Перерождение мира. Том четвертый: Цена

Глава XXXVII. Бремя

Найний 10, 1128 год IV эры (II новая эра)

Усадьба наркоимперии, герцогство Стремия,

что в Королевстве Вифанция

Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой, как и запах старой кожи, дорогого дерева и пыли на непрочитанных томах. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, выхватывал из мрака лишь контур массивного дубового стола да призрачное отражение в стекле запертого книжного шкафа. Воздух стоял неподвижный, наполненный ожиданием.

Дверь бесшумно отворилась и так же бесшумно закрылась, впустив в комнату высокую мужскую фигуру. Сорокалетний мужчина с усталым, но острым лицом, отмеченным сетью преждевременных морщин у глаз, сбросил с плеч дорогое пальто из темной шерсти и повесил его вместе с фетровой шляпой на резную вешалку. Его движения были отработаны до автоматизма, лишены суеты. Он потянулся к магическому светильнику на стене.

– У тебя дыра в безопасности, – прозвучал из темноты спокойный женский голос, как раз в момент, когда его пальцы коснулись холодного кристалла.

Мужчина не вздрогнул. Лишь на миг замер, затем активировал свет. Теплый желтый свет заполнил комнату, отбросив тени в углы и осветив кресло за его собственным рабочим столом.

За ним сидела она. Девушка с огненными волосами, спадавшими каскадом на плечи, и глазами цвета старого вина – Амелия. Она развалилась в кожаном кресле с царственной небрежностью, закинув ногу на ногу. Ее темный, практичный наряд – кожаный корсет, короткие шорты, плащ с капюшоном и высокие сапоги – выглядел чуждо среди роскоши кабинета. Руки были сложены на животе, пальцы спокойно переплетены.

– Ну хоть что-то в безопасности, – сказал он, абсолютно ровным тоном. Спокойно, будто обнаружил забытую на столе папку, он двинулся к столу, обходя его и занимая свое место в кресле хозяина. – Когда твоя дыра в опасности – это плохо, – закончил он, откидываясь на спинку и встречая ее взгляд.

– Язвишь? – риторически спросила Амелия, чуть склонив голову. – Не вызываешь охрану и тому подобное. Удивил.

– А смысл? – Мужчина развел руками, указывая на пространство между ними. – Я знаю, кто ты и что ты. – Он сделал едва уловимый акцент на ее происхождении. – И я догадываюсь, почему ты здесь. Но скажу сразу – не поможет.

– О как. Догадливый какой. И, по-твоему, зачем я здесь?

– Твой муж. Верно? – Он прищурился, изучая ее лицо, стараясь уловить малейшую трещину в ледяной маске. – Сколько он уже находится в овощном состоянии? Полгода?

– Советую подбирать слова, – голос Амелии остался низким и спокойным, но ее лицо исказила мгновенная вспышка такой первобытной ярости, что воздух в комнате будто сгустился. В ее глазах на миг вспыхнул багровый отблеск.

– Извините, госпожа, но я лишь констатирую факт, – он поднял руки в умиротворяющем жесте, не отводя взгляда. – За вашими делами и семьей следят не только герцоги, королевская семья и так далее, но и такие, как я.

– Наркоторговцы.

– Работорговцы тоже… И не только они. – Он махнул рукой, отмахиваясь от классификаций. – В общем, ты пришла за товаром. Так ведь? В Вифанции есть две наркоимперии, и каждая имеет свой спрос. Черная пыль – для того, чтобы расслабиться, а красная – чтобы стать, так скажем, более активным. Твой муж уже полгода то и делает, что спит и бодрствует всего четыре-шесть часов в день из тридцати, при этом не показывается на публике. Бледная тень былой грозы.

– А ты хорошо осведомлен, – в ее голосе прозвучало холодное презрение.

– Поэтому и говорю, что не поможет. Слишком слабый эффект для такого состояния, а зависимость появится. – Он наклонился вперед, положив локти на стол и сложив пальцы домиком. – Тебе ведь надо подарить ему хотя бы пару дней. Счастливых дней в объятиях своих жен. Благая цель, но примет ли он такой метод? Захочет ли быть куклой на стимуляторах?

– Это уже не твоя проблема. Мне нужен товар, который поможет. Который действительно поможет.

– Только он не поможет тебе. – Его взгляд стал почти что сочувственным, и от этого Амелия внутренне содрогнулась. – Сколько у тебя уже не было секса? Твой муж не может удовлетворить твою потребность, и ты стала пить больше крови, чем раньше. Даже если ты дашь ему вещества, которые помогут ему встать на ноги, ты все равно с ним не разделишь ложе, ведь это его добьет. Помнится, он вообще уже ни одну из жен давно не удовлетворял. – Он начал загибать пальцы, перечисляя с деловой задумчивостью. – Ты родила, когда, года три назад? Дочка – Афина. Следом, на следующий год, была вторая жена – Ао. И тоже дочку. А в начале этого года, в разнице в месяц, он взял в жены двух полукровок. Одна уже скоро родит, а вторая – зверолюдка, вроде – удостоилась только первой брачной ночи и в итоге может остаться бездетной вдовой. Как же церковь рвала и метала, когда узнала, что избранный богом на турнире официально женился на полуэльфийке и зверолюдке. Особенно их зацепил факт женитьбы на зверолюдке.

– Слышишь, может, уже заткнешься?! – еле сдерживая гнев, прошипела Амелия. Ее пальцы впились в подлокотники кресла, оставляя вмятины на дереве.

– Успокойся. – Он откинулся назад, его лицо снова стало непроницаемым. – Я сам был женатым человеком, так что знаю, что ты чувствуешь. Семья – это то не многое, что освещает тьму, которая так распространилась.

– И ты являешься одним из представителей этой «тьмы», – бросила она ему в лицо.

– Знаю. – Он кивнул без тени раскаяния. – Но таков мир. Ладно. Все же я тебе помогу. Есть рецепт один.

Мужчина потянулся к одному из ящиков стола, вытащил чистый лист дорогой бумаги и массивную чернильницу. Обмакнув гусиное перо, он начал выводить аккуратные строчки. Звук скрипевшего пера был единственным, что нарушало тишину в следующие несколько минут. Наконец, он перестал писать, аккуратно обдул чернила и протянул лист Амелии через стол.

– Вот рецепт. Первая часть ингредиентов – та, что я могу тебе продать сейчас. Вторая – придется добывать самой. Там нужны части органов разных опасных монстров и магзверей. Они дорогие и редкие, так что достать их сложно. Но для тебя, полагаю, это не составит проблем. Главное – найти их. Сделаешь все по рецепту, и твой муженек протянет где-то месяц. Обычного человека это убьет за несколько дней, но не твоего избранника.

Амелия взяла лист. Ее глаза быстро пробежались по списку: знакомые алхимические компоненты, экзотические грибы… и так далее. Рецепт пахнул отчаянием и темной магией.

– Разумеется, – продолжил мужчина, наблюдая за ее реакцией, – без побочных эффектов не обойдется. Первые дня три он вообще спать не будет, потом в сутки ему будет хватать от двух до четырёх часов сна, и чем ближе к концу, тем больше этот сон будет составлять. Ясность ума и энергия вернутся, но это вещество в итоге добьет его. Тебе решать, пойдешь ли ты на такое или нет.

– И с чего мне верить в то, что это не яд? – спросила она, не отрывая взгляда от бумаги.

– Можешь верить, можешь нет. – Он пожал плечами. – Но я искренне тебе соболезную, так как сам был любящим мужем. Но, даже так, это не повод тебе помогать. Причина в другом… – Он сделал паузу, выбирая слова. – Вспомни историю. Сколько было случаев, когда темные маги слетали с катушек, когда они были на грани между жизнью и смертью? Когда разум помутнен и они себя не контролировали. Они превращались в нежить. И такие неконтролируемые создания были опасны. Горели города. А теперь представь, что, если такое произойдет с твоим мужем? Будут гореть страны. А это плохо для бизнеса. Да, обездоленных и нуждающихся в моих и не только моих препаратах будет много, но будут сожжены поля, разрушены дороги и еще куча других проблем. Так что я просто действую по пути наименьшего сопротивления. Тихий, контролируемый конец – в интересах всех.

– Ясно, – глухо сказала Амелия. Она резко свернула лист в тугую трубку и, не глядя на мужчину, сунула его за шнуровку своего корсета. Поднявшись с кресла, она направилась к выходу, ее поступь была бесшумной и стремительной.

– Надеюсь, нет… – тихо проговорил он ей вслед. Затем, будто спохватившись, добавил громче: – Ах да, еще. Если он примет микстуру, то дороги назад не будет. Сердце и мозг просто не выдержат такого перепада. Так что после первого применения ему придется применять ее каждый день, пока окончательно не добьет себя уже этими веществами. Помни об этом.

– Поняла, – бросила она через плечо, уже открывая дверь. Дверь закрылась беззвучно, поглотив ее.

Когда эхо ее шагов затихло, мужчина откинулся на спинку кресла, достал из ящика толстую сигару, обрезал кончик и, щелкнув пальцами, прикурил ее крошечным пламенем, вспыхнувшим на кончике указательного пальца. Он затянулся, выпустив кольцо дыма в неподвижный воздух кабинета.

– К сожалению для тебя, – прошептал он в пустоту, – хоть ты и подаришь ему еще месяц счастливой жизни, но тебе придется воздержаться. Как же больно будет тебе видеть любимого человека, который сможет насладиться остатками своих дней с другими женами, но не с тобой. Потому что ты просто можешь добить его раньше времени. Хоть для мужчины это будет только в радость, но такой исход для тебя будет самым удручающим, ведь ты будешь всю оставшуюся жизнь винить себя в его смерти.

Дым вился причудливыми спиралями, смешиваясь с пылью в луче лунного света. В кабинете снова воцарилась тишина.

Тэний 9, 1128 год IV эры (II новая эра)

Кавайград, герцогство Иллион,

что в Королевстве Вифанция

Луч восходящего солнца, пробившийся сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами, золотил край огромной кровати. В центре этого моря из подушек и шелковых простыней лежал Хэлл. Его сон был неглубоким, беспокойным; веки подрагивали, следя за картинами, которые рисовал уставший, перегруженный разум. Справа от него, прижавшись щекой к его плечу, спала Ао. Ее синие волосы рассыпались по подушке, а обнаженное тело, выбившееся из-под одеяла, дышало ровным, мирным теплом. Слева пристроилась Лин. Полуэльфийка лежала на боку, повернувшись к нему лицом. Через полупрозрачную ткань ее ночнушки угадывались нежные контуры тела и легкая, едва заметная округлость живота, где спала новая жизнь.

Комната, некогда аскетичная, теперь дышала уютом и женским присутствием: на туалетном столике стояли флакончики с духами и резная шкатулка Ао, на спинке кресла была накинута нарядная шаль, а на полу лежал мягкий ковер, заглушавший любой звук.

Тишину разбил сдержанный, но настойчивый стук в дверь.

Хэлл открыл глаза мгновенно, без привычной тяжести пробуждения. В них не было сонливости, лишь странная, ненатуральная ясность и глубокая усталость где-то в самой глубине зрачков. Он осторожно, чтобы не разбудить спящих, высвободился из объятий, сел на край кровати и провел ладонью по лицу. Кожа была горячей, пульс ровным, но слишком быстрым, как у загнанного зверя. Он натянул на себя простые льняные штаны и босиком, почти беззвучно, пересек комнату, утопая ворсистым ковром.

Открыв дверь, он увидел Амелию.

Она стояла в проеме, залитая светом из коридора, и казалась вырезанной из теней и тревоги. Весь ее вид – сжатые в белые комки кулаки, тень под глазами, чуть дрогнувшая нижняя губа – кричал о внутреннем смятении. Но в тот же миг, когда ее взгляд упал на него, живого, стоящего на ногах, в ее глазах вспыхнула и тут же погасла, задавленная виной, безумная, короткая радость. Это была скульптура зависти, отчаяния и самоотверженной, пожирающей душу любви.

– Офигеть, – пробормотала она, заметив, что в постели лежит Лин.

– А, это, – не обращай внимания, – посмотрев за спину, сказал парень, – она всего час назад пришла, просто полежать и поспать рядом.

– Ясно… Спал? – спросила она, и в ее обычно таком уверенном голосе прозвенела мелкая, предательская дрожь.

– Нет. – Хэлл покачал головой, прислонившись к косяку. – Я чувствую, как устал за ночь, но так и не смог уснуть. Просто лежал с открытыми глазами несколько часов. Слушал, как они дышат. – Он кивнул в сторону кровати.

Его слова повисли в воздухе тяжелым камнем. Амелия отвела взгляд, ее взгляд скользнул по его обнаженному торсу и снова вернулся к его лицу.

– Ты по поводу моего отъезда к королю? – перевел он тему, голос его был тихим, но четким.

– Нет, здесь все и так ясно. К тебе гостья, – быстро ответила Амелия, снова становясь собранной, почти деловой. – Принцесса Империи Магрис – Томори Брундешварц.

– Неожиданно. Чего ей надо?

– Говорит про союз.

– Смешно, – Хэлл усмехнулся коротким, сухим смешком, в котором не было ни капли веселья.

– Думает, что ты поможешь ей в гражданской войне и получишь с этого выгоду. Огромную выгоду, как заявила она.

– Ага, конечно… – Он закатил глаза, и на миг в них мелькнула знакомая Амелии искра усталого сарказма, та самая, которой не было полгода. – И сколько она уже ждет?

– В городе она уже два месяца. Живет в гостевом доме, ведет себя тихо. Ждет аудиенции.

– Ничего себе терпение. Ладно, сейчас оденусь и спущусь в приемную.

– Хорошо. Мне присутствовать? – в ее вопросе прозвучала не надежда, а готовность выполнить приказ, стать тенью, щитом или орудием.

– Незачем, – мягко, но твердо ответил Хэлл.

Он встретил ее взгляд и на миг ему показалось, что он видит ту самую Амелию, которую он встретил в Темном Лесу четырнадцать лет назад, – жестокую, прагматичную, но его опору. Но в глубине ее винных глаз таилась такая бездонная боль, что он невольно дрогнул. Он дал ей легкий, почти неуловимый кивок – знак благодарности, знак понимания – и медленно закрыл дверь.

Опершись лбом о прохладное дерево, он закрыл глаза. За дверью не было слышно ни шагов. Она все еще стояла там.

«Как же больно на нее смотреть», – пронеслось в его голове, ясно и неумолимо. Больно, потому что он видел цену её «возрождения». Больно, потому что догадывался, какая жертва лежит в его бодрости. Он оттолкнулся от двери, глядя на свои руки – они не дрожали. В них снова была сила. Сила, купленная в кредит у самой смерти. Ценой, которую заплатит не только он.

Одетый, Хэлл был воплощением сдержанной власти. Его костюм, сшитый лучшими портными Долины, был прямой отсылкой к стилю, который он однажды мельком увидел в обрывках воспоминаний о ином мире: узкие брюки из темно-серой шерсти, жилет из тонкой замши того же оттенка, и однобортный пиджак с бархатными лацканами. Под жилетом – белоснежная рубашка с жесткими манжетами, застегнутыми на простые серебряные запонки. Ни галстука, ни шейного платка. Элегантность была строгой, почти аскетичной, лишенной вычурности, но каждый шов, каждая линия кроя говорили о безупречном качестве и намеренном отказе от столичной моды. Это была униформа правителя, который сам устанавливает правила.

Он спустился в приемный зал – просторное помещение с высокими окнами. Стены из темного дерева, несколько кресел у камина, который сейчас не топили, и массивный письменный стол у дальней стены. У одного из окон, спиной к свету, стояла его гостья.

Принцесса Томори Брундешварц. В свои двадцать три года она выглядела младше своего возраста, но даже такая внешность выдавала, словно старческую усталость. Ее некогда, должно быть, роскошные золотистые волосы были тусклыми и убраны в строгий, небрежный узел. Лицо, миловидное и нежное, с большими голубыми глазами и синевой под ними, было бледным и уставшим. На ней была простейшая одежда мелкой горожанки: длинная юбка из грубоватой ткани, скромная блуза с высоким воротником, драгоценностей – минимум: маленькие жемчужные серьги, тонкий браслет на запястье и золотая цепочка без кулона на шее. Но осанка, несмотря на усталость, была безупречно прямой, а в ее позе читалась привычка быть на виду – и мучительное желание сейчас стать невидимкой.

Хэлл прошел к своему креслу за столом, но не сел, а облокотился о его спинку, демонстративно оставив между ними пространство и мебель.

– Ваше Высочество, – произнес он без тени почтительности, скорее как факт. – Два месяца в моем городе. Надеюсь, ассортимент здешних услуг вас не разочаровал.

Томори повернулась к нему. Ее глаза оценивающе скользнули по его фигуре, задержались на лице, ища хоть какую-то уступку, и не найдя ее.

– Герцог Годхэлл. Благодарю за прием. И за кров. В эти времена это больше, чем многие могли бы предложить.

– Не стоит. Я просто не выгоняю тех, кто ведет себя прилично, – он откинул со лба непослушную прядь. – Говорят, вы хотите говорить о союзе. Союзе между кем и против кого, если империя, которую вы представляете, уже сама с собой воюет?

Он говорил резко, обрубая пространство для церемоний. Томори слегка вздрогнула, но тут же собралась, поджав губы.

– Я представляю не империю, а законность. И народ, который устал от тирании моих братьев. Я предлагаю союз между вами, как самой быстро растущей силой на континенте, и мной, как законной наследницей престола Магрис. Вместе мы можем положить конец братоубийственной бойне.

Хэлл коротко, беззвучно рассмеялся.

– Законной наследницей? С престолом, за который дерутся три стороны, а реально контролируемых земель – с гулькин нос? Это не наследница, принцесса. Это – предлог. Политический актив, чья цена падает с каждым днем. Вы предлагаете мне вложить золото и кровь в актив, который стремительно обесценивается. Тем более, что в моих трех городах в сумме даже тридцати тысяч жителей не наберется.

– Я предлагаю вам больше, чем земли! – ее голос зазвучал настойчивее, в нем зазвенели отголоски былой гордости. – Я предлагаю легитимность. Брак со мной. Фиктивный, если вам угодно. Мне ничего от вас не нужно, я не претендую на место в вашей… семье. Как только разрешусь от бремени, – ее рука непроизвольно легла на уже сильно заметный изгиб под просторной блузой, – я готова разделить с вами ложе. Ребенок, зачатый между нами, станет законным наследником. Вы сможете стать регентом, а затем – императором. Это шанс объединить империю под вашим началом с минимальным сопротивлением знати, которая все еще чтит кровь Брундешварцев.

Она выпалила это залпом, словно боялась, что смелость ее покинет. В ее глазах горела странная смесь отчаяния, ненависти и холодного расчета.

Хэлл слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда она закончила, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далекими звуками с улицы.

– Сладко поешь, – наконец сказал он, и его голос прозвучал устало и почти грубо. – Очень сладко. Объединенная империя, императорская корона… Звучит как сказка для наивных. Но я не смогу.

– Почему?! – в ее голосе прорвалось настоящее недоумение и досада. – Это же величайший шанс!

– Потому что я стараюсь не смешивать дерьмо с едой, простите за грубость. Политику – и личное. А ваше предложение – оно именно про смешение. Да и цель у вас какая, принцесса? Завершить гражданскую войну? Империя Магрис уже не просто ослабла. Она агонизирует. Сколько от нее еще отделится осколков? Сколько восстаний под лозунгами о «свободе» и «революции»? Она трещит по всем швам.

– Мне плевать на империю! – вырвалось у нее вдруг, и тихий голос сорвался на крик, полный такой незамутненной, жгучей ярости, что даже Хэлл слегка приподнял бровь. – Пусть она сгорит дотла! Пусть останутся лишь руины и пепел! Лишь бы им ничего не досталось! Ни Карлу, ни… ни Леону! Лишь бы они не получили того, чего жаждут!

Она дышала тяжело, сжимая кулаки, и в ее глазах стояли непролитые слезы ненависти.

Хэлл медленно кивнул.

– Понятно. Вот теперь разговор стал честным. Цель – не спасти, а уничтожить. Месть. Это я понимаю. Искренность твоя, – он намеренно перешел на «ты», – теперь видна невооруженным глазом.

– И почему ты тогда отказываешь? – спросила она уже тише, сжигая его взглядом. – Даже без моего тела и брака, даже просто как союзник, ты мог бы вмешаться! С твоей силой…

– Да, мог бы, – перебил он. – Но смысла нет. Я не независимый правитель, я вассал короны Вифанции, хоть и с большой автономией. Объявить себя императором? Для этого сначала нужно стать королем здесь. А это – время. Время, которого у разваливающейся империи уже нет. Эти восстания, эти «революционеры» добьют ее раньше, чем Карл успеет развернуться от кочевников к столице. И что останется? Не империя, а десяток, если не больше, враждующих между собой осколков. Голодные, разоренные, без ресурсов. Как Степной Каганат – вчера угроза всему континенту, сегодня восемь кланов, которые режут друг друга за последний колодец. Та же судьба ждет и Магрис. Просто масштаб больше, и агония будет дольше.

Он отодвинулся от стола и сделал несколько шагов к окну, глядя вдаль.

– Так что предлагаю, если тебе, как ты говоришь, плевать на империю? Дать ей спокойно умереть. Но не просто так. Дать власть тому, кто на самом деле за нее воюет – народу. Полностью, безоговорочно отказаться от любых личных претензий на трон. Публично. Тогда ты станешь не просто мученицей, изнасилованной одним братом и преданной другим. Ты станешь освободительницей. Жертвой, которая отдает последнее, что у нее есть – свое имя и кровь – ради свободы миллионов. Такую святую ни один из твоих братьев не переплюнет. И объединить то, что от империи останется, они уже точно не смогут.

Томори смотрела на него, широко раскрыв глаза. В ее голове явно шла жестокая борьба между жаждой мести, которая требовала действия, и ледяной логикой его слов.

– А потом? – прошептала она. – Сидеть и ждать, когда ко мне пришлют палача от Карла или Леона? Или от новых «народных» лидеров, которые увидят в бывшей принцессе угрозу?

– Ждать палача не придется, – Хэлл обернулся к ней. – Ты можешь исчезнуть. Остаться здесь, в моих владениях. С новым именем, новой историей. Скажем, беженка, вдова, муж которой погиб в той самой гражданской войне. Будешь жить под моей защитой. Это куда надежнее, чем сидеть на троне из кинжалов, который ты предлагаешь мне разделить.

– Значит… выставить всю грязь напоказ? Рассказать… все? Про Леона? – голос ее дрогнул.

– Все. И подробно. Не только про изнасилование Карлом. Про садизм Леона. Про его зверинец для пыток. Про то, как он скупал канов и зверолюдов не для работ, а для того, чтобы их насиловали раскаленным железом и монстрами, пока те не умирали. И про то, как он пользовался тобой, – Хэлл говорил жестко, без прикрас, вколачивая каждое слово. – Выставив себя не хитрой интриганкой, а наивной, сломленной девочкой, которой один брат сломал жизнь, а другой – воспользовался ее добротой, одиночеством и отчаянием, чтобы поиграть в любовь, а потом выбросить, как тряпку, когда она стала неудобной… Это не слабость, принцесса. Это твой главный козырь. Народ простит глупость красивой и несчастной девушке. А потом возведет ее в святые.

– Любите вы, мужчины, принижать женщин, – горько бросила Томори, но в ее тоне уже не было прежней агрессии, лишь усталая горечь.

Хэлл хмыкнул.

– Принижают лишь слабаки, те, кто на самом деле не достоин зваться мужчинами. Я же просто называю вещи своими именами, чтобы освободить тебя от розовых оков иллюзий. Ты не только мученица. Ты – красива. А родиться красивой в этом мире – это уже половина успеха. Глупость, надменность, спесь – многое простят, если смотрят на красивое лицо и тело. Народ будет слушать тебя, сочувствовать тебе. Если честно… – Он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула тень чего-то отдаленного, почти ностальгического. – Если бы не мои… текущие проблемы, и, если бы мои жены не разорвали меня на части, я бы, возможно, и согласился на твое предложение. Или хотя бы на одну ночь, что по факту было бы изменой. Корил бы себя после? Разумеется. Жалел бы? Нет. Не каждому выпадает шанс… насладиться промежностью принцессы целой империи. Пусть и империи-призрака.

Томори покраснела – от стыда, злости или чего-то еще, она и сама не поняла. Его откровенность било по всем ее защитам.

– Значит, вы не считаете женщин слабыми? Удивительно, учитывая, как вы ими… пользуетесь, – она бросила взгляд куда-то в сторону.

– Подбирай слова точнее, – его голос внезапно стал тише, но в нем появилась стальная хватка. – Да, я люблю женщин. Но не «пользуюсь». В постели – да, стремлюсь к удовольствию. Но удовольствию для обоих. Унижать, ломать – это не моя история. Это история твоих братьев. А что до мужчин… – он тяжело вздохнул. – Да, мы уязвимы. Нам всегда нужна женщина. Мать, жена, даже няня – все они должны нас в чем-то опекать. Из-за общества, мы все время должны терпеть, в итоге копим всё в себе, а потом – взрываемся. Часто кулаками. И это не оправдание, это диагноз. У женщин сила другая. И слабости другие. Будь я на твоем месте, с тем, что ты перенесла… Не знаю, сколько бы я продержался, прежде чем нашел бы самый высокий утес. Меня бы держала только месть. А ты… униженная, использованная, брошенная, беременная от собственного брата-садиста… ты все еще здесь. Все еще стоишь и ищешь путь, а не петлю. Мы разные. Сила у нас разная. И слабости – тоже. Животных, детей, женщин… Любят бескорыстно, а мужчин всегда за что-то.