Побег от Северного Ветра

Дисклеймер

Не читайте эту книгу. Серьезно. Закройте немедленно.

Это не уютная история про «долго и счастливо».

Это сказка для очень больших взрослых, которые любят темное городское фэнтези, где сам город является героем. Санкт-Петербург дышит древними легендами, тайнами, сыростью и ледяным ужасом, от которого порой волосы встают дыбом и по спине бегут ледяные мурашки.

В книге вы столкнетесь с безжалостной жестокостью, психологическим прессингом, сценами насилия и горячими кошмарами 18+. Будет больно. Страшно. Унизительно.

Вы точно хотите пробираться сквозь эту мокрую, ледяную тьму, где Санкт-Петербург становится свидетелем, а монстр – вашим же отражением?

Не раздумали? Ну, тогда – добро пожаловать в питерскую колючую метель. До рассвета доживут только те, кто готов идти до конца.

Глава 1

Сфинкс улегся на страже святыни

И с улыбкой глядит с высоты,

Ожидая гостей из пустыни,

О которых не ведаешь ты.

Николай Гумилев, «Египет» 1918 г.

Воздух над Невой был пропитан сыростью, как впрочем и всегда, даже в декабре. Он впитывал свет редких фонарей, превращая его в жемчужное марево, словно на них смотрел человек с астигматизмом. Мистическими в этих миллионах серых оттенках города. Именно такую атмосферу родного Питера Настя Теплова ценила больше всего.

Перед ней стояла небольшая группа туристов – человек двенадцать. Настя провела рукой по прохладному граниту постамента, чувствуя под пальцами шершавую поверхность, пропитанную историей.

– Они старше самого Петербурга, – ее голос прозвучал тихо, но с налетом загадки. – Три тысячи лет сфинксы провели, охраняя покой фараона Аменхотепа Третьего у заупокойного храма в Фивах.

Один из парней, по виду студент, нервно рассмеялся.

– Ладно, ладно, мы в курсе. Это же туристическая достопримечательность, а не мистический артефакт.

Настя улыбнулась. Она привыкла к скептикам. Они всегда были в группе.

– Об этом говорят сдвоенные короны на их головах – знак власти над Верхним и Нижним Египтом. Украшение в виде кобры на лбу – печать фараона. Им придали его лик, чтобы они служили ему и после смерти.

Пожилая женщина в сером пальто – Елена Сергеевна, как она представилась в начале экскурсии – внимательно всматривалась в каменные лица. На ее щеках играл румянец от холода.

– А теперь они здесь, – продолжила Настя. – На краю России, на берегу Невы. Как вы думаете, почему?

– Потому что их купили и привезли, – буркнул студент. Его подруга в розовом пуховике локтем толкнула его в бок.

– Дай ей говорить, Макс. Интересно же.

Елена Сергеевна кивнула в поддержку девушке.

– Продолжайте, пожалуйста. Я люблю истории.

Настя почувствовала благодарность к этой женщине. В ее взгляде не было насмешки, только искренний интерес.

– И первое, что вы должны запомнить: их сон тревожить нельзя. Ни в коем случае. Не залезать, не пытаться что-то отколоть «на память». Они – проводники между мирами. И у смельчака есть все шансы отправиться туда, откуда не возвращаются.

Ветер с Невы завыл чуть громче, как бы подтверждая ее слова. Несколько туристов переступили с ноги на ногу, прижимаясь друг к другу.

– Во-вторых, присмотритесь. Они – разные. В одном больше мужского начала, в другом – женского. И если вы хотите что-то попросить, загадать желание, нужно сначала выбрать, к какому изваянию вас тянет больше.

Она наблюдала, как туристы всматриваются в загадочные лики. Елена Сергеевна долго смотрела на правого сфинкса – того, что с более мягкими чертами.

– А еще просить надо правильно, – продолжила Настя, чувствуя, что захватила внимание группы. – Спуститесь к подножию выбранного сфинкса. Там вы найдете двух бронзовых грифонов – их верных стражей. Указательным пальцем руки нужно обхватить грифона за клык…

Она демонстративно сжала пальцы в воздухе.

– Другой рукой – погладьте его по голове. Загадайте самое сокровенное. Бросьте монетку в воду – как плату Харону. А потом поднимите взгляд и на несколько секунд вглядитесь в глаза сфинкса. Прямо в зрачки, что видели пески Фив. Если он примет ваш дар и ваш взгляд – желание исполнится в течение года.

– Это правда? – спросила девушка в розовом пуховике. – Или просто красивая легенда?

– А в чем разница? – ответила Настя. – Петербург полон призраков и легенд. Иногда они одно и то же.

Елена Сергеевна улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло что-то серьезное, словно она знала, о чем говорит Настя.

– Есть маленький секрет, – продолжила гид, переходя к самому важному. – Видите того грифона, что сидит прямо у ног сфинкса? Если просить его, вы не сможете, не отпуская клык, встретиться взглядом. Выбирайте всегда того, что у лесенки. Тогда все сработает.

Студент скептически фыркнул.

– И что, в это кто-то верит?

– Верить или нет – ваш выбор, – парировала Настя. – Но история у них подлинная. В 1832 году они плыли сюда на итальянском судне «Буэна Сперанца» – «Добрая Надежда». Из-за легенды о священном сне никто не хотел их везти. Капитан долго кряхтел, но сдался. Два года эти южные стражи мерзли во дворе Академии художеств, пока решали, куда их пристроить. Сразу на Университетской набережной и разместили. На страже города.

Она скользнула взглядом по группе, фиксируя блеск расширенных зрачков.

– И еще… В 1938 году один реставратор посмел посмотреть им в глаза в неурочный час. Впал в безумие. Кричал, что каменные зрачки шевелятся, пытался уничтожить их. В отчетах НКВД осталась запись: «действовал под внушением мистического идола».

Елена Сергеевна нахмурилась.

– Это правда? Или вы… нас пугаете?

Настя хотела ответить, но в этот момент почувствовала его. Взгляд. Тяжелый и ледяной, словно прикосновение льда к голой коже. Он исходил из самой тьмы, чуть поодаль, как раз от того спуска к воде, где сидит «правильный» грифон.

Сначала это было просто ощущение. Как когда знаешь, что тебя кто-то смотрит, не видя человека. Но потом холод начал распространяться по спине Насти, словно ледяная рука скользила по позвоночнику. Она инстинктивно прижала руку к груди.

– Вам холодно? – спросила Елена Сергеевна, заметив движение.

– Нет, просто… ветер, – выдавила Настя.

Но это была ложь. Ветер был теплым по сравнению с тем холодом, который исходил из тьмы.

Настя медленно перевела взгляд.

Там, у самой кромки спуска, стоял мужчина. Высокий, в длинном темном пальто. Он не двигался, но его поза была напряжена, как перед броском. Лицо скрывала тень, но Настя с пугающей ясностью ощутила его глаза. Светло-серые, почти белесые. В них не было любопытства туриста. Пробивалась абсолютная концентрация. На нее.

Несколько туристов обернулись, следуя ее взгляду.

– Кто это? – прошептала девушка в розовом.

– Не знаю, – ответила Настя, но голос ее прозвучал сдавленно.

Мужчина не шелохнулся. Он был частью ночи, частью этого места. И когда Настя посмотрела на его руку, она увидела, что его правая рука, скрытая в кармане, лежала на голове бронзового грифона у лесенки. Именно на том, о котором она только что рассказала.

Елена Сергеевна сделала шаг назад.

– Нам пора идти? – спросила она, и в ее голосе впервые прозвучала нервозность.

Настя хотела ответить, но мужчина сделал шаг вперед, выходя из тени. Свет упал на властное, красивое лицо с резкими чертами и поджатыми губами. Темные волосы развевались на ветру. И Настя увидела его глаза во всей их полноте. Они пожирали ее, оставляя беззащитной.

Холод охватил ее полностью. Это был не холод ночи – это был холод, который исходил от самого этого человека. Ее пальцы онемели. Дыхание участилось.

– Макс, пошли отсюда, – прошептала девушка в розовом, хватая парня за руку.

Студент, обычно такой самоуверенный, кивнул без возражений.

– Да, давайте… давайте вернемся к автобусу.

Туристы начали поспешно отступать, но Настя не могла пошевелиться. Казалось, мужчина загипнотизировал ее, приковав к одному месту. Она знала, что должна бежать. Каждая клеточка ее тела кричала об этом. Но ноги не слушались.

Елена Сергеевна остановилась.

Мужчина медленно провел пальцем по гранитной щеке сфинкса. Камень под его прикосновением будто покрылся тончайшим узором инея.

– Вот ты какая, моя Настенька, – произнес он. Голос был низким, обволакивающим, мужским баритоном. Он звучал так, словно они знали друг друга всю жизнь.

Настя вздрогнула. Как он узнал ее имя?

– Твои рассказы… так занимательны, – продолжил мужчина. Его губы сложились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. – Но ты упускаешь главное. Сфинксы не просто читают мысли. Они видят душу. И душу можно… забрать. Как монетку. За выполненное желание.

Елена Сергеевна вскрикнула.

– Кто вы такой? Оставьте девушку в покое!

Но мужчина не обратил на нее внимания. Его взгляд был прикован только к Насте.

– Кто… кто вы такой? – выдавила она.

Мужчина медленно разжал кулак. На его ладони лежала монета, сверкающая в свете луны, хотя луны не было видно.

– Я? Пока не важно. Главное, что твоя душа… уже давно отмечена мной. Я только что подтвердил это у стражей.

Ужас пронзил Настю ледяной стрелой. Она вспомнила все странные совпадения последних месяцев. Все мелкие неудачи. Все ночные кошмары. Все, что она списывала на стресс и усталость.

И тут инстинкт кричал: «Беги! Хватит разговоров!»

Настя резко развернулась и бросилась прочь от набережной, от этих ледяных глаз, от питерских загадок, которые внезапно обрели чудовищный, конкретный смысл. Она бежала, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину. Не огнем, а холодом – холодом, который проникал сквозь ткань пальто и кожу, прямо в кости.

Елена Сергеевна кричала ей вслед:

– Подождите! Давайте вместе!

Но Настя не могла остановиться. Ноги сами несли ее прочь, вверх по набережной, в сторону света и людей. Позади она слышала только шум воды и ветра. Мужчина не преследовал.

Когда она наконец остановилась, задыхаясь, и оглянулась, на набережной никого не было. Только два каменных сфинкса, застывшие в вечной страже. И холод, который медленно отступал из ее груди, оставляя после себя ощущение чего-то неправильного, чего-то, что только что началось.

Охота на душу девушки, начатая у подножия древних изваяний, была только что открыта.

Глава 2

«Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Ещё с детства, почти затерянный, заброшенный в Петербург, я как-то всё боялся его»

Вагон метро качался из стороны в сторону. Старый вагончик по красной линии вез Настю с Васьки, подальше от ведения и странного мужика, который настиг ее у сфинксов во время экскурсии. Она прижалась лбом к холодному стеклу, за которым мелькали чёрные тоннельные своды, усыпанные мерцающими огнями-зрачками. Парочка, которая сидела рядом, что-то болтала о новых граффити на Севкабеле, но их слова тонули в гуле колес и в ее собственных мыслях. В руках Настя сжимала потертый любимый шоппер с принтом в виде злобненького черного кота. Там, внутри, лежал предмет, который она вечно таскала с собой как амулет, оберег: маленькая деревянная шкатулка с инкрустацией в виде спирали, найденная в отцовском столе когда-то давным давно. Она была заперта. Не открывалась ни отмычкой, ни грубой силой. И при касании к спирали кожа на спине Насти покрывалась липкими мурашками, словно это узор и притягивал, и подавлял ее. У папы она никогда не спрашивала про шкатулку. Ей не разрешали заходить в его мастерскую и мачеха бы просто напросто дала затрещину или лишила еды на несколько дней. И такое бывало.

«Площадь Мужества», – равнодушно прохрипел динамик. Название родной станции звучало как насмешка. Мужество? Где его взять?

Квартира отца – теперь уже нет, квартира Зинаиды Леонидовны – располагалась в доме, который Настя втайне звала «ледяной крепостью». Светлый кирпич, большие окна, дорогая отделка под старину. Внутри всегда пахло медовым полиролем для мебели и чем-то еще – тонким, лекарственным, словно запахом консервации. Не жилья, а музея, где экспонатом стала ее собственная прошлая жизнь.

Дверь открыла не Марина, как она ожидала, а Евдокия Петровна – худая женщина лет пятидесяти, которая убирала в доме еще при отце. Глаза у нее были красные, опухшие. Она вздрогнула, увидев Настю.

– Боже, девочка, – прошептала Евдокия, быстро оглянувшись в сторону гостиной. – Ты зачем пришла? Им лучше не знать…

– Евдокия Петровна, что случилось? – Настя почувствовала, как холод поднимается по спине. – Что-то произошло?

Старая домработница втянула ее в прихожую, закрыла дверь.

– Случилось? Случилось много чего, милая. – Голос ее дрожал. – После того как твой папа… ушел, здесь творится черт знает что. Сначала я думала, это горе такое, но… – она помолчала, мусоля край своего фартука. – Три месяца назад приходила девушка. Катя, звали. Учительница музыки, красивая такая, грустная. Зинаида Леонидовна сказала, что это дальняя родственница, будет в гости заходить. А потом… потом ее просто не стало. Как испарилась. Я спросила – говорят, уехала, не понравилось.

Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Евдокия, ты уверена?

– Уверена, милая. И еще одна была, три года назад. Помню как сегодня. Девочка какая-то, совсем молоденькая, худенькая. Зинаида называла ее «гостьей». А потом… – Евдокия перекрестилась. – Потом священник приходил. Отец Игорь из соседней церкви. Что-то шептал, молился. Я слышала сквозь дверь. Потом девочка исчезла. Официально – в психиатрическую больницу отправили. Но я знаю, что это неправда.

– Почему ты мне это говоришь? Почему только сейчас?

– Потому что ты похожа на них, – сказала Евдокия, и в ее глазах блеснули слезы. – На твою маму. На Катю. На ту девочку. Большие глаза, грустные. И я боюсь, что они… что она… – голос ее сломался. – Я хотела уйти, но мне некуда. А ты можешь уйти. Должна уйти. Сегодня же.

Из гостиной раздался звонкий голос Марины:

– Евдокия! Кто там в прихожей? Мама спрашивает!

Женщина быстро отступила назад, прижав палец к губам. Настя медленно прошла в гостиную, чувствуя, как каждый шаг отдается в груди тяжелым стуком.

Зинаида Леонидовна сидела в отцовском кресле у электрического камина, который имитировал бурную деятельность горения. В руках у нее был бокал с янтарной жидкостью. Она не была пьяна. Она никогда не была пьяна – алкоголь лишь заострял ее природную, леденящую душу отрешенность. На стене над камином – пустое место. Там висела последняя фотография с отцом, сделанная за месяц до его «несчастного случая» на охоте. Теперь там остался лишь бледный прямоугольник на дорогих обоях.

Марина стояла у буфета, одетая в розовый шелковый халатик. При виде Насти на ее лице появилось выражение, похожее на радость хищника.

– О, смотрите, кто пришел, – протянула она, не делая и шага с порога. – Блудная дочь возвращается. Мама уже начала волноваться. Ну, как там твои бомжатские тусовки с художниками?

Настя проигнорировала ее, но не прошла дальше. Воздух в гостиной был гуще, насыщенней привычного. Пахло не только полиролем, но и ладаном – густым, церковным. И еще – сладковатыми духами Зинаиды Леонидовны, которые теперь казались Насте запахом хищника.

– Настенька, это ты? – Зинаида Леонидовна не поднялась с кресла, но ее голос изменился. Стал мягче, почти ласков. Это было страшнее, чем холодность. – Уже поздно. Мы не договаривались о ночных визитах. Но раз уж ты здесь… – она сделала паузу, потягиваясь из бокала, – может быть, это судьба?

Что-то в этом тоне заставило Настю замерзнуть.

– Я пришла за своими вещами, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И за фотографией. И за иконами мамы.

Зинаида Леонидовна медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по Насте, словно оценивая товар.

– Какие иконы? – спросила она, и в ее голосе прозвучала странная нотка. Не удивление, а что-то вроде любопытства охотника, заметившего добычу.

– Нектария Эгинского и «Утоли моя печали». Мама привезла их из паломничества, когда уже болела. Они висели в моей комнате.

– Твоя комната теперь моя комната, – вмешалась Марина, прислонившись к косяку. Она нервно посмотрела на мать, ища одобрения. – И интерьер мы обновили. Эти темные, старые картинки… они не вписывались. Мы передали их в храм. Пусть приносят пользу.

Ложь висела в воздухе, плотная и липкая. Но Настя видела, как взгляд Марины скользнул в сторону запертого буфета. Туда, где Зинаида Леонидовна хранила «инвестиции» – антиквариат, который должен был расти в цене. Иконы были старыми, дорогими. Именно там они и лежали.

– Марина, дорогая, оставь нас, – сказала Зинаида Леонидовна, не отрывая взгляда от Насти. – Пойди проверь, не забыла ли Евдокия про мою спальню.

Марина колебалась, явно недовольная.

– Мама, я…

– Марина.

Одного слова было достаточно. Девушка вышла, но Настя слышала, как она остановилась за дверью, прислушиваясь.

Зинаида Леонидовна встала. Ее фигура в идеально сидящем платье отсылала к образу не то светской львицы, не то паучихи в центре безупречно сплетенной сети. Она подошла к Насте ближе, и та невольно отступила.

– Твоя мама, – начала мачеха, и каждое слово было подобно капле яда, – была очень верующей женщиной. Помнишь?

– Да, – прошептала Настя.

– Она молилась за всех. За тебя, за отца, даже за меня, хотя я этого не просила. – Зинаида Леонидовна улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. – Знаешь, что я ей однажды сказала? Когда она уже лежала в больнице? Я сказала: «Молись, молись, Елена, подруга моя сердечная. Молись за свою дочь. Ей это очень понадобится». И она… она поняла. Видела в моих глазах что-то такое, что даже молитвы не помогали.

Настя почувствовала, как холод охватывает все ее тело.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что твой отец был очень… сентиментален. Слаб. Он боялся многого. Боялся тебя, если честно. Твоего взгляда. Говорил, что ты видишь слишком много. – Зинаида Леонидовна обошла вокруг Насти, как охотница вокруг добычи. – Но я его… переубедила. Показала ему, что есть вещи важнее сентиментальности. Вещи, которые требуют жертв.

– Ты говоришь о…, – услышала Настя свой собственный голос. Он был непривычно хриплым, как будто принадлежал кому-то другому. – Евдокия рассказала мне про других девушек.

На лице Зинаиды Леонидовны что-то дрогнуло. Мгновение – и маска вернулась на место.

– Евдокия болтает слишком много, – сказала она холодно. – Но это не важно. Важно то, что ты теперь понимаешь. Ты не первая, Настя. И не последняя. Но ты… – она остановилась прямо перед ней, – ты особенная. Потому что ты его невеста. Потому что он сам… выбрал.

Настя почувствовала, как в груди что-то ломается. Не боль, а нечто иное – ледяной страх, который медленно превращается в черный, кипящий гнев.

– Почему ты это делаешь? – спросила она. – Ты сумашедшая! Зачем эти игры?

Зинаида Леонидовна рассмеялась. Смех был тихим, почти нежным.

– Потому что Он не любит поспешность, милая. Он любит, когда жертва понимает. Когда она видит, что нет выхода. Когда надежда умирает последней. – Она протянула руку и коснулась волос Насти. Та вздрогнула, но не отступила. – Твоя мама молилась до конца. Знаешь, что это значит? Это значит, что она верила, что Он не придет. Что ее молитвы сработают. Но они не сработали. И когда она поняла это… – Зинаида Леонидовна отвела руку, – когда она поняла, что молилась впустую, она просто… сломалась.

Настя услышала, как за дверью Марина подавила звук – что-то между всхлипом и стоном.

– Катя тоже молилась, – продолжала Зинаида Леонидовна, возвращаясь к креслу. – Учительница музыки. Такая талантливая. Но музыка не спасает. Ничто не спасает. Только… покорность. И ты, Настя, будешь покорна. Потому что у тебя нет выбора.

Настя стояла неподвижно. Ее руки дрожали, но она сжала их в кулаки, вспомнив шкатулку в кармане. Деревянную, с инкрустацией в виде спирали. Ее единственный якорь в этом безумии.

– Где Катя? – спросила она тихо.

Зинаида Леонидовна не ответила. Она просто улыбнулась и вернулась к своему креслу, к бокалу с янтарной жидкостью.

– Евдокия! – крикнула она. – Проводи нашу гостью в ее комнату. Пусть отдохнет. Завтра мы поговорим о будущем.

Из прихожей появилась домработница. Ее лицо было бледным, почти серым. Она не смотрела на Настю, но взяла ее за руку – крепко, отчаянно, словно пытаясь передать ей всю информацию через прикосновение.

Марина стояла в коридоре, прижав руки к груди. Когда Настя проходила мимо, та прошептала:

– Она не врет. Про договор. Про Него. Я слышала, как они разговаривают ночью. Мама и… и еще кто-то. Голос такой холодный, что кровь леденеет. И мама… мама его слушается. Боится его.

Настя остановилась. Впервые она увидела в лице Марины не злобу, а страх. Чистый, животный страх.

– Почему ты мне это говоришь? – спросила она.

– Потому что я… – Марина посмотрела на нее, и в ее глазах были слезы, – я тоже боюсь. Я думала, что если я буду такой же жестокой, как она, то он не заметит меня. Что я не буду… жертвой. Но это не работает. Это никогда не работает.

Евдокия потянула Настю дальше, в спальню. Та была холодной, пустой. На стене – пятно от иконы. Мамины иконы.

– Слушай меня, – прошептала служанка, закрыв дверь. – Ты должна уйти. Сегодня же. Сейчас. Возьми только самое необходимое и уходи. И иди к отцу Игорю. Он знает. Он пытается помочь. Церковь рядом, на углу. Скажи ему, что я тебя отправила. Скажи про Катю, про другую девочку. Он поверит.

– А ты? – спросила Настя.

Евдокия покачала головой.

– Я уже слишком давно здесь. Уже вся пропитана этим местом. Но ты… ты еще можешь спастись. Пока еще можешь.

Настя взяла рюкзак, положила туда несколько вещей. Шкатулка была уже в кармане. Она обняла Евдокию, и та прижала ее к себе, как мать.

– Иди, – прошептала служанка. – Быстро. И не оглядывайся.

Настя вышла из квартиры, не прощаясь. Мокрый снег, начавшийся еще днем, превратился в настоящую сырую вьюгу. Снег бил в лицо, за шиворот острыми иглами. Она закинула рюкзак на плечо, сжала в кармане куртки странную шкатулку – свою единственную загадку и, возможно, ключ к спасению.

На углу, среди завывающего ветра и мокрого снега, виднелась церковь. Золотой крест на куполе мерцал в свете уличных фонарей. Настя направилась туда, чувствуя, как холод проникает не только в тело, но и в душу.

Позади, в окнах «ледяной крепости», горели огни. Где-то там Зинаида Леонидовна потягивала свой напиток. Где-то там Марина дрожала от страха. И где-то там, в темноте, ждал Он.

Но сейчас Настя шла к свету. К церкви. К отцу Игорю. К последней надежде.

Ветер выл, завывал стаей голодных волков. Но она больше не слушала его. Она слушала только биение собственного сердца и звон колокола, который донесся из церкви, словно зов спасения.

Что-то начиналось. Что-то темное. Но теперь она знала, что она не одна.

Глава 3

Ноги уносят мои руки и туловище,И голова отправляется следом.Словно с похмелья, шагаю по улице я,Мозг переполнен сумбуром и бредом.

Бездельник №2

Ветер на улице Карбышева забирался под капюшон, слизывал слезы с щек и шептал в уши обрывки ледяных фраз: «лишняя… обещала отдать… приползешь…». Настя шла, не разбирая направления, куда-то в сторону церкви Святого Владимира. Вот прошла Круглые бани, которые работали даже в Блокаду. Еще переход на проспекте Непокоренных и долгожданное метро.

Но она не спустилась в метро. Вместо этого свернула в переулок, где среди серых домов возвышался золотой крест. Настя редко ходила в церковь – мачеха считала это пережитком, – но отец её, перед тем как умереть, просил её иногда приходить сюда. «Поговори с батюшкой Игорем, – шептал он, сжимая её руку. – Если совсем плохо будет».

Плохо было сейчас.

Внутри церкви пахло ладаном и старым деревом. Свечи мерцали, создавая тени, которые танцевали на иконах. Настя встала перед образом Богородицы и не знала, что делать – молиться? Просить? Проклинать?

– Дочка, ты плачешь, – раздался голос позади неё.

Отец Игорь был невысокий, худой, с седой бородой и добрыми, но проницательными глазами. Настя видела его несколько раз на похоронах отца, но они никогда не разговаривали.

– Я… – Настя не знала, с чего начать. – Я не знаю, что делать.

Батюшка указал на скамью. Они сели, и он молча ждал, пока она соберётся с мыслями.

Настя рассказала ему всё. Про мачеху, про холодность, про завещание, про слова «лишняя» и «отдать». Про то, что у неё больше нет никого.