Добрая Гаргулия

Глава 1. Спасение ребёнка

Вечером Москва шумела потоком машин: фары скользили по тёмному асфальту, кузова вспыхивали в витринах и снова исчезали. В одной из них, уютной капсуле среди городского шума, глава семейства вёз свою жену и маленькую дочь домой. На заднем сиденье, в кресле с мягкими боками, крепко пристёгнутая, как в гнезде, сидела маленькая Оленька. Её звонкий смех, чистый, как колокольчик, эхом отдавался в салоне, потому что перед ней родители, забыв о взрослых заботах, дурачились, словно дети. Мама что-то шептала папе на ухо, и её плечи сотрясались от беззвучного хихиканья. Она пыталась сдержаться, но когда папа обернулся, чтобы поймать её взгляд, она не выдержала и залилась заразительным, искренним смехом. Папа, глядя на неё, тоже улыбался. На мгновение их глаза встретились в зеркале заднего вида — короткий, нежный миг, полный любви и безмятежности.

Машина дёрнулась на крошечной неровности, и мама невольно пригладила юбку на коленях, возвращая ткань на место. Папа на долю секунды отвёл взгляд к приборке — на панели замигала оранжевая иконка — и тут фары выхватили девочку посреди полосы: две косички, родинка на правой щеке, ладони прижаты к груди. Она не бежала и не звала — просто стояла, ослеплённая светом. Отец Оли, отвлечённый лишь на долю секунды, рефлекторно ударил по тормозу и резко вывернул руль влево, пытаясь избежать столкновения. Шины взвизгнули, словно раненые звери, оставляя на асфальте чёрные росчерки. Машина, потеряв управление, вылетела на встречную полосу. Водитель, летевший навстречу, успел лишь инстинктивно зажмуриться, но избежать удара не смог. Его автомобиль врезался в правый бок папиной машины. Удар сжал салон. Олю бросило в ремни, мать ударилась виском о стекло, отец судорожно дёрнул рулём. Подушки не раскрылись. Оранжевая иконка на панели продолжала мигать. Затем машину отбросило в противоположную сторону. Отца швырнуло в стойку. Ремень удержал тело, голова повисла набок.

За всем этим действом сверху, с крыши Сухаревой башни, словно древний страж, наблюдала Гаргулия.

Она не была статуей, хотя человек, увидев её неподвижной на башне, назвал бы именно так. Камень был её плотью: тяжёлой, холодной, живой. Под серой кожей тянулись тонкие живые трещины, суставы запирались так крепко, что она могла часами не отличаться от архитектуры, но птицы всё равно держались в стороне — в неподвижной серой громаде чувствовалось что-то хищное, не архитектурное.

Когда Гаргулия раскрывала крылья, она брала не только воздух. Над Москвой лежал тонкий слой Призрачного мира, и перепонки цеплялись за него, как когти за край крыши. Поэтому взлёт всегда начинался тяжело, с рывка и каменного скрежета; потом слой подхватывал её, и город принимал невозможный вес.

Рядом потемнел воздух. Тень отделилась от ночи, вытянулась в плечи, лицо, руки — и стала Джинном. Их присутствие на месте трагедии не было случайностью. Их тянуло к таким местам. Существа из Призрачного мира, подобные им, питались энергией, которая вырывалась наружу в местах внезапного и насильственного изменения естественного хода событий. Там, где жизнь резко сбивалась с привычного хода, в воздухе оставался плотный след — страх, боль, последняя вспышка воли, и они умели брать это в себя. Катастрофы, аварии, убийства, внезапные обрушения — всё это было для них не просто зрелищем, а своего рода столовой, где подавали самые изысканные и концентрированные эмоции.

Джинн с невозмутимым спокойствием наблюдал за искорёженным металлом и разбитыми стёклами. Он был готов к тому, что машина, повинуясь безжалостным законам физики, перевернётся на крышу и собственной массой раздавит человеческого детёныша. Кузов уже пошёл через бок. Ещё доля секунды — и крыша ударила бы по асфальту. Но что-то подхватило машину снизу; металл вздрогнул, колёса стукнули по дороге одно за другим. Тело водителя обмякло, глаза потухли, но машина стояла. Сомнений не оставалось: такое здесь и сейчас мог провернуть лишь он сам, Джинн, или его соседка по крыше — Гаргулия.

Тогда они ещё не знали цены.

Гаргулия остановила не просто машину. Она удержала развилку, которая уже пошла другим путём. Джинн в ту же секунду накрыл излом своей тенью — не спасая ребёнка, а пряча всплеск от тех, кто умел смотреть слишком далеко. Мир не наказал их. Мир взял залог.

С той ночи тяжёлая материя перестала слушаться их на расстоянии. Камень, металл, летящая машина — всё теперь требовало лап, когтей, тела. Иллюзии, полёт, запахи, чужие мысли остались. Но прежняя дальняя сила, которой можно было одним взглядом сдвинуть массу, ушла туда же, куда должна была уйти Олина смерть.

Джинн повернул к ней голову. Зрачки сузились.

— Зачем? — спросил он, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее упрёк.

— Двоих хватит, — ответила Гаргулия, её каменное лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула тень чего-то человеческого.

— Ты спасла жизнь ребёнку? — Джинн покачал головой. — Ты понимаешь, что эту аварию спланировали и запустили не силы Зла, а Корпус Ангелов? Я чувствую их метку на изломе вероятностей, это их почерк. Если они узнают, что ты вмешалась в их планы, то они серьёзно тебя накажут.

— Ты им доложишь? — Гаргулия не отводила взгляда.

— Нет. Но если они поймут, что я знал и не доложил, то Ангелы меня потом накажут вместе с тобой.

— Значит, не рассказывай ничего и никому. Тогда никто и не узнает, и никого не накажут. — Гаргулия понимала, что если Джинн сразу не расправился с ребёнком, то значит, он тоже не хочет его гибели.

— А зачем тебе это? Ты же не человек. У тебя так же, как и у меня, или у твоей спутницы Вороны, нет души. Мы не впадаем в сентиментальность.

— И что? — в её голосе прозвучал вызов.

— Как что? Ты же понимаешь, что спасла ребёнка, который должен был умереть? Мы пришли насытиться. От гибели невинного дитя нас бы наполнило досыта: такая смерть отдаёт плотнее, чем взрослая. А ты вместо этого отдала своё. Больше, чем успела взять после ухода родителей. Ради человеческого ребёнка. Ты понимаешь, что ушла отсюда слабее, чем была? Разве может быть что-то ценнее собственной силы?!

Гаргулия тогда ещё не знала, какую именно силу уже потеряла.

Не услышав ответа, Джинн продолжил, его голос стал мягче, почти озабоченным:

— Что с тобой? Я раньше за тобой ничего подобного не замечал. С тобой такое раньше случалось?

— Нет. А с тобой?

— Не совсем — Джинн на мгновение задумался, его взгляд ушёл вдаль, в глубины памяти. На камне под его пальцем появилась тонкая спираль; он тут же стёр её.

— Ты дружил с людьми?

— Подыгрывал одному из них. Мне было интересно узнать, почему он был так уверен, что мне есть дело до его желаний. Почему он думал, что я должен был исполнять их для него? И почему именно три желания, а не сто или триста?

Гаргулия и Джинн, два существа из Призрачного мира, всё равно стали незримыми хранителями человеческого ребёнка, считая её своей маленькой девочкой. Грубой силой они больше не толкали мир. Зато оставались мелочи: погасшая лампа, сдвинутая папка, забытый звонок, случайная задержка лифта. Из таких мелочей они и собирали для Оли дорогу. Не оставляя её на попечение бюрократической машины или случайных родственников, они тщательно искали семью, в которую можно было бы передать девочку. Они внимательно изучили несколько десятков семей, словно просматривая досье, и остановились на самой благополучной в психологическом плане и обеспеченной в финансовом.

Через месяц Оля уже засыпала, держась за палец новой мамы. Через полгода сама тащила отца к качелям и сердито поправляла: «Не так толкай». Джинн и Гаргулия незримо проводили с Олей много времени, наблюдая за ней с высоты или из теней, обсуждая её поступки и решения, словно два строгих, но любящих наставника.

Постепенно у них появился порядок.

Ворона знала дворы, окна, собак, старух на лавках и детей, которые обменяют варежку на стекляшку, а потом будут реветь так, будто потеряли руку. Джинн знал тени, чужие мысли и взрослых, которые говорили одно, думали другое, а делали третье. Гаргулия знала крыши, карнизы, высоту и тот момент, когда надо не думать, а падать вниз.

Они спорили почти каждый вечер. Джинн считал, что из Оли выйдет врач: люди ценят тех, кто чинит их хрупкие тела. Ворона говорила, что ребёнку для начала неплохо бы научиться смотреть под ноги, не терять варежки и слушать, когда сверху каркают по делу. Гаргулия слушала их обоих и думала, что Оле нужны не профессия и не правильные слова, а крепкий дом, тёплая кровать, дверь, которую закрывают вовремя, и взрослые за стеной, которые услышат, если она ночью позовёт.

Они не называли это семьёй. Существа без души редко выбирают такие слова. Но если Оля кашляла ночью, все трое оказывались ближе к её дому. Если в подъезде появлялся чужой след, Джинн шёл в тень, Ворона поднимала двор, Гаргулия спускалась ниже крыши. Если Оля смеялась во сне, никто не говорил об этом вслух, но все трое потом молчали мягче обычного.

Однажды, когда Оле было шесть лет, её детское упрямство столкнулось с родительской настойчивостью: новые родители записали её в школу танцев. Оля два дня отвечала одним словом: «Не пойду». Ночью она лежала с открытыми глазами, пинала одеяло и шептала в темноту: «Не пойду».

Наутро, пока родители ещё спали в объятиях утренней тишины, Оля дождалась, пока за стеной стихнет отцовский храп, надела ботинки без носков, тихонько открыла дверь и, словно маленький мятежник, сбежала из дома. Она знала, что новые родители её сильно любят, и своим внезапным исчезновением хотела наказать их, заставить волноваться, почувствовать её боль. На лестнице она представила, как мама откроет пустую комнату, и от этой картинки стало приятно.

Оля минут десять шла вдоль дороги и пинала носком камешки. Вдруг рядом с ней остановилась машина. Стекло опустилось. Мужчина улыбнулся одними губами; глаза быстро оглядели пустую улицу.

— Куда это так торопится такая самостоятельная девочка? — поинтересовался он, и его голос был приторным, как перезрелый фрукт.

— Я пока не знаю, — честно ответила Оля, её взгляд блуждал, — наверное, к карусели.

— О, какое чудное совпадение! Я как раз туда еду! Садись поскорее ко мне на заднее сиденье. Тебя как зовут?

— Оля.

— Как чудно, как чудно! Оля, а ты веришь в чудеса? — начал расспрашивать возбуждённый водитель, когда Оля уже сидела в его машине, словно маленькая птичка, попавшая в клетку. Оля поставила ботинки на резиновый коврик, и мужчина нажал кнопку — замок щёлкнул.

— Нет, не верю, это всё сказки, чудес не бывает.

— Ты смотри какая взрослая, тебя прям не проведёшь, — сказал незнакомый мужчина, и машина тронулась, увозя Олю всё дальше от дома.

В то утро Гаргулии и Джинна рядом не было. На тополе у дороги дежурила Ворона; они оставляли её вместо себя, когда уходили к башне. Ворона, сидя на ветке старого тополя, видела, как девочка садилась в машину. Её чёрные глаза заметили, как водитель запер дверь. Она громко каркнула, пытаясь предупредить девочку, заставить её отойти от незнакомого мужчины, но Оля, поглощённая своей обидой, не обратила внимания на птицу.

Понимая, что сейчас может произойти непоправимое, Ворона стремительно взмыла вверх, её крылья рассекали воздух. Ворона поднималась всё выше и выше, чтобы увеличить угол обзора. Ей нужно было одновременно и увидеть Джинна или Гаргулию, и не потерять из виду машину с девочкой внутри. Взлетая, Ворона кричала изо всех сил, её карканье разносилось над городом, словно сигнал тревоги. Сначала ей ответила одна ворона, потом ещё две; через минуту каркал уже весь двор. Когда волна каркающих ворон докатилась до Сухаревой башни, на их ненормальное поведение обратила внимание Гаргулия. Она стала озираться, но не заметила ничего необычного внизу. Тогда она подумала про самое ужасное, что могло бы произойти, и вспомнила про свою девочку и про Ворону, которая должна была её охранять. Гаргулия издала громкий рёв, оттолкнулась от крыши башни, словно камень, сорвавшийся с горы, и быстро полетела в сторону дома, в котором жила Оля.

Через пару минут рядом уже был Джинн, его силуэт скользил по небу, как тень. Они добрались до комнаты Оли и увидели, что её нет дома, а родители спорят, их голоса были полны тревоги.

— Она просто обиделась на нас за вчерашнее и где-то спряталась в доме или у друзей. Если мы прямо сейчас заявим в полицию о пропаже, то Оля может найтись в полном здравии, но полиция нам больше её никогда не вернёт. Они начнут проверять нас, и нам вообще больше не позволят усыновлять детей! — утверждал отец, его лицо было бледным от страха не за Олю, а за последствия.

— А если она в беде, а мы бездействуем? — не соглашалась с ним мать, её голос дрожал.

Джинн не стал слушать дальше. Он метнулся к окну. Гаргулия уже исчезла в небе.

Гаргулия подлетела к ближайшим воронам, словно к живым информаторам, и спросила у них, где Ворона, которую она ищет. Но эти глупые вороны, обычные городские птицы, не были настолько мудры, как та, с которой общалась Гаргулия, и ничего не понимали, лишь испуганно разлетались. Тогда Гаргулия решила подняться максимально высоко вверх, чтобы увидеть весь район целиком, словно карту, расстеленную под ней. Во время подъёма она увидела высоко в небе Ворону, которая была сильно уставшей, её полёт был рваным и отчаянным. Она пыталась уже совсем ослабшим карканьем привлечь к себе внимание, словно последний крик тонущего. Гаргулия подлетела к ней, и Ворона, задыхаясь, ей всё рассказала, показав, где сейчас машина. Гаргулия отправила Ворону за Джинном, указав, где он сейчас ищет девочку, а сама, словно стрела, пущенная из лука, полетела к машине.

Машина сделала третий лишний поворот. Водитель смотрел не на дорогу, а во дворы, где было темнее. Джинн повернулся к Гаргулии, его глаза горели холодным огнём.

— Разберёмся с ним позже, — сказал он, его голос был тих, но полон скрытой угрозы. — Сейчас нужно отвести от него нашу девочку и убедиться, что с ней всё будет в порядке.

— А что думаешь про её новых родителей? — спросила Гаргулия.

— Ничего хорошего. Человеки — ответил Джинн. Он называл людей именно так — «человеки», нарочно, с сухим презрением: правильное слово казалось ему слишком уважительным.

Джинн незримо приблизился к машине. Когда машина остановилась на перекрёстке, Джинн прошёл сквозь стекло и вложил пальцы в лоб водителя. Тот увидел себя на полу камеры, услышал звон наручников, почувствовал чужой ботинок у горла. Мужчина оцепенел от страха, его лицо покрылось холодным потом, а сердце забилось, как пойманная птица. Сзади сигналили: проезжай, не держи поток. Он не слышал. Вдруг в его сознании, словно спасительный мираж, возник образ: он высаживает девочку, прощается с ней, и никто его уже не преследует, он может просто уехать, пока его никто не запомнил. Мужчина огляделся по сторонам и увидел за поворотом детскую площадку, залитую мягким светом фонарей. Он вывернул руль в ту сторону и доехал до площадки. Затем повернулся к девочке, его голос был неестественно бодрым.

— Ну вот, дорогая, я и довёз тебя туда, куда ты меня сама просила! Вот она, детская площадка и твоя любимая карусель! Выходи из машины поскорее, а то я тороплюсь.

Оля вышла из машины, поблагодарила «доброго дядю» и пошла на детскую площадку, её маленькое сердце всё ещё было полно обиды. Гаргулия села на крышу павильона, Ворона — на перекладину качелей, Джинн остался у выезда со двора.

К вечеру ориентировку разослали по району. Патруль дважды проехал мимо площадки: Оля крутилась среди детей; полицейские увидели только мам с детьми и решили, что девочка под присмотром.

Оля устала играть и села на лавочку. Пропустив завтрак и не пообедав, Оля сильно проголодалась, её желудок урчал, как маленький зверёк. Ворона, заметив это, сообщила, что сейчас найдёт девочке еду, и улетела, её чёрный силуэт растворился в сумерках. Гаргулия и Джинн недоверчиво посмотрели ей вслед, зная её повадки.

Джинн хотел что-то сказать, но Гаргулия своим уверенным голосом перебила его.

— Нет, не беспокойся. Ворона знает, что мы не позволим ей кормить нашу девочку дождевыми червями. И ещё Ты ведь знаешь, что её полное имя Мудрая Ворона? Это означает, что она не только может помочь спасти девочку, но и найти ей человеческую еду.

— Мудрая? Ладно, — кивнул Джинн. — Сегодня она подтвердила этот титул.

Тем временем Ворона уже долетела до Сухаревой башни, слева от которой стоял ларёк с трдельниками. Оттуда тянуло корицей, горячим сахаром и дрожжевым тестом. Их готовили прямо там, на глазах у покупателей, ожидавших своей очереди, словно зачарованные зрители.

Трдельники готовились из теста, которое наматывалось на широкий вертел. Дальше тесто выпекали до золотистой корочки, посыпали сахаром, корицей, кокосовой стружкой, орехами или чем-то ещё, что выбирал покупатель. Ворона знала, что людям очень нравятся трдельники. Ради них они могли стоять в очереди по 20 минут, словно за сокровищем. И когда они их покупали, то ели их ещё горячими, обжигаясь, но продолжая жевать и смеяться от радости. Обычно трдельники покупали детям, поэтому Ворона хотела урвать кусок трдельника для теперь уже и своей любимой девочки.

Ворона села на фонарь, её острые глаза сканировали толпу, выжидая удобный момент. Продавец, и по совместительству — повар и артист, лихо накручивал очередной трдельник, его движения были отточены, как у фокусника. Люди в очереди, как зрители в цирке, заворожённо смотрели на это величественное таинство приготовления вкуснятины.

Ворона выбрала ушастого парня у крайнего столика. Он отломил половину горячего трдельника, положил на тарелку и отвернулся к продавцу. Тень от козырька легла на стол — лучше момента не будет.

Ворона нырнула к столу, сложив крылья в чёрный клин. В последний миг расправилась, подставила клюв и насадила на него горячий трдельник, как люди надевают кольцо на палец.

Всё получилось в точности, как планировала Ворона. Вот только её манёвр заметил мальчик из очереди и побежал прогонять Ворону, его крик был пронзителен. Но из-за своей неуклюжести он не успел. К тому же своим криком он отвлёк парня от стола, и тем самым облегчил Вороне её кражу трдельника. По инерции она пронеслась над головами, только потом забила крыльями и поднялась выше.

Мудрая Ворона опасалась, что зеваки из очереди захотят проследить за ней и установить место, куда она направится, поэтому специально полетела в противоположную сторону, чтобы сбить со следа вероятных преследователей. Ворона сильно устала, но не хотела рисковать благополучием своей девочки, поэтому летела лишний крюк, хотя трдельник обжигал ей язык.

Мудрая Ворона терпела боль и радовалась, предвкушая, как её девочка будет лакомиться ещё тёплым трдельником.

Сильно устав, Ворона всё-таки долетела до Оли, её полёт был медленным и тяжёлым. Она осторожно подлетела к девочке и максимально мягко, словно пушинку, положила трдельник ей в ладошки. Оля так обрадовалась, что не могла поверить своему счастью. Трдельник был ещё тёплым, его аромат витал в воздухе. Оля поднесла его ко рту, вдохнула запах сладкой выпечки, и у неё рефлекторно выступили слёзы от радости. Она с жадностью накинулась на трдельник, как маленький хищник на добычу. Трдельник был у неё прямо перед носом, и через ноздри его запах словно прямиком попадал в мозг, дурманил Олю. Сахарная посыпка и цветная карамель на трдельнике создавали во рту девочки блаженство вкуса; сахар лип к губам, карамель хрустела на зубах, и мир вокруг неё на мгновение исчез.

Ворона устроилась на спинке лавки и осторожно раскрыла клюв, остужая обожжённый язык. Гаргулия прикрыла Олю крылом от ветра и сама не заметила этого. Джинн сделал вид, что смотрит на дорогу, но снова вернул взгляд к девочке.

Но сладость держалась недолго. Доев трдельник и выдохнув сладкий пар, Оля переменилась. Если минуту назад в ней орал голодный зверёныш, то теперь она облизала пальцы, вытерла ладонь о куртку и посмотрела на окна домов. Улыбка у неё стала тонкой, злой. Она крутила в голове картинки — как взрослые плачут, как её ищут, как боятся её потерять — и улыбалась злобно и самодовольно, будто уже выиграла спор.

— Сейчас бегают, — прошептала Оля. — Плачут. Пусть.

Слова вышли шёпотом — тонкие и злые.

— Вы ответите. Я вам отомщу. Пожалеете.

Оля улыбнулась в воротник куртки.

Ворона опустилась ниже и каркнула коротко, по делу:

— Не надо. Они тебя любят.

Для Оли это было обычное карканье. Девочка подняла детские грабельки и со всей силы хлестнула по чёрному крылу. Удар лёг на левую сторону — горячей иглой, и Ворона, захлебнув воздух, ушла на два метра вверх. С тополей сорвались вороны. Они закружили над площадкой, пока Мудрая Ворона не каркнула коротко и хрипло. Стая разлетелась. Она бросила вниз последний, тяжёлый взгляд и пошла в набор высоты — летела неуклюже, а из-под пера тонкой красной ниткой тянулась кровь.

— Вот почему не стоило её спасать, — тихо сказал Джинн.

Гаргулия молчала.

— Теперь ясно, почему Небо поставило на ней метку, — сказал Джинн. — Не за то, что она сделала сейчас. За то, чем станет. Рядом с нами она быстрее учится нашему: бить, пугать, радоваться чужому страху.

Гаргулия прервала Джинна:

— И пускай. Мне людей не жалко. Я хочу быть рядом со своей дочкой с девочкой, я хотела сказать.

— Я не призываю тебя убить её сейчас. Хотя это было бы правильно, и прежде ты именно так бы и поступила — без колебаний и моих советов. Но не теперь. Ты стала доброй Гаргулией, а эта девочка для тебя словно собственное дитя для людей. Ты не сможешь причинить ей вред — Джинн помолчал и добавил: — Да и я тоже. Но мы можем уйти из её жизни и не усугублять развитие злых и жестоких качеств в человеческом ребёнке.

Гаргулия смотрела на песок: рядом с грабельками лежало чёрное перо, мокрое от крови. Она вспомнила, как Оля спала с раскрытой ладонью, как смеялась во сне, как однажды оставила на подоконнике крошки «для вороны».

Джинн приблизился к Гаргулии и произнёс:

— Она ударила того, кто принёс ей еду. Не от страха. Со злости. Сегодня грабельки. Потом нож. Потом машина. Потом приказ, из-за которого умрут десятки.

— Я уже сказала, что мне всё равно

— Это заметит Корпус Ангелов.

Гаргулия впервые моргнула. Каменная крошка скатилась с нижнего века. Джинн выждал паузу, затем продолжил:

— Они не сразу её убьют. Сначала начнут расследование, чтобы выяснить, кто спас её и укрывал от их взора.

Никто не говорил. Внизу скрипела пустая карусель. Когти Гаргулии намертво вошли в край крыши. Джинн тяжело вздохнул и с безнадёжностью в голосе продолжил:

— Они её точно не пощадят. Человеческий ребёнок понадобится им живым лишь на короткое время — только затем, чтобы выявить тех, кто восстал против устройства мира. Им нужно будет найти всех и показать остальным: за такое стирают.

Помолчав, Джинн добавил:

— Я не боюсь наказания. Я боюсь ещё большего позора. Меня и так изгнали в этот мир за оплошность с человеком. Сейчас обо мне в моём мире почти все забыли. И вдруг вспомнят: «А, это же тот Джинн, которого мы изгнали!» Они не скажут того, о чём я давно мечтаю услышать: «Мы были неправы. Он же один из нас. Мы обошлись с ним слишком сурово, изгнав его». Нет, теперь они скажут: «Мы были неправы, когда отпустили его, и проявили к нему чрезмерное милосердие. Нужно было сразу же»

— Достаточно! — Гаргулия оборвала Джинна. — Твой скулёж меня утомил. Я приняла решение. Ни ты, ни я больше не помогаем девочке и не присутствуем в её жизни. Если Ангелы выйдут на её след, то наших следов там уже не будет. Если сами не сознаемся и не предадим друг друга, они никак не свяжут с нами её выживание. А если и свяжут — не докажут.

Выдержав паузу, Гаргулия добавила:

— Я лишь попрощаюсь с ней. Одна. Без тебя. И больше не желаю тебя ни видеть, ни слышать. Ни при каких обстоятельствах не приближайся ко мне. Избегай меня. Ты понял?

— Да. Мне тоже не хочется с тобой встречаться. Мы не люди, и нам не следует заражаться их слабостями. Напомню: ни у тебя, ни у меня, ни у Вороны нет души. Мы переживём. У нас нет души — значит, нечему болеть.

Джинн растворился в воздухе над крышей.

Так они и разошлись.

Не врагами. Это было бы проще. Врагов можно помнить остро и честно. Они разошлись хуже: каждый унёс одну и ту же девочку в разные стороны молчания. Ворона — на север, с больным крылом и чёрным пером, которое осталось в песке. Джинн — в городские тени, где легче делать вид, что ничего не болит. Гаргулия — на Сухареву башню, к подаркам, которые уже не имела права дарить открыто.

Олю тем временем полицейские уже доставили домой — к её новым родителям. Гаргулия собрала подарки, которые прятала для Оли, и полетела к ней — проститься с девочкой, которую уже успела назвать дочкой.