Тень белого

Глава 1. Поминки в белом

Я всегда испытывала особую, почти болезненную любовь к белому цвету – не к теплому, с кремовым подтоном, не к благородной слоновой кости, а к безупречно стерильному, лабораторному, клинически чистому белому. К тому самому, что поглощает любую грязь, стирает всякое прошлое, уничтожает малейший намек на жизнь с ее неизбежными несовершенствами и пятнами.

Дом у залива был моим материальным воплощением этой одержимости – безупречный геометрический куб, словно сотканный из света и воздуха, он парил над бирюзовой бездной, подобно гигантскому ледяному кристаллу. Внутри царила почти нереальная чистота: даже воздух здесь казался тщательно отфильтрованным, лишенным случайных запахов. Он нес лишь тонкий, почти неуловимый аромат свежей краски с легким металлическим привкусом озона, доносимого морским ветром. Это было пространство, где сама атмосфера подчинялась идее абсолютной белизны – холодной, безупречной, завораживающей.

На закате веранда, залитая алым светом, пылала красным серебром, словно раскаленный металл. Солнце, тонущее в воде, бросало последний вызов ночи, и дом отвечал ему торжествующим блеском. Полупрозрачные шторы, подобные парусам призрачной яхты, вздымались в такт ветру, наполняя пространство движением и шепотом. Из невидимых колонок лился томный джаз, едва слышный сквозь гипнотический гул прибоя.

– Не слишком ли ты поспешила? – спросила Корделия, потягивая вино.

Она сидела, откинувшись на спинку кресла из беленого дуба, и темно-бордовое, обтягивающее платье казалось черной дырой в моем безупречном мире. Длинный фужер с тонкой ножкой подруга держала в пальцах с идеальным маникюром цвета запекшейся крови. Корделия пила вино маленькими глотками, будто отмеряя дозы яда. В ее бокале оставалось ровно столько, сколько нужно, чтобы не казаться пустым. Она поставила его на столешницу. На мраморе отпечаталось влажное кольцо.

– Приличия она соблюла, – мягко вступила Ирена, ее бледно бежевый льняной жакет почти сливался с интерьером. – И ты могла бы быть поделикатнее. Каре приходится постоянно держать себя в руках, чтобы оставаться сильной. Не так ли, дорогая?

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от пятна на мраморе. Мои девочки, как два ангела – темный и светлый, – шли со мной рядом всю жизнь. Ирена, чья доброта была столь же безграничной, сколь и неразборчивой, всегда находила мне оправдание. Она поддерживала и высвечивала благородными красками любой мой поступок, искренне восхищалась, чего никогда не делала Корди. Наоборот, даже достойные завоевания в устах Корделии приобретали душноватый смысл, она обладала даром видеть суть вещей и обнажать ее с хирургической, циничной точностью. Я бы с полным удовольствием навсегда вычеркнула ее из жизни, но не могла – Ири шла только в комплекте с Темной.

И Ири была… хорошей. Прозрачные выпуклые глаза и мягкие светлые кудряшки. Черт, почему я могу столько всего сказать про Корделию, от которой старалась по возможности держаться подальше, и почти ничего – про тихую, ласковую Ири?

– Ты же знаешь, белый – это мое, – сказала я, прикрывая веки. – Такая чистота… Ее в нашем мире по пальцам пересчитать: лилии кандидум, снежные барсы и эти стены. Где еще ты видела настолько безупречный цвет здания? Его бы отдали кому-то другому, подсуетись я на день позже.

Мой взгляд упал на серебряное блюдо с тремя устрицами. Одна была вскрыта, ее перламутровые створки отливали холодным блеском. Я ткнула вилкой в сероватую, студенистую плоть, но так и не решилась поднести ко рту. От нее веяло сырой материей жизни, той, от которой я сбежала.

– Ладно, – Корделия поправила черную прядь, хотя в этом не было большого смысла, так как волосы лежали идеально. – Допустим, твой переезд люди сочтут необходимостью. Не можешь же ты жить там, где каждое кресло кричит о покойнике. Но это платье? – она указала на мой белоснежный наряд из шифона и кружева. – Траур-то могла ради приличия хотя бы еще день после официального окончания скорби не снимать? Неужели нельзя было немного потерпеть?

Я посмотрела на волан манжета, почти полностью скрывающий мою ладонь. Кружево светилось подобно инею.

– Еще один день в черном, Корди, – покачала головой, – и я бы сама отправилась вслед за Даном. Мне нужно сохранять рассудок, чтобы доктор Сомс поверил в мою адекватность и дал разрешение выйти на работу.

– Вот видишь, – наклонила голову Ирена, в ее глазах плескалось сочувствие. – Всему есть разумное объяснение. Как ты на самом деле, дорогая? Не держи все в себе. Можешь поплакать. Мы поймем.

Корделия коротко и сухо хмыкнула.

– Безутешная вдова… У Кары ровно столько чувств, сколько у андроида. Поплачет она, как же…

Беседа становилась все более неприятной. Корди явно хотелось поговорить о страховке по смерти мужа, на которую я купила новый дом.

Вызов визора пришелся как нельзя кстати.

– Карина Залесская? – на экране возникло лицо мужчины, который тут же показался знакомым, впрочем, как показался бы и любой служащий.

Стандартный образ, собранный из шаблонных черт клерков среднего звена. Я мысленно приготовилась к ритуалу: сначала притворные соболезнования, и тут же – без перехода, чтобы я не успела опомниться, – он начнет впаривать что-то абсолютно мне не нужное.

Но соболезнований не последовало. Вместо них его лицо расплылось в широкой улыбке. Я от неожиданности чуть не поперхнулась глотком минеральной воды. За месяц траура я отвыкла, чтобы мне так прямо и радостно улыбались.

– Вас приветствует компания «ИТД»!

– Да? – удивилась я.

– Безусловно! – зачем-то заверил сияющий клерк.

– У нас, знаете ли, поминки, – с легким негодованием в голосе произнесла Ири. – Вы могли бы проявить больше такта по отношению к горюющей вдове.

Я поднесла к глазам салфетку, стараясь не задеть макияж кружевом рукава. Белоснежная яхта одиноко маячила на голубой безмятежной глади моря, которая становилась все темнее и бирюзовей.

«Горюющая вдова» – это было сильно сказано.

– О! – улыбка клерка стала еще жизнерадостнее, теперь казалось, его вот-вот разорвет от счастья. – Не думаю, что вам стоит продолжать поминки. Ваш муж оставил большой сюрприз!

Лучший прощальный подарок от Дана я получила: вот этот самый прекрасный дом, купленный по его страховке. Больше никаких сюрпризов мне не нужно.

– Ах, – голос дрогнул, я постаралась вдохнуть в него немного надтреснутых ноток. – Мой покойный муж…

Мягкий, но ощутимый акцент на слове «покойный».

– Простите за формальности, – продолжал сиять клерк. – Не могли сообщить раньше. Дело очень деликатное – целая гора документов. Но не волнуйтесь!

– Каких документов? – не поняла я.

Любые внезапно всплывающие документы грозили неприятностями.

– Вам с минуты на минуту доставят. Как только подпишете… Впрочем, наш сотрудник все объяснит на месте. Поздравляем и желаем прекрасно провести день! Этот и все последующие!

Экран погас так же внезапно, как и зажегся. Я осталась сидеть с открытым ртом, не в силах произнести ни слова.

– Какие бумаги? – забеспокоилась Ирена.

– Какой сюрприз? – сморщила нос Корделия, и в ее глазах зажегся холодный, деловой интерес.

Идиллия была безвозвратно испорчена. Пока я разговаривала с этим безумно жизнерадостным клерком, небо потемнело окончательно. Безмятежная лазурь, еще минуту назад сиявшая как сапфир, поглотилась свинцово-серой пеленой, выползшей из-за горизонта тяжелыми, маслянистыми валами. Воздух загустел, наполнился влажным, электрическим напряжением, предвещавшим разряд. Даже белизна веранды померкла, став грязновато-серой и мертвенной в этом угасшем свете, словно дорогое полотно, покрытое вековой пылью.

– Ну что ж, – Корделия одним решительным движением допила свое вино, ставя точку в нашем безмятежном вечере, и встала. Ее темный силуэт казался инородным телом, которое мой безупречный дом спешил отторгнуть. – Нам пора. Очевидно, тебя ждут… дела…

Понятно, что слова «подпишите бумаги» могут на кого угодно навести тоску… Но особенно – на моих подруг. Они всегда исчезали, как некие животные с тонущего корабля, стоило на горизонте появляться чему-то, пахнущему… нет, не скандалом, а скучной бюрократией или настоящей, взрослой бедой. Наша дружба цвела на почве сплетен и коктейлей, но вяла при первом намеке на юридические сложности.

– Ты держись, милая, – обернулась Ирена на выходе, ее светлое платье мелькнуло последним проблеском в сгущающихся сумерках. – Мы с тобой. Всегда.

– Мы тебя не бросим, – сердечно пообещала она и растаяла на фоне облаков, словно мираж.

Я посмотрела на стремительно темнеющее небо. Сердце сжалось в предчувствии какой-то очень крупной неприятности.

Тишину, наступившую после их ухода, нарушал лишь нарастающий гул ветра – он завывал в щелях и тревожил листву кипарисов за окном, заставляя их метаться так отчаянно, словно в предсмертной агонии.

Дом внезапно стал непомерно большим. Каждый звук – скрип половиц, легкий стук посуды в шкафу, шорох занавесок – казался слишком отчетливым. Я провела рукой по столу: холодный мрамор отдавал не только свежестью, но и каким-то металлическим напряжением, которое не ощущалось раньше.

Этот звонок… Он был как первый сигнал перед началом спектакля, на который я не покупала билет. И от одной этой мысли накатила знакомая, безнадежная ярость. Похоже, Дан умудрился подбросить мне неприятностей даже после смерти.

Перед глазами встало его лицо – милое, но без единой острой черты. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд: сплошная гладь без шероховатостей и изъянов. Без характера, словно его вылепили из мягкого воска.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Что он там натворил? Наверняка вскрылись какие-то неизвестные долги, и снова за это расплачиваться мне.

Мир взорвался не просто дождем, а ливнем библейской силы. Он обрушился на мой белый дом с яростью, лупил по стеклам, барабанил по крыше, заливал веранду, смывая последние следы поминального ужина. Звонко отскакивал от перил, шипел пузырями пены, покрывшей стол. В длинных фужерах не осталось ни капли красного – они доверху наполнились прозрачной дождевой водой.

В душераздирающих вспышках молний, разрывающих небо, в ворота вкатился длинный, черный, блестящий автомобиль. «Фантом», десятка, не исключительно новая, но и не самая дешевая модель.

Я стояла у панорамного окна, превратившегося в гигантское полотно, по которому стекали потоки воды, и наблюдала, как из машины появляется огромный черный зонт, а за ним – высокий, худой мужчина в строгом костюме, очень похожий на ритуалистов из крематория. Он с необычайной ловкостью одним прыжком преодолел несколько ступеней, раскрывая зонт уже в полете.

Не стоило дожидаться, пока звонок или стук потревожат мое чудесное жилище, и я открыла дверь, молча уставившись на клерка. Он успел промокнуть наполовину – верх под зонтом был сухой и торжественный, а вот брюки до колен сразу помято сморщились.

– Карина Залесская! – крикнул он, перекрывая даже грохот стихии. Он не спрашивал. Он констатировал.

Кивнула, раздумывая, впустить ли его в дом или оставить жизнерадостно улыбаться на веранде? В конце концов, я не знала, кто он. Возможно, шпион из конкурирующей лаборатории, а может, и в самом деле представитель фирмы, которая должна передать сюрприз от покойного мужа. Наверное, Дан, как всегда, перепутал мой день рождения и заранее заказал цветы на совершенно неподходящую дату. «Дорогая, я купил тебе фигню», – это точно было про него.

– Извините за задержку с доставкой, – курьер попытался уклониться от струй, стекавших с зонта, и его улыбка на мгновение съехала с лица.

Значит, тот самый. Я разозлилась на доставщика, хотя, конечно, все ненавидимое мной: дождь, грязь и темнота сразу после звонка их фирмы началось по чистой случайности.

– Давайте ваш букет, я распишусь, и вы свободны.

Я намеренно игнорировала попытки просочиться в мой дом.

– О, – он снова улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то странное. – Боюсь, это будет несколько затруднительно.

– Что именно?

– Оставить меня за порогом.

Мои пальцы сжали край двери.

– Почему это? – мне было совершенно не затруднительно оставить его за порогом.

– Мне необходимо кое-что… подрегулировать на месте. Иначе гарантийные обязательства будут аннулированы. Могут возникнуть большие проблемы.

– Подрегулировать – что? – мелькнула мысль: заработавшийся доставщик к ночи стал несколько неадекватен. Что можно настраивать в букете цветов?

Он вдруг резко развернулся и рванул обратно к машине.

«Сдулся», – с облегчением подумала я и собралась захлопнуть дверь. Все-таки я могу вывести из себя кого угодно, и прекрасно обойдусь без последнего подарка от Дана. Что бы это ни было.

Но тут я увидела, как он открывает заднюю дверь автомобиля и, с почтительным поклоном, помогает выйти… другой фигуре. Высокой, в длинном плаще, с капюшоном, низко надвинутом на лицо. Фигура двигалась медленно, чуть скованно, будто после долгого сна.

Сердце упало куда-то в пятки. Я замерла, парализованная внезапным, животным предчувствием.

В этот момент небо снова раскололось ослепительной молнией, и на мгновение весь мир застыл в ее призрачном синеватом свете. Свет выхватил из темноты лицо под капюшоном.

Идиотски жизнерадостная улыбка клерка. Свинцовое небо. Хлещущий ливень. И лицо. Его лицо.

Лицо моего покойного мужа.

Которого я убила.

Глава 2. Соленый ветер

Все началось с едва уловимой ноты, горьковатой и терпкой, как кожура перезревшего лимона. Я не придавала этому значения, списывая на новое средство для душа или усталость. Но внезапно изменившийся запах мужа крепчал, мутировал – сладковатый привкус авантюризма и несбывшихся надежд. Он проникал во все: простыни, полотенца, заполнял воздух в нашей тесной клетке-студии на восемнадцатом этаже «человейника». Мы жили настолько скованно, что не могли поставить второй диван, и почти все пространство занимало наше супружеское ложе, пропитанное запахом Дана.

– Ты все придумываешь, – улыбался он. – Прекрати фантазировать, я только что из душа.

Ночью, когда тяжелое, расслабленное тело мужа испускало этот парфюм безысходности особенно концентрированно, меня начинало трясти. Я ворочалась, зарывалась лицом в подушку, но он просачивался и туда, вызывая спазм в горле. Точно так же меня когда-то тошнило по утрам в первом триместре. Той беременности, что закончилась выкидышем, после которого Дан, боясь моих слез, сбежал на трехдневный корпоратив «для снятия стресса».

Не знаю, что дало сбой – его железы или мои рецепторы, но наш биологический союз был расторгнут на самом примитивном уровне. Близость больше не просто раздражала; она стала актом насилия над нервной системой. Меня буквально выворачивало наизнанку.

Я не могла бросить мужа только из-за того, что мне не нравится, как он пахнет. Проблема заключалась не в нем, а в толщине воздуха между нами, который становился все более густым, липким и невыносимым. Мне хотелось не развестись, а распахнуть окно. Огромное окно в целую стену, за которым шумело бы море. Мне нужен был Дом. Не жилплощадь, а убежище. Белый, как кость, дом у залива, с верандой, выходящей на пустынный пляж, где единственным звуком будет шум прибоя, а единственными запахами – йодистая свежесть бриза и жар раскаленного на солнце песка.

Идея превратилась в навязчивость, а навязчивость – в смысл существования. Я стала откладывать каждую лишнюю кредитку, отказывая себе во всем, даже в кофе, который любила безумно. С болезненной маниакальностью наблюдала, как цифры на счете медленно, но верно растут. Но до заветной суммы было как до Луны.

Мысль о насильственной нейтрализации запаха появилась не сразу. Сначала были просто мечты. Потом – навязчивые поиски в закрытых сетях, на тех форумах, где анонимность ценится выше денег. Там подобные вещи называли «невидимым скальпелем» или «тонкой настройкой». Речь шла не о какой-то полной пересборке – боже упаси! – а о коррекции. Я просто хотела немного изменить запах Дана, который в последние месяцы стал уже воплощением всего, что меня в нем раздражало. Это была та самая серая зона: официально вмешательство в микрофлору человека каралось законом, но на практике его предлагали те же «эстетики», что ставили генномодифицированные биокультуры для омоложения. Популярная, почти косметическая процедура для тех, кто мог заплатить и знал, к кому обратиться.

Практичным и относительно безопасным решением казались наноботы. Те самые миленькие голубые флакончики с маркировкой «NanoCare-9» из ближайшей аптеки. Игрушки для взрослых, озабоченных своим здоровьем, которые чистят сосуды и следят за уровнем сахара. По рецепту, конечно, но мне достать рецепт не составило бы никакого труда.

Я потратила неделю, изучая техническую документацию. Да, это было несложно – найти нужные моды в даркнете, перенастроить роение наноботов, чтобы они точечно отредактировали работу его апокриновых желез. Но именно тогда я наткнулась на предупреждения в закрытых чатах о системе «Крон» в каждом наноботе, встроенном страховочном механизме. Любое несанкционированное изменение протокола, и они не просто перестают работать, а посылают сигнал бедствия, квантовый триггер, который нельзя заглушить. Медицинский надзор получил бы уведомление в течение часа. А за попытку биохакерства с целью воздействия на другого человека дают пожизненное. Наноботы были идеальной ловушкой, притворяющейся решением.

И именно в это время, когда чаша моего отчаяния переполнилась, а все пути – и честные, и кривые – оказались перекрыты, случилось нечто, что навсегда изменило нашу с Даном жизнь. Вернее, мою жизнь, и его… Скажем мягко: не существование.

Ник Палыч, руководитель нашей научной группы, сумел создать фемторазмерную бактерию. Даже не бактерию в привычном смысле, а скорее призрак. Это была не молекула, а ее эхо, не вещество, а идея вещества, тень. Если нанороботов можно обнаружить по квантовым помехам, микроскопическому нагреву или специфическому электромагнитному шуму, то фемтоагенты были настолько малы, что проходили сквозь клеточные мембраны, как свет сквозь стекло, не оставляя следа.

Их гениальность заключалась в изящной простоте принципа «одна команда – одно необратимое действие». Они могли заставить клетку исполнять чужую генетическую программу, исправлять ошибку в священном тексте ДНК или же просто тихо гасить жизненные процессы, точечно и бесшумно, без малейшей возможности перезагрузки. Но подлинная сила фемтоагентов крылась в их универсальности: одну и ту же частицу можно было запрограммировать на что угодно – от производства целевых белков и коррекции генетического кода до деликатного переписывания нейронных связей. Они выполняли свою работу с ювелирной точностью, а затем бесследно растворялись в биологической вселенной тела. Ни один патологоанатом, ни один, даже самый совершенный, сканер в мире не проявил бы и намека на их присутствие.

Принцип их обнаружения не просто не разрабатывался – он не мог существовать в рамках известной физики. И величайшей тайной века было то, что Ник Палыч этого добился. Правда, произошло открытие почти случайно. Система мониторинга, настроенная на поиск известных угроз, изначально приняла фемтоагенты за артефакт – статистический шум, помеху в данных. Палыч и сам не сразу понял, что увидел. Неделю он перепроверял результаты, молча, в одиночку, боясь собственного открытия.

А потом…

Не знаю, как у кураторов из надзорного комитета хватило беспечности проигнорировать прорыв такого масштаба. Возможно, никто просто не ожидал никаких открытий от «Центра мониторинга и карантина микрофлоры» (ЦМКМ), который занимался биоремедиацией – очисткой воды и почвы. Наши спонсоры получали отчеты об эффективности штаммов-деструкторов, а не квантовых прорывов. Мы значились в ведомостях как успешный, но сугубо прикладной проект, и, вероятно, ни у кого не дошли руки всерьез вникнуть в сырые данные, которые легли в основу одного из таких отчетов.

Пока он не попался на глаза тому, кому надо.

***

Наш «Аквариум» – так мы между собой называли Центр – был стерильным сном разума. Три этажа лабораторий, запертые в слоях бронированного стекла, похожего на толщу льда. Воздух здесь вытягивали, фильтровали, озонировали до состояния идеального вакуума в миниатюре. Звуки рождались и умирали, не успев отразиться от стен, поглощенные бесшумной работой систем жизнеобеспечения. Ворчание биореакторов, шипение клапанов, щелчки датчиков – все это сливалось в монотонный гул, который для меня, старшего лаборанта с четвертым уровнем допуска, давно стал звуком привычной рутины. Я не создавала теории и не писала формулы. Моя задача была проще и важнее: обеспечивать безупречную работу этого механизма, следить за пробирками, приборами и журналами.

В тот знаменательный день, перевернувший не одну судьбу, Ник Палыч собрал нас в «чистой зоне» – его пальцы нервно барабанили по столу, оставляя отпечатки на идеально отполированной стали.

– Проект переходит на спецрежим, – он говорил тихо, будто боялся, что стены слышат. – У нас ровно сутки на приведение всех процессов в соответствие с новым регламентом. После этого лаборатория будет закрыта на тотальный аудит, а все работы – полностью переведены на парный контроль. Двойное протоколирование каждого действия. Персональная ответственность.

Ира, наша новая лаборантка, наивно спросила, что случилось. Палыч только показал на потолок, где появилась вентиляционная решетка – слишком массивная для обычного кондиционера.

– Считайте, что мы все теперь существуем в одном общем скафандре, снаружи которого вакуум, – сказал он. – Малейшая трещина – и нас всех разорвет.

Лицо Ника Палыча неестественно растянулось в улыбке.

– Но есть и хорошие новости. Мы получаем премию. Огромную.

Цифра, которую он назвал, заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом забиться с бешеной силой. Это была не премия, а прямой путь к тому самому белому дому с верандой, выходящей к морю.

Я увидела его случайно три месяца назад, когда меня среди ночи подняли на срочный вызов в прибрежный биоархив. Навигатор, чтобы объехать заторы, повел мой «Атлас» по старой приморской дороге. И там, на обрыве, залитый лунным светом, он и стоял. Совершенно белый, асимметричный, как сложенные крылья чайки, с огромной остекленной верандой, парившей над темными водами. Он выглядел одновременно одиноким и абсолютно самодостаточным. Я свернула на грунтовку и замерла у калитки, слушая шум прибоя где-то внизу и глядя на темные окна. В них не отражались звезды, и казалось, что дом смотрит на меня пустотой, ожидая, когда я ее заполню.

Уже в машине я проверила базу недвижимости. История дома была чистой, как его стены, а цена – запредельной. Но главное – в графе «Статус» значилось «Резерв». Он был недоступен. Я все равно сохранила его в закладках и иногда открывала, просто чтобы посмотреть, как солнечные зайчики скользят по белым стенам на новых фотографиях. Это было моей тихой, безнадежной манией. Ритуалом самоистязания, сладким ядом, который я смаковала по капле, чтобы помнить: есть и другой мир.

И вот, получив премию, первое, что я сделала, – снова проверила его статус. Сердце ушло в пятки от свершившегося чуда. Или судьбы, как знать: резерв был снят. Дом встал в продажи. Агент, с которым я тут же связалась, только подтвердил мои худшие опасения: «Уникальный объект, госпожа Кара. Спрос бешеный. Уже две предварительные заявки. Если хотите, вам нужно принять решение до конца дня. Завтра будет поздно».

Я уже щурилась от соленого ветра на коже, слышала крики чаек. Ладони сжались, чувствуя гладкую прохладу перил той самой веранды. Впервые за многие месяцы во мне расцвела хрупкая, но настоящая надежда. Премии хватало на базовый взнос, и еще оставалось на несколько месяцев выплат.

Мы договорились с агентом о встрече на завтра. Всю ночь я ворочалась, строя планы, представляя, как расставлю мебель, как буду пить кофе, глядя на залив.

Утром, за час до выхода, я зашла в банковское приложение, чтобы просто еще раз полюбоваться цифрами. И обомлела.

На экране мигал ноль.

Абсолютный, круглый, насмешливый ноль на семейном счете. Том самом, с прозрачной историей операций, который наша прогрессивная система навязывала всем «ячейкам общества» для укрепления доверия.

Мир сузился до размеров экрана. Я тыкала в него дрожащим пальцем, перезагружала приложение, вводила пароль снова и вновь. Все было тщетно. Банковская система не ошибается. В зеркале прихожей я увидела себя – бледную, с поджатыми губами. И вдруг осознала: это выражение я сотни раз замечала на лице своей матери, когда отец снова «вкладывался в перспективный проект». Цикл повторялся, как дурной сон. Но я-то думала, что вырвалась.