуривая «Приму»:— Чего? Сынок, ты с луны свалился? На такси я семью кормлю! Кто тебе эти диски покупает? А «Денди»? А кроссы эти твои? – Он ткнул пальцем в мои потрепанные кеды у порога. – Надо не фантазировать, а реально думать! Такси – дело честное. Клиент сел – довез – деньги получил. Все ясно. А твои диспетчера… — он фыркнул, выпуская кольцо дыма. – Бумажки перебирать. Не мужицкое это.

— Олег, на кухне не кури! — рявкнула мать. – Иди ешь! Сережа, чего замер? Водички на тебя нет!

Отец притушил окурок о бетонный подоконник (черная метка останется маме на неделю забот).

— Ладно, стратег, — он хлопнул меня по плечу. – Не парься. Вырастешь – будешь в белом воротничке щеголять, а не как твой батя – в мазуте. А пока – учись. И смотри… — он наклонился, понизив голос. – Если этот рыжий приставун опять ко Димке привяжется – дай сдачи. По-серьезному. Чтоб запомнил. Ты ж старший. Защитник. Уяснил?

Я кивнул, чувствуя нелепый прилив гордости. Он верит в меня. Сейчас. Он еще не разочарован.

— Уяснил, пап.

— Вот и славно. А теперь марш умываться. И… — он подмигнул. – Маме про бычок – ни гугу. Договорились?

Я подошел к окну. Отдернул занавеску с выцветшими цветами. Двор был как на открытке из детства. Ржавые качели, на которых кто-то забыл мячик. Гаражи, расписанные надписями «Спартак» и «Зенит — чемпион!» (какая наглая ложь 2005 года!). Пацаны кучковались у стены гаража. На асфальте мелом было расчерчено поле для «соток». Валерка, в джинсовой курте и джинсах-клеш, махал мне руками:

— Серый! Давай выходи! Санька Халка отжал у твоего братюни!

И тут я увидел его. Мой младший брат Димка, щуплый первоклашка в огромном синем рюкзаке, прижался спиной к кирпичной стене. Перед ним, широко расставив ноги в кривых кроссовках, стоял Санька-рыжий. Его кепка «Reebok» была надвинута на самые глаза. В руке он сжимал зеленую фишку с Халком — ту самую, редкую, из чипсов «Лейс».

— Отдай! — пищал Димка, пытаясь вырваться. — Это моя!

— Молчи, сопля! — Санька толкнул его плечом. — Тебе еще рано с мутантами играть! Или хочешь, как твой братан в прошлый раз?

В прошлой жизни я струсил. Спрятался за углом и смотрел, как рыжий забирает у Димки фишку, а потом еще и подзатыльник дает. Димка потом неделю не разговаривал со мной. А через 15 лет, когда я приехал к нему в новую квартиру на юбилей, он вдруг сказал за рюмкой коньяка: «Знаешь, а тот Санька... Я потом всегда боялся отстоять себя. Спасибо тебе за науку, брат».

Адреналин ударил в виски. Знание будущего смешалось с яростью 12-летнего пацана, для которого брат — святое. Я не думал о последствиях, о том, что могу все изменить. Я просто рванул с места.

— Рыжий! Отдай фишку! — мой крик прозвучал хрипло и не по-детски грозно. Я выскочил из подъезда, не застегивая куртку.

Санька обернулся, ухмыльнулся, увидев меня:

— О, адвокат припёрся! Будешь защищать? — Он зажал фишку в кулаке и выставил его вперед. — Попробуй отнять, маменькин сынок!

Я не стал разговаривать. Я помнил его манеру драться — размашистые удары, неустойчивая стойка. Я, 32-летний, знал слабые места. Но тело было 12-летним, неуклюжим. Я рванулся вперед, пытаясь захватить его руку с фишкой. Мы сцепились, спотыкаясь, и с грохотом рухнули в лужу с маслянистой пленкой. Земляной запах, холодная грязь за шиворот. Санька орал что-то невнятное, пытаясь влепить мне по лицу. Я изо всех сил бил его кулаком по ребрам, целясь туда, где знал — больнее всего. Где-то кричал Валерка: «Держи его, Серый!». Димка плакал.

В кармане моих джинсов что-то жёстко впилось в бедро. Золотая фишка «Человек-паук». Моя самая ценная добыча, выменянная у Валерки на три диска с играми. «Если я проиграю ее сегодня Саньке, как в том прошлом... Через 20 лет я куплю такую же на Avito за 15 тысяч, чтобы подарить Алисе. А она скажет: «Пап, это же кусок пластика!» и попросит деньги на Roblox».

Мысль обожгла. Я собрал все силы и перекатился, придавив Саньку. Вырвал из его пальцев зеленую фишку с Халком. Она была липкой от пота.

— На, Димка! — я швырнул фишку брату. — Беги домой! Быстро!

Санька, фыркая от злости и грязи, поднялся:

— Ты... ты мне за это ответишь, Серый! — Он вытер разбитую губу. — Твоего золотого паука себе заберу!

Он плюнул в мою сторону и, бормоча ругательства, поплелся прочь, подгоняемый насмешками Валерки. Я поднялся, отряхиваясь. Колено горело от удара о камень, рукав куртки был порван. Но в груди бушевало странное чувство — смесь стыда за детскую драку и дикой, первобытной радости. Я защитил брата. Сейчас. Я изменил хоть что-то.

Димка смотрел на меня с обожанием, сжимая в кулачке спасенного «Халка».

— Серега... ты... как Бэтмен!

Я хрипло рассмеялся, поправляя рюкзак. Бэтмен. Да. Бэтмен, который знает, что его родители умрут в темном переулке, но все равно пытается спасти город. Или сломать себе шею. Пока неясно.

— Пошли, герой, — я тронул его за плечо. — В школу опоздаем. И... маме про драку — ни слова. Договорились?

Он кивнул, сияя.

Мы уже вышли за калитку, как сзади раздался окрик:

— Эй, вояки! Стоять!

Отец стоял на крыльце, натягивая свою потерто-синюю куртку таксиста. Его взгляд скользнул по моей порванной куртке (я безуспешно пытался прикрыть дыру рукавом), задержался на рассеченной губе, потом перешел на Димку, сжимавшего фишку «Халка» как святыню.

— Объяснение будет? – спросил он ровно, но в интонации чувствовалась сталь.

— Пап, Серега Саньку… – начал было Димка, но я резко дернул его за руку.

— Ничего особого. Споткнулись. Оба.

Отец медленно спустился по ступенькам. Подошел вплотную. Его глаза, обычно с хитринкой, сейчас были серьезными.

— «Споткнулись»? – Он покачал головой. – В лужу лицом, говоришь? И куртка сама порвалась? – Он взял меня за подбородок, аккуратно повернул лицо к свету. – Фингал знатный лепится. Санька рыжий «споткнулся» на твою рожу?

Я молчал, уставившись на свои кроссовки. Димка замер.

— Я же говорил: если уж лезть – то бить первым и бить так, чтоб отпрыгнул, – отец выдохнул струю пара в холодный воздух. – Но раз уж полез… – Он неожиданно ткнул меня кулаком в плечо – не больно, а с одобрением. – …значит, повод был. За брата, говоришь?

— Он кивнул на Димку.

— Да, пап, — выдохнул я.

— Значит, все правильно. Мужик должен семью крыть. – Он потрепал меня по непослушным вихрам. – Только в следующий раз – бей точнее. Чтоб у него фингал был, а не у тебя. А куртку… – он вздохнул, – …маме не показывай. Скажем, зацепился за гвоздь. Договорились?

— Договорились! – облегченно выдохнул я.

— А тебе, Димон, – отец повернулся к брату, – не ябедничай. И фишку эту… береги. Редкая? Молодец, что не струсил. Но в следующий раз – стой с братом рядом, а не реви в кустах. Мужики – плечом к плечу. Ясно?

— Ясно, пап, – кивнул Димка, крепче сжимая «Халка».

— Ладно, соколы, валите. А то в школу опоздаете. – Отец повернулся к своей «шестерке», заляпанной грязью. – И смотрите… чтоб больше сегодня потасовок не было! – крикнул он нам вдогонку. – Одной на день хватит! Вечером расспрошу!

Мы побежали. Я оглянулся. Отец копошился в багажнике, доставая ведро и замызганную тряпку. Он будет мыть машину. Потом весь день колесить по городу. Вечером придет усталый. Выпьет свои сто грамм с соленым огурцом. Посмотрит футбол. И не узнает, что этот день – первый в его новой жизни. Жизни, где сын попытается все изменить.

Я шагал, и каждый камешек под ногами, каждый крик вороны на проводе, каждый запах осеннего Люберецкого утра — выхлоп, опавшие листья, чей-то «Доширак» из открытого окна — казался невероятно ярким, настоящим. Я был здесь. В 2005-м. С разбитой губой, порванной курткой, золотым пауком в кармане и страшным, прекрасным знанием будущего в голове.

Главное теперь — не споткнуться на этом мокром асфальте и не просрать... простите, не упустить шанс. Второй. Или третий? Я уже сбился со счета.

Глава 2

Школьная пыль

Мы с Димкой вбежали в школу за минуту до звонка. На входе, за деревянным барьером, сидела тётя Люба — охранник в застиранной форме с вечным вязанием в руках. Рядом с ней стояли двое дежурных из старших классов, с красными повязками на рукавах.

— Стой, пацан! — один из них, долговязый с прыщавым лицом, преградил мне дорогу. — А где сменка?

— В рюкзаке, — буркнул я.

— Ну-ка покажи. Живо.

Я вздохнул, стянул рюкзак, вытащил сменные кеды — потрёпанные, со стёртой подошвой. Дежурный покрутил их в руках, фыркнул:

— Фу, воняют. Ладно, проходи. Но в следующий раз чтоб чистые были, понял?

— Угу, — я пихнул кеды обратно и потопал дальше. Валерка зашёл следом, подмигнул:

— Ты б им сказал, что эти кеды ещё твой дед в Афгане носил. Добавили бы уважения.

— Заткнись, — я невольно улыбнулся.

Раздевалка встретила длинным рядом деревянных вешалок на ржавых крючках. Над ними — табличка «Сменная обувь — обязательно». Кто-то повесил свою форму на два крючка, кто-то бросил на скамейку. Пахло мокрой шерстью, старой кожей и чьими-то носками. Я скинул порванную куртку, повесил на свободный крючок. Рюкзак поставил на скамейку. Достал сменку — те самые кеды. Переобулся. Уличные ботинки сунул под скамейку, как все.

Валерка рядом возился со своей курткой, никак не мог попасть воротником на крючок.

— Ты сегодня вообще выспался? — спросил он. — Синяк под глазом, сменка воняет, на дежурных огрызаешься. С тобой всё нормально?

— Нормально, — я поправил воротник. — Просто… устал.

— Спать надо раньше, а не в игры резаться до ночи.

Я промолчал. Как ему объяснить, что я не играл, а переживал заново всю свою жизнь? Как рассказать, что я помню этот день дважды?

— Пошли, — позвал я. — А то Марья Ивановна душу вынет.

Мы вышли из раздевалки и двинулись к лестнице на второй этаж. Коридор гудел, как улей. Младшие бегали с портфелями, старшие стояли кучками. Кто-то жевал бутерброды, кто-то листал журнал «Молоток». Я шёл и вдруг остановился.

Слева, за стеклянными дверями, была столовая. Пустая. До длинной перемены ещё пару часов. Но запах… запах витал по всему первому этажу. Тяжёлый, липкий, въевшийся в стены за десятилетия. Я замер.

Запах киселя. Жареной рыбы. Дешёвого хлеба. Компота с сухофруктами. Котлет, которые пахли больше бумагой, чем мясом. Ещё хлорка — полы мыли с утра. И сладкая вонь повидла из пирожков, что продавали в буфете. В нос ударило прошлое.

Я стоял, как парализованный, и смотрел на пустые столы, на алюминиевые подносы, сложенные стопками, на плакат «Наше питание — залог здоровья» с улыбающимся поварёнком. И вдруг всё нахлынуло. Вот я в 2005-м, первый раз в столовой, боюсь уронить поднос. Вот в 2007-м — меняю пирожок на «сотку» у Валерки. Вот в 2009-м — сижу с Катей, она ест пюре и смеётся. А вот в 2010-м — последний обед, выпускной, никто не знает, что мы больше никогда не соберёмся. Глаза защипало. Я моргнул.

— Серый! — голос Валерки вырвал меня из видений. — Ты че встал? Давай быстрее, звонок сейчас!

Я оглянулся. Он уже стоял на полпути к лестнице, возле таблички «2 этаж». Его лицо было настороженным.

— Да иду, — крикнул я и рванул за ним.

Мы влетели в кабинет под строгий взгляд Марьи Ивановны. Она поджала губы, но промолчала — начало учебного года, можно простить. Я сел на свою парту у окна. Валерка плюхнулся рядом. Класс как класс. Парты с вырезанными сердцами. Доска, исписанная мелом. Портрет Путина над доской. За окном — серая хрущёвка. Марья Ивановна начала урок. Голос её, как и двадцать лет назад, убаюкивал. Она говорила о правилах поведения, о новых предметах, о том, что мы уже большие и должны вести себя ответственно. Я её почти не слушал. Я смотрел в окно и думал о том, как быстро всё меняется. И о том, что я — единственный, кто это понимает.

Звонок прозвенел, и класс взорвался. Все повскакивали, загалдели. Я остался сидеть.

— Ну что, в столовку? — Валерка держал в руке смятую пятёрку. — Говорят, пирожки с картошкой завезли.

— Не хочу, — ответил я.

— Ты, Чижик, точно заболел. Ладно, я сам.

Он убежал. Класс опустел.

Я поднял голову и увидел её. Она сидела на подоконнике у окна, болтая ногами. Катя. Из 6 «Б». Девочка с большими карими глазами и вечными бантами. Та самая, которую я любил в другой жизни. Которая умрёт в 2012-м. Я встал, подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в горле.

— Привет, — сказала она. — Ты сегодня… ну, подрался. За брата, да?

— Да, — я сунул руки в карманы. Фишка с Пауком холодила пальцы. — А ты откуда знаешь?

— Весь двор гудит. Чижик победил Саньку Рыжего. — Она улыбнулась. — Ты теперь звезда. Страшная, правда. С фингалом.

— А ты красивая, — вырвалось у меня. Сам не понял, как. Это было не «я из будущего», не план, не попытка что-то изменить. Просто… нахлынуло.

Она покраснела, отвернулась к окну.

— Дурак, — прошептала. — Нельзя так просто… девочкам.

— Извини, — я сделал шаг назад. — Я не хотел…

— Ладно, — она спрыгнула с подоконника, поправила юбку. — Ты на физру пойдёшь? А то мы с вашим классом совмещённый урок.

— Пойду, куда денусь.

— Тогда… до встречи.

Она улыбнулась и убежала, оставив после себя запах мандаринов. Я стоял и смотрел ей вслед. В груди саднило, как от старой раны, которая вдруг открылась.

Уроки кончились. Я шёл домой медленно, один. Валерка ускакал вперёд, Димка тоже куда-то пропал. По дороге зашёл в ларёк, купил жвачку «Love is…» и вкладыш со Спайдерменом. Спрятал в карман, к золотой фишке. Двор встретил тишиной. Солнце уже садилось, окрашивая хрущёвки в розовый цвет.

Я зашёл в квартиру, повесил куртку на вешалку. Мама была на кухне — пахло борщом. Отец сидел у телевизора, смотрел новости.

— Ну как школа? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Нормально.

— Рубашку сними, я постираю.

Я ушёл в свою комнату. Снял форму, переоделся в домашнее. Фишку и новый вкладыш положил в коробку из-под кроссовок — туда, где уже лежала золотая фишка «Человек-паук». За ужином говорили о пустяках. Отец рассказал, как один клиент пытался расплатиться с ним «левыми» деньгами. Димка хвастался, что в школе его посадили с красивой девочкой. Мама вздыхала, что картошка в этом году дорогая. Я почти не участвовал в разговоре. Клевал ложкой борщ, смотрел в тарелку и думал. О Кате. О том, что знаю её будущее. О том, что не знаю, как его изменить.

— Сынок, ты чего такой кислый? — спросил отец, накладывая себе хлеба.

— Устал, пап. Можно я спать пойду?

— Иди. Завтра новый день.

Я убрал посуду, почистил зубы и лёг в кровать.

За окном темнело. Где-то лаяла собака, орали пьяные голоса. Я лежал, смотрел в потолок и пытался понять, что произошло за этот день. Слишком много всего. Школа, Катя, столовая с её запахами, дежурные, вешалки, Марья Ивановна. И это странное чувство — когда ты знаешь всё, но не можешь ничего объяснить. Я достал из-под подушки золотую фишку. Паук блестел в лунном свете.

— Что мне делать? — прошептал я в пустоту.

Фишка молчала. Я положил её обратно, закрыл глаза. Мир поплыл, закружился. В голове мелькали обрывки: утренняя драка, запах жареной картошки, мамины руки, смех Кати, грубый голос отца. Всё смешалось в один тяжёлый, липкий ком. И вдруг — тишина.

Я открыл глаза. Потолок был серый, натяжной. Люстра из ИКЕА. За окном — высотки, утренний туман. Взрослая квартира. Пустая. Двуспальная кровать, где я сплю один уже два года. Я сел, потёр лицо. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это был… сон? — прошептал я.

Потянулся к тумбочке за телефоном. iPhone, чёрный, в потёртом чехле. Экран горел: «10 сентября 2025, вторник». Я перевёл дыхание. Несколько секунд смотрел на дату, пытаясь прийти в себя. И вдруг рука нащупала что-то под подушкой. Я вытащил. Золотая фишка «Человек-паук». С поцарапанным ободком. Выцветшая, но всё ещё блестящая.

— Этого не может быть, — прошептал я.

Фишка лежала на ладони, тёплая, осязаемая. Та самая, которую я выменял у Валерки в 2005-м. Которая была в кармане во время драки. Я вскочил с кровати, подошёл к зеркалу, висящему на двери шкафа. Из зеркала смотрел мужчина за тридцать. Уставшие глаза, седина на висках, складка у губ. Знакомое лицо. Я поднял левую руку и посмотрел на запястье. Татуировка «Алиса 09.11.2019» исчезла. Кожа была чистой. Ни букв, ни цифр. Как будто дочери никогда не существовало.

У меня перехватило дыхание. Я провёл пальцем по тому месту, где ещё вчера — или во сне? — чёрными чернилами было написано имя.

— Алиса… — прошептал я.

Тишина. Я бросился к комоду, выдвинул верхний ящик. Среди старых чеков и визиток лежала коробка из-под «Денди». Та самая, из детства. Я открыл её. Внутри: старый вкладыш со Спайдерменом, жвачка «Love is…» с засохшей начинкой, несколько фишек с «Тачками». И маленький платок с вышитым мишкой.

Платок Кати. Я поднёс его к лицу. Запах мандаринов почти выветрился, но что-то осталось. Что-то, что щипало нос и глаза.

Телефон завибрировал. Я глянул на экран. «Напомнить: годовщина. Катя. 2012–2025». Я замер. Годовщина? Её смерти? Я открыл заметки. Последняя запись была датирована вчерашним днём: «Прошло 13 лет. Я всё ещё не знаю, можно ли было её спасти. Алиса спрашивает про бабушку. Не знаю, что ответить. У неё нет бабушки — ни моей мамы, ни Катиной. Все умерли. Я остался один с ребёнком, которого почти не вижу».

Алиса была. А теперь татуировка исчезла. Что это значит? Что я её потерял? Или что она никогда не родится, если я продолжу менять прошлое?

Я сжал фишку в кулаке, прижал платок к губам.

— Я всё равно попробую, — сказал я пустой квартире. — Спасу маму. Спасу Катю. А Алиса… Алиса родится в любом случае. Должна родиться.

Я не знал, кому это говорю. Себе? Богу? Пустоте? Фишка молчала. Я лёг обратно на кровать, положил фишку на грудь, платок — на тумбочку. Закрыл глаза.

— Завтра… — прошептал я. — Завтра я проснусь в 2005-м. И сделаю всё иначе.

Или не проснусь. Или проснусь здесь. Я не знал. Я провалился в сон, сжимая в кулаке золотого паука.

Глава 3

Брат

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво долбил в дверь. Стук был лёгким, даже каким-то неуверенным — будто человек снаружи сам не знал, хочет ли, чтобы ему открыли. Я открыл глаза. Потолок — серый, натяжной. Люстра из ИКЕА. Сквозь щель в шторах пробивался уже довольно яркий свет — было часов десять, не меньше. Слева — тумбочка с iPhone в потёртом чехле. Справа — окно, за которым серело московское утро, но середина сентября уже набрала свою силу, и день обещал быть солнечным.

Я не вернулся.

Всю ночь, проваливаясь в сон, я шептал: «Завтра я проснусь в 2005-м». Я так хотел в это верить, что даже сам себя обманул. Но реальность оказалась жестокой. Я всё ещё был здесь. В этой квартире. В этой жизни.

Сердце пропустило удар. Я сел на кровати, сжимая в кулаке золотую фишку «Человек-паук». Она была тёплой, будто живой. Будто сама выбирала, где ей оказаться. Платок Кати лежал на тумбочке там, где я его оставил. Запах мандаринов почти выветрился, но что-то осталось — тонкая, почти неосязаемая память.

Стук повторился. Тише, но настойчивее.

— Серёга… ты там? — Голос был хриплым, чуть виноватым, но в нём чувствовалась теплота. Я узнал его не сразу. Димка. Брат.

Я вскочил, натянул первые попавшиеся штаны, прошлёпал босиком по коридору. Щёлкнул замком. Дверь распахнулась, и на пороге стоял он.

Димка. Мой младший брат. Тот, кого я защищал в 2005-м от Саньки. Тот, чью фишку «Халка» я отбил. В моей памяти он остался щуплым первоклашкой в огромном синем рюкзаке. А сейчас… сейчас передо мной стоял мужчина под тридцать. Высокий, плечистый, с короткой стрижкой и лёгкой щетиной. На вид — старше меня, хотя я знал, что он младше. В руках — два бумажных пакета с продуктами. Из одного торчал батон, из другого — зелень.

— Ты чего не открывал? — спросил он, заходя без приглашения, как к себе домой. — Я звонил тебе раз десять. Трубку не берёшь. Мама переживает.

Он прошёл на кухню, поставил пакеты на стол. Достал хлеб, молоко, яйца, какую-то зелень, пачку творога. Движения были уверенными, привычными. Как будто он делал это каждый день.

Я смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В прошлой жизни — в той, до возвращения в 2005-й — мы с Димкой почти не общались. Разъехались, каждый жил своей жизнью. Он звонил раз в месяц, я отвечал через раз. Встречались на Новый год и на дни рождения, сидели за одним столом, говорили о погоде, о политике, о ценах на бензин. Ни о чём важном. Никогда. А потом мама заболела, и стало ещё хуже — каждый справлялся со своим горем в одиночку, не умея попросить помощи.