Пепел к пеплу

Глава 1

Впервые Извечный увидел ее, когда девочка пела. Она только-только начала выходить из детства, но сила уже бушевала в ней, вырвалась на самой высокой ноте, добралась до границы миров, где стала видима как факел в ночи. Хорошо, что он успел скрыть это зарево, хорошо, что увидел ее первым — истинный источник, средоточие магии, Осколок такой мощи, как рождались когда-то на заре времен, когда они только вышли из хаоса.

Девочка спела последние слова так тихо, что птичий гомон стих вокруг, ветер присмирел, чтобы услышать ее. С завершением протяжного шелковой нежности звука тут же радостно затренькало и зашумело вокруг, словно благодарная публика устроила овации.

— Спой еще, — попросил он из зарослей пахучего кустарника, где скрывался от нее.

Надо было отдать девочке должное, она не испугалась, даже не вздрогнула, лишь вздохнула, раскинула руки как крылья, и песня полилась. Голос ее был сильным, нежным и грустным, ведь пела она о любви. О том, как ждет ее, как мечтает о ней и о том, что половина ее сердца будет принадлежать тому, кто будет его достоин, а себе она заберет половину его. Так они с любимым окажутся связаны вечно, ведь в сердцах заключены и их души. Бессмертный поразился ее знанию, истинному, как мир, начало времен которого он видел, но еретическому, если принимать в расчет то, во что верили сегодня.

Сколько ей? Лет тринадцать от силы, скорее меньше. Откуда такое понимание? Извечный улыбнулся и тут же нахмурился: девочка была слишком заметной для этого мира, который уже давно охотится на таких, как она. Если её найдут, девочка погибнет, значит её нужно было скрыть. Он придет к ней, когда придет нужное время, и попросит о помощи, но не сейчас.

Осколок — она требовала особого отношения. Её нужно было спасти. Особенно от королевы, которая наверняка уже услышала отголоски ее силы, эхом разнесшиеся по границе миров, коконам, что разделяют их владения.

— Тебе нравится, как я пою? — вывел его из раздумья звонкий голос.

— Очень. Хотя петь так, как делаешь это ты, опасно. Ты знаешь об этом?

— Конечно, — она кивнула серьезно, но все портила затаившаяся в губах улыбка: — Но я хотела, чтобы ты пришел. Рассказывают, что ты ужасен, у тебя огромные зубы и крылья как у нетопыря, что ты сосешь кровь невинных жертв, что ты можешь обращаться в птицу и убивать взглядом.

— Странно тогда, что ты надеялась на мой приход.

Девочка выпятила подбородок и поджала губы. Чертовка вырастет в невероятную красавицу — слава о ней выйдет далеко за пределы Равенны. Таких пишут известные художники, таких восхваляют поэты. Ее бы отправить во Флоренцию, под крыло Медичи…

— Я поспорила с мальчишками, что не забоюсь! Это они рассказывают о тех, кто водятся в тенях. Так кто ты? Демон?

— А если вдруг да, ты испугаешься и позовешь на помощь?

— Нет, конечно, демон — это дух мест, — фыркнула она: — Если ты в нашем саду, значит, охраняешь его. Монстры существуют, но их привлекает кровь, а не пение.

«Ах, если бы ты знала, милое дитя, какие монстры приходят на звук такого голоса, — подумал Извечный: — Да и я разве не творил зла?»

— Я не дух места и не из тех, кто скрывается в тенях, выдавленный людьми с их мест обитания.

— Тогда кто ты? Неужели дьявол и будешь искушать меня, как говорят монахи? — он заметил, что девочка насторожилась, и магия вокруг нее закружилась охранным щитом.

— У меня нет привычки искушать детей, — он подумал: — Правду сказать, я вообще никого не искушаю. Ко мне обращаются по доброй воле, когда нет выхода, когда нужна помощь или если становится невыносимо.

— И ты помогаешь?

Он промолчал. Как объяснить ребенку, что он не всегда может или не всегда успевает. Что его именем пользуются и часто — во зло. Что он сам иногда нуждается в помощи… Девочка, как ни странно, поняла все это без слов. От ее печали на небе появились тучки и начал накрапывать дождь. С ее силой точно надо было что-то делать.

— Как тебя зовут, дитя?

— Я уже не дитя, скоро меня начнут сватать! — девочка гордо вздернула свой носик, и тут же обиженно засопела.

— По сравнению со мной все вы — дети, — усмехнулся он: — С кем же имею честь разговаривать?

— Франческа, дочь правителя Равенны Гвидо да Полента[1], — в ее словах не было похвальбы, только констатация высокого положения, как она его понимала. Откуда бы ей знать, что для него игры смертных в высокородность и кастовость были лишь глупым развлечением: — А кто ты? Выйди уже и покажи себя! — девочка проявила Голос, как в песне, через него струились сила и приказ. Извечный даже улыбнулся ее попытке обуздать его.

— Я не тот, над которым ты можешь быть властна, Франческа, и мне нужно твое тайное имя.

— Вот еще! Сам не показывается и не говорит, кто он, а туда же — дай ему тайное имя! Ты точно искуситель! — Франческа притопнула ногой в негодовании.

— У меня тысячи имен. Одни именовали меня Хаосом, другие Порядком. Ко мне обращались как к Извечному, Бессмертному и Демону. Где-то в веках затерялись имена Тот и Идрис. В каждом есть часть моей силы, ведь все они, в свою очередь, часть меня. Выбирай любое, — он усмехнулся.

— Скажи мне свое истинное имя, из которого произошли остальные, — насмешливо проговорила Франческа, взмахнув волосами цвета темного янтаря.

— Оно отнято, спрятано, и я не могу найти его, — опечалился он.

— Кем? — удивилась Франческа.

— Мной же, так было надо.

— Ой, что-то обманываешь ты меня. А может быть имя твое — Гермес Трисмегист[2]? — она хитро прищурила глаза, голубые по радужке вверху и песочные внизу — такие необычные, что даже это было для нее опасно, ведь цвет легко могли счесть за проявление магии: — Не тот ли ты первый алхимик, чьим именем ищут и никак не найдут способ превращения свинца в золото и пытаются открыть философский камень, автор Изумрудной скрижали[3], которую никому не удается расшифровать?

— И он тоже я, только имя сложнее. Алхимики же так и не достигли своего, не так ли? — Гермес, наконец, вышел из-за высокого кустарника и встал перед девочкой, но так, чтобы она не могла разглядеть его лица в тени деревьев, на которые уже упали сумерки. Он окинул взором ее хрупкую фигурку, кудряшки и милое, еще совсем детское лицо. Была Франческа невысокой, но в ее хрупкости уже ощущались сила и власть. Если бы этот ребенок родился на столетия раньше… Она была бы живой богиней, ей бы поклонялись… «И мы бы растерзали ее в попытках заманить каждый в свой лагерь», — одернул себя Извечный.

— Я и вижу, и не вижу тебя. Сила разливается вокруг и скрывает твою внешность, могу разглядеть лишь твой размытый силуэт, — призналась Франческа и вздохнула.

— Так и должно быть. Чем меньше у тебя останется воспоминаний обо мне, тем лучше. А ты спой мне снова, и я взамен принесу тебе клятву, что приду, если ты позовешь меня.

— Почему?

— В память о тех, кто погиб из-за меня. В память о первых днях этого мира. В надежде все исправить.

Франческа ничего не поняла, но набрала полную грудь воздуха и запела о том, что происходило вокруг — бесконечные войны из-за веры и границ иссушали мир, Инквизиция хватала и сжигала женщин лишь за то, что они лечили и спасали других, чума сжирала города. Трудно выжить женщине с магией в этом мире, но есть другой, за границей видимого, где таких как она ждут…

— Не надо, — резко прервал ее Гермес, и песнь оборвалась на полуслове: — Откуда ты взяла это?

— Те, кто учит меня, рассказывают, что там я смогу укрыться, — удивилась девочка реакции Гермеса.

— Значит, к тебе уже вызвали королевских наставниц. Не верь им. И не верь ей!

— Разве не ты сказал, что с моей силой мне опасно тут оставаться?

— Я укрою тебя, но если ты уйдешь — назад дороги может не быть, ты будешь заперта там навсегда, ты будешь выходить лишь для того, чтобы учить подобных тебе и забирать их. Снова и снова.

— Что в этом плохого? Они будут спасены!

Гермес не нашел, что ответить. И правда, а что? Кроме того, что этот мир оскудевает магией, и такие как Франческа лечат его. Разве объяснить ребенку, что она должна положить свои юность и жизнь на алтарь спасения того, что не может спасти он сам, его эгоистичное желание исправить то, что он же когда-то начал, ослепленный своими избранностью и своей силой.

— Ты права. Делай, как считаешь нужным. Я клянусь не препятствовать тебе, если решишь уйти, но постараюсь уберечь тебя, если останешься. Просто помни, что ты нужна здесь, ведь далеко на каждая способна перейти границы миров и далеко не за каждой посылают наставниц.

— Поклянись своим сердцем, что придешь, если мне понадобится помощь, что спасешь меня любой ценой от зла, что укроешь меня своей магией, дав смысл жить и избавив от боли.

Он снова улыбнулся ее интуитивному пониманию, что именно нужно было испросить у него.

— Клянусь, что приду, когда буду нужен тебе больше всего. Вспомни обо мне и призови тем именем, которое я открою тебе сейчас.

— Ты же сказал, что оно не истинное!

— И все же я услышу, ибо оно тоже часть моего сердца, к нему и взывай… — Гермес ветром шепнул ей имя.

— Ческа, а ну-ка возвращайся, негодная девчонка, пока папенька не приказал найти тебя с собаками! Немедленно! — донесся от дома зычный крик няньки, и девочка скривила носик и надула губы.

— Иду! — откликнулась Франческа, развеяла щелчком пальцев магию и вышла из беседки в полный цветов сад навстречу бегущим издалека матронам. Судя по злости на лицах, они давно и безуспешно искали ее, скрывшуюся в тенях между мирами. Она обернулась к стоящему все так же под деревьями Гермесу, скрытому от нее его силой: — Не люблю, когда они называют меня Ческой, мое истинное имя Фра, только вот с такой интонацией, — она пропела особым образом. Он повторил, и трава колыхнулась в такт того, что он сделал все верно.

— Не боишься давать мне такую власть над собой?

— Нет, Гермес Трисмегист, ведь ты поклялся своим сердцем.

— Найди меня, воззвав к нему, если будет необходимость, — сказал Гермес, и девочка кивнула, а затем побежала навстречу запыхавшимся нянькам.

Извечный взмахнул плащом, который тут же стал крыльями, в тени совсем черными, почти как первая тьма, и поднялся в небо. Внизу осталась маленькая девочка с огромной силой. Взлетая, он прошептал: «Укрываю тебя властью своей», — и над Франческой замерцал искрами и тут же исчез купол. Ее сила больше не была видна тем, кто мог ее обидеть из-за магии. Вот только Изначальный совершенно забыл о том, что и обычным женщинам в этом мире непросто.

Бессмертный думал, что вернется, когда она войдет в пору — до того, как она полюбит, чтобы сила ее, десятикратно умноженная чувствами, не прорвалась. Он будет приглядывать за этим ребенком. Демон опустился на скалу и замер, разглядывая погружавшийся в темноту, но все еще позолоченный лучами заходящего солнца мир, простершийся перед ним. Облокотившись подбородком на колени, он укрыл себя крыльями и замер, наслаждаясь покоем. В тот миг, когда светило бросило последний взгляд на долины, холодная игла чужой магии воткнулась ему в висок. Гермеса скрутило болью, перед глазами потемнело и воздух сипло вышел из горла, когда он закашлялся.

Он знал, что это.

Такое уже бывало.

Жаль, что сейчас!

Мгновение или вечность длилось это? И мгновение, и вечность, но все же перед глазами прояснилось, а страшная боль сменилась онемением. Он не мог двигаться, не мог пошевелить даже пальцем, да и находился не на утесе, а в темной камере, связанный по рукам и ногам заклинаниями, в центре пентаграммы. Разными цветами магии искрились пентакли и древние заговоры, и вокруг высилась мерцающая знаками защиты и удержания решетка. Кровью были написаны на стенах сотни его имен, и чаще всего — Гермес Трисмегист. Оно пылало, выжигая ему глаза, начертанное правильно: каждая буква из разных алфавитов, давно утерянных и, как он надеялся, забытых — ведь он века старался уничтожить их.

— Здравствуй, Гермес Трижды Величайший, Трисмегист, Демон, Изначальный, Бессмертный, Извечный — обладатель сотни имен и скрытого среди них истинного. Теперь, надеюсь, ты услышишь наши призывы, — к клетке подошел монах лет тридцати — ничем не примечательный, каких были тысячи вокруг. Бледный, с маленькими глазками и узкими губами — незаметный в своей безликости: — Я Генрих Крамер[4], но все зовут меня Инститорис. Нас ждут великие дела!

— Думаешь удержать меня этим? — Гермес усмехнулся наивности собеседника

— Я нет, но Охотник[5]удержит, так ведь? — Генрих обернулся к выходящей из тени фигуре. Огромный мужчина в полной экипировке воина, с рогом на перевязи с одной стороны и мечом с другой медленно, словно нехотя, выдвинулся вперед, рассматривая пленника, и кивнул:

— Королева просила кланяться и узнать, как себя чувствует ее брат-отступник, — без тени улыбки зычно пророкотал он, поднимая руку, в которой мерцал в свете факелов сосуд в форме сердца.

Вокруг раздался лай невидимых собак, и пространство вокруг Гермеса начало наполняться изначальной тьмой, когда по буквам заструилась его собственная кровь, пущенная клинком Охотника. Она текла и текла, причудливо извиваясь, а вторым потоком, на грани видимости, магия начала заполнять сосуд

Глава 2

— Вот так, чтобы подчеркнуть красоту волос, — тетушка Маргарита поправила драгоценное украшение на голове: — Говорят, любовница Медичи себе такой цвет вытравливает, сидя целый день на солнце, намазавшись ослиной мочой. А ты, моя красавица, от природы хороша. Только вот глаза у тебя странные, поэтому давай опустим на них кружево.

Легкая узорная сетка, мерцая вышивкой и самоцветами, опустилась почти до подбородка и одновременно укрыла волосы. «Теперь глаза и правда совсем не видны, товар не должен быть порченым, а то сделка не состоится», — подумала про себя девушка.

Франческа смотрела на себя в зеркало, но и тени улыбки не появилось на ее губах. Ничто не радовало ее: ни собственные молодость и красота, ни богатство атласного наряда цвета крови, который подчеркивал торжество момента, ни золотые украшения на шее, руках, пальцах. Все, что сегодня было надето на ней, кричало о том, что дочь правителя Равенны выходит замуж не за абы кого — а за правителя другого города.

Очень долго Франческе не могли подобрать жениха, равного ее положению и амбициям отца. Даже за одного из отпрысков флорентийской семьи Медичи сватали, но сделка сорвалась. Франческа расстроилась. Девушка много слышала о великих художниках и поэтах, которые создавали славу великому двору Флоренции, об алхимиках, трудящихся во славу науки и магии, о скульпторах, ваявших шедевры для улиц и дворцов города. Воистину она могла бы найти там применение своему таланту, перестав его прятать. Не повезло. Отец решил иначе, и Франческа должна была стать женой Джованни Хромого Малатесты — сын жестокого кондотьера[6]и сам кондотьер, он сейчас правил Римини. Лишь одна надежда была — на него, любимого, который придет и спасет ее. Они сбегут и будут вместе…

— Франческа, хорошо ли ты себя чувствуешь? — забеспокоилась из-за ее молчания тетушка и тут же вокруг засуетились служанки и няньки, другие родственницы и подружки. Каждая норовила подсунуть ей нюхательную соль, духи, веер, накидку, подушку. От запахов и мельтешения в глазах зарябило, и Франческа и правда начала терять сознание.

— Все — вон! — негромко, но используя силу и Голос произнесла наставница Лукреция, и сию же секунду стало тихо, а из открытого окна повеяло легким ветром, слишком прохладным для этой погоды: — Легче?

Девушка кивнула, снова подняла на себя взгляд в зеркало. За ее правым плечом стояла Лукреция. Лицо ее было непроницаемо, как маска, морщины избороздили его, но глаза горели как и раньше. Еще одна тетка якобы по линии матери. Лукреция прибыла ко двору Гвидо Первого, когда Франческе было четырнадцать, сразу после того, как она вошла в пору созревания. Мать подозревала в ней силу и раньше, но здесь скрывать уже не выходило, девочка сама научилась создавать иллюзии, а ее пение привлекало к ней излишнее внимание. Свою магию мать научилась скрывать сама, да и была та довольно обычной — знахарство да привороты. Франческе должна была помочь Лукреция. Инквизиция, пришедшая на итальянские земли, начала выискивать девочек в переходный период, когда сила вырывается бесконтрольно и выдает их, а теперь еще появился Орден Уробороса, который тоже искал ведуний, и никому не было понятно — для чего.

На момент приезда Лукреции уже было на вид лет семьдесят. Она ходила во всем черном и изображала безутешную бедную вдову. Впрочем, ее строгости опасался даже Гвидо. Когда Лукреция прибыла, то нашла магию Франчески довольно обычной, но осталась: все-таки очень ценный товар — невеста с большим приданым и силой. Пригодится Кругу сестер-ведьм.

С тех пор внешне Лукреция не изменилась, и Франческа подозревала, что она станет наставницей и для ее детей, пережив свою подопечную. Эта мысль вызвала новый приступ паники. Девушка насупилась и одинокая слезинка повисла на ее длинных ресницах. Конечно, Лукреция заметила.

— Прекрати вести себя как ребенок, Фра! — истинное имя отозвалось внутри девушки отчаянием: — Твой отец сделал хороший выбор! Нам нужны обладающие силой на престолах разных городов, а твои дети встанут уже во главе других! Ты сама знаешь, какую войну мы ведем. Нас обложили со всех сторон. Мы на границе между мусульманским и христианским мирами, но и для тех, и для других такие как ты — зло, которое нужно использовать и уничтожить! В Иерусалиме обосновался Орден Уробороса и тамплиеры, в Халифате управляет Совет старейшин, Инквизиция охотится на нас здесь и в Кастилии. Мир изменился и разделился, и каждой из сторон нужно все больше нашей силы…

— Которой у мужчин нет, я знаю. Не надо снова читать мне нотации и пересказывать события. Я живу в них так же, как и ты, наставница!

— Не смей перебивать меня, дитя! — голос Лукреции не изменился для обычного уха, но Франческа почувствовала невидимую пощечину и, скривившись, потерла щеку: — Тебя подготовили, так сделай все, что нужно для Круга и сестер! С тех пор как отступник предал нас, есть только один путь для выживания — встать у власти рядом с теми, кто правит.

Каждый раз, когда Лукреция заводила разговор о отступнике, внутри словно что-то обрывалось, отзывалось тихим шепотом, мягким касанием магии. Франческа силилась вспомнить… И не могла. Вот, казалось, мелькало что-то в памяти, как крылья пролетающей сороки перед окном, и — снова ничего, пустота, лишь обещание… Чего? Она не помнила!

— Ты говорила, что меня заберут к королеве! — раздраженно и настырно продолжила Франческа.

— Заберем, если станет опасно, пока же ты нужна здесь. Подчини себе Малатесту! Роди сына и правь от его имени. Ты хорошая ведунья, дитя, не более того, однако для этого силы тебе хватит.

Франческе было уже почти не обидно. Не один раз она слышала такое о себе. Вот и мать все чаще сетовала, что лучше бы дочь вообще родилась без магии, чем с такой, а она-то надеялась… Послала письмо к Кругу, обещая небывалую по силе ведьму!

В детстве и самой Франческе казалось, что ее сила прорывает границы миров, и вдруг одним днем все закончилось. Она стала довольно сильной чародейкой, да и только. Ее уж и так спрашивали и эдак, не встретился ли какой злой человек, может, проклятие кто кинул? Но нет. Франческа просто гуляла в саду, потом заснула там же, а проснулась такой. Конечно, королева подозревала происки предателя, но именно тогда мир был избавлен от него. О том шептались сестры, когда Франческа встречалась с другими ведьмами. Рассказывали, что королева так радовалась! Ей же это казалось неправильным, но девушка не знала — почему.

С исчезновением Гермеса сразу наладились дела у мужчин-магиков. Ордену Уробороса и тамплиерам удалось отстоять Константинополь магией небывалой мощи, а Иерусалим стал оплотом алхимии. Правда, войны стали страшнее, ведь колдуны ордена теперь сжигали до пепла все, оставляя после себя лишь золу.

Вздохнув, Франческа поднялась и поправила драгоценные ожерелья, падающую на высокий белый лоб розовую жемчужину, кружева на голове, которые оттеняли благородную медь ее волос.

— Исполни свой долг перед отцом, девочка! — проговорила Лукреция.

— Не прикрывайся им, мы обе знаем мужа мне подобрали вы. Хромого, косого, жестокого и старого, — Франческа посмотрела через зеркало в глаза наставнице.

— Быстрее сдохнет. Ты же знаешь, что для этого нужно! — зло усмехнулась Лукреция, склонив голову так, что стала похожа на ворону: — Ты, главное, рожай здоровых детей, для этого я тебя учила и приговорам, и рецептам. Силой себе помогай.

— Ничего, что ваша племенная корова разговаривает? — дерзнула сделать выпад Франческа.

— Это и правда мешает, могу избавить от этого недуга, хочешь? — Лукреция подняла руку в каком-то забавном неестественном жесте и на короткое время у Франчески онемел язык. Не показав вида, что испугалась, Франческа изящно подобрала подол, продемонстрировав белизну кружев нижнего платья, и пошла к двери. За ней ее уже ждали все домочадцы. Взяв дочь за руку, Гвидо Первый с удовольствием оглядел ее и оставшись довольным красотой и богатством невесты, повел ее по богатым комнатам к выходу, где в огромном дворе уже собиралась свадебная процессия.

Будущую жену хозяина Римини встречала роскошная кавалькада прекрасных воинов, но главное — там должен быть он! Младший брат Джованни Малатесты, Паоло. Джованни не успевал к ней с полей сражений, куда был снова призвал волей Папы Римского, поэтому Паоло доставит Франческу мужу, формально скрепив обещание брака перед священниками в соборе, куда сейчас все и отправлялись. Обо всем этом девушка узнала от взволнованной матери, которая с гордостью и волнением сопровождала дочь, непрерывно болтая. Запыхавшись от быстрого шага, она описывала богатство приехавших из Римини, не забывая вспоминать, что из приданого в каком сундуке лежит: утварь, постель, одежда, драгоценности, платья...

Франческа не слушала и не слышала ничего — ни о приданном, ни о венчании. В сердце билось: «Он приехал, он увезет меня, он спасет, он не отдаст меня брату, он обещал».

Во дворе Паоло не было. Короткий миг разочарования и новость, от которой прилила к щекам кровь. Он ждал ее в церкви с другими сопровождающими, и мысли Чески устремились туда. Паоло уже наверняка организовал церемонию так, что она будет принадлежать ему, а он — ей.

Не заметив, как доехала до церкви, Франческа выскочила из портшеза и чуть не бегом припустила вверх по ступеням навстречу тому, кто, — она знала! — избавит ее от брака с нелюбимым. Сейчас Паоло кинется в ноги ее отцу! И пусть весь мир будет против них, пусть от них отрекутся родные, пусть они станут теми, чьи имена подрастающим девочкам рассказывают в ужасных историях преступлений, но они будут вместе!

Разгоряченная этими мыслями, Франческа вошла под сень собора.

Тихий шорох одежд разворачивающихся мужчин.

Запах ладана и воска.

Восхищенные вздохи.

И он!

Паоло.

С каштановыми буйными кудрями и веселыми карими глазами. С нежными губами, которыми он, чуть касаясь мочки уха, шептал ей о любви в саду, когда привозил письма от Джованни. С озорной улыбкой. Немногим старше ее, и все же уже мужчина в свои двадцать, он был полной противоположностью своего брата — хромого, угрюмого, с тяжелым вечно недовольным взглядом и поджатыми губами.

Паоло улыбнулся и словно бабочка на свет свечи, Франческа устремилась к нему по проходу. Ей было приятно его восхищение, ей было радостно его обожание, легкое касание пальцев через шелк перчаток и нежность пожатия.

И все же Паоло не кинулся в ноги ее отцу, даже не отвел его на разговор!

Под взглядами всех собравшихся и перед лицом Церкви Паоло скрепил обещания, данные его братом и отцом Франчески друг другу.

— Джованни слишком повезло с невестой. Твоя красота, Франческа, а теперь я могу на правах родственника обращаться к тебе на ты, несравненна. Тебя достойны воспевать лучшие поэты и менестрели. Надеюсь, мой брат уже позвал их к пиру в честь вашей свадьбы.