Замятин. Мы. Перевод Азановского

Предисловие от Автора

Дорогие читатели. Представляем вашему вниманию уникальный перевод знаменитой утопического романа Евгения Замятина "МЫ". Данный перевод выполнен с оригинального первого издания данной книги в США в 1923 году.

К сожалению, роман "Мы" Евгения Замятина не был опубликован в России при жизни автора. Впервые на родине автора он поступил в печать лишь на излете двадцатого столетия.

Автор данного перевода не только старается исправить историческую несправедливость и дать возможность российским читателям познакомится с великим романом в его, максимальной близкой оригиналу, форме, но и сделать это знакомство еще более приятным и захватывающим благодаря авторским сновскам переводчика и яркими иллюстрациями к данному произведению. Надеемся, что вы, наши "далекие инопланетные читатели" сердечно встретите данный переводческий труд.

Евгений Замятин. "МЫ" Предисловие

Отправляя эту книгу американской аудитории, переводчик хотел сказать пару слов.

Художественная и психологические составляющие новеллы слишком сложны, чтобы дискутировать о них в предисловии. Каким бы великим ни было искусство писателя и как бы ни глубока была его философия, восприятие его мастерства зависит от индивидуальных особенностей каждого читателя.

Однако есть другая сторона вопроса, которая заслуживает более внимательного изучения. Это, пожалуй, впервые за последние несколько десятилетий, когда русская книга, написанная русским писателем, вдохновленная русской действительностью, на русском языке, должна увидеть свет не в России, но за рубежом. И, к тому же, не на русском языке. В течении темных лет России, в “сороковых”, “шестидесятых”, “восьмидесятых” девятнадцатого столетия, много русских авторов столкнулись с реакцией и вынуждены были жить и творить за границей. Но их рукописи все равно предназначались, главным образом, русскому читателю. Множество новелл Тургенева были написаны во Франции. Герцен, Кропоткин и, даже одно время, Достоевский писали, находясь далеко от родной земли.

Эта книга написана писателем, жившим в России, любившим ее, и разделявшим ее страдания. Но данной рукописи не суждено было впервые появится в родной стране. Это трагедия в судьбе любого художника, когда он не может обращаться к родной аудитории. И в этом же историческая миссия Замятина как автора, не важно, на каком языке он писал. Его слог универсален, проникающий сквозь национальные границы в виде чистого национального искусства. Творчество истинного гения не должно умещаться в границах какой-то страны. Линкольн был больше чем простым американцем.

Сложно было бы найти более национальных писателей, чем Толстой и Достоевский, и в этом, возможно, причина универсальности их разума. Замятин не столь велик как люди, упомянутые выше, но он все же является носителем творческого таланта, сопоставимого по степени с их величием. “Мы” одно из наиболее ранних произведений писателя. В нем он поднимает один из самых насущных вопросов современности – сохранение уникальности и независимости. Сегодня наш мир зависит от движения огромных людских масс. Войны, революции, забастовки. Простому обывателю трудно в современном мире найти тихое укромное пристанище. Массы ежечасно призывают к промышленной и механической революциям. К увеличению числа, но не качества. Как в этих обстоятельствах поступать творческой и свободной личности?

Трагедия свободного духа в современных реалиях выражена на страницах “Мы”.

Проблема свободы личности это сегодня проблема не только России. Диктатура большевиков в России сродни коммерческой диктатуре на фабриках Форда.

Несколько слов о том, как Замятин доносит до читателя свои основные идеи. Основной его метод: “Смех сквозь слезы” – хорошо знаком нам по творчеству Гоголя. Формула данная продиктована глубокой любовью к человечеству, смешанной с сочувствием и ненавистью к факторам, обезличивающим сегодняшнего человека!

Читателю важно знать что-то и о самом Замятине. Он не любил говорить о себе. Но есть несколько его ответов на вопросы, заданные составителем данного перевода.

“Я вижу, вас интересует моя биография? Смею Вас разочаровать: Вам придется ограничиться лишь беглым осмотром, да закрытыми окнами. Я редко прошу кого-либо пройти внутрь. Если вам все же посчастливилось войти, вы увидите одинокого ребенка без друзей, лежащего на диване, читающего книжку. Или играющего на фортепиано произведения Шопена вместе со своей матерью.

За окном с цветами на подоконнике, прямо посреди двора, к столбу привязан маленький поросенок, вокруг него порхают куры.

Если вам интересны мои путешествия: это Лебедянь. Самая русская губерния – Тамбовская. О ней так много писали Толстой и Тургенев. Хронология? Конец восьмидесятых, начало девяностых (девятнадцатого века. Прим. переводчика). Потом Воронеж, гимназия. Скука и быстрые собаки на главной улице. Одна из них укусила меня за ногу! В то время я любил производить эксперименты над собой. После укуса собаки я решил проверить: заболею я бешенством или нет. Как я мог знать, когда придет время болеть бешенством (что-то около двух недель или более). Я испытал много разных чувств, но бешенством так и не заболел. Тем не менее, я успел уведомить директора гимназии, что я болен бешенством и что мне необходимо отправиться в Москву для вакцинации.

В гимназии я всегда получал пятерки по сочинениям, но никогда по математике. Возможно поэтому (из-за своего упрямства) я выбрал свою специальность: судостроительный факультет петербургского политеха.

Тринадцать лет назад, в месяц май, – тот май был особенный, потому что снег покрывал весенние цветы, я одновременно закончил мою дипломную работу и мою первую прозу. Проза была опубликована в “Образовании”.

Что еще вы хотите знать? Я начал писать короткие рассказы и публиковать их. Но за последние три года я не написал ничего, кроме “Ледорезы”, “Паровые двигатели” и “Теоретические исследования плавучих лопат”. Я был прикреплен к кафедре корабельной архитектуры, где и преподаю и по сей день.

Если я что-то и значу в русской литературе, то этому я целиком обязан Петербургской охранке.

В 1911-м сотрудники охранки выгнали меня из Петрограда и я был вынужден провести два года не в самом популярном месте. В Лахте. Там, во мгле белой зимней тишины и зеленой летней тишине, я начал моего “Провинциала”.

В годы войны (Первой мировой, примечание переводчика) я провел около двух лет в Англии, строя корабли и изучая руины старинных замков. Я слушал грохот немецких бомб, падавших вниз с их “Цепелинов” и написал короткий роман “Островитяне”.

Я очень сожалею, что не стал свидетелем Февральской революции в России, и знаю только Октябрьскую. Именно в октябре, со спасательным кругом не теле и с выключенными огнями, проходя мимо немецких субмарин, я вернулся в Петроград.

Я никогда не любил, но однажды проснулся в постели и обнаружил, что женат уже десять лет.

Сегодня я пишу мало, потому что мои потребности к себе возросли многократно. Сейчас три новые главы в руках у издателя и ждут своей публикации. Это будет новая новелла “Мы”. Самое смешное и искреннее, что я написал. Много новых и интересных новелл я никогда не напишу. Они произошли со мной в моей жизни.

Замятин продолжал жить в России и жить вместе с Россией. Судьбой было уготовано, чтобы его новелла “Мы”, синтез русской революции, так и осталась неопубликованной на родине писателя.

Нью-Йорк. 1924

Евгений Замятин "МЫ" Запись первая.

Анонс – Умные, мудрейшие из строк – Поэма

Это простая копия, слово в слово, копия сообщения, опубликованного сегодня в Государственной газете:

“Спустя 10 дней строительство Интеграла будет завершено. Близится исторический час, когда первый Интеграл взлетит в бескрайний космос, бескрайнюю Вселенную. Сто лет назад наши героические предки подчинили всю Землю власти Соединенного Государства. Еще много славных задач стоит перед нами сегодня – интеграция нерешенного космического уравнения с помощью стеклянного, электрического, огнедышащего Интеграла.

Ваша миссия – подчинить нашему благородному разуму существ, живущих на других планетах и, возможно, пребывающих еще в состоянии примитивной свободы. Если они не поймут, математически безупречное счастье, наш долг – заставить их быть счастливыми! Но прежде чем взяться за ружья – давайте испытаем силу наших слов.

Именем Благодетеля приказываем всем жителям Соединенного Государства следующее: “тот, кто чувствует себя способным, обязан писать трактаты, поэмы, оды и прочие сочинения о величии и красоте Соединенного Государства! Данные сочинения будут загружены в Интеграл в первую очередь.”

Долгой жизни Соединенному Государству! Долгой жизни числам! Долгой жизни Благодетелю!”

Я почувствовал, как загорелись мои щеки, когда я прочитал это. Интегрировать колоссальное универсальное уравнение! Выпрямить дикую кривую, выпрямить ее по касательной – по прямой линии. Ведь Соединенное Государство – это прямая, великая, божественная, точная, мудрейшая линия, мудрейшая из линий!

Я, И-530, строитель Интеграла. Я один из тысячи математиков Соединенного Государства. Моя ручка, привыкшая к цифрам, не в состоянии выразить ритм и созвучный слог. Но я постараюсь записать то, что вижу, то, что думаю, или, точнее, что думаем – МЫ! Да, мы, это то, что я думаю, и “Мы” должно стать заглавием моего сочинения. Но это станет лишь производной нашей жизни – нашей математической идеальной жизни в Соединенном Государстве. Если это так, не будет ли моя производная сама по себе поэмой, несмотря на мои ограничения? Будет. Я твердо в этом уверен.

Я почувствовал, как мои щеки горят, когда я писал это. Я почувствовал в себе нечто похожее на то, что чувствует женщина, которая впервые ощущает в себе биение крошечного существа. Это был я, и, в то же время, это был не я. И долгие месяцы мне придется писать мое творение своей жизнью, своей кровью, а потом с болью в сердце оторвать его, и положить к ногам Соединенного Государства. Да. Я готов, как каждый или почти каждый из нас. Я готов.

Запись вторая. Билет – Квадратная гармония – Х

Весна. Из-за Зеленой стены, из каких-то неведомых равнин, ветер принес желтоватый медовый аромат цветов. Губы стали сухими от этой сладкой пыли. Каждое мгновение хотелось хотелось облизать их своим языком. Почему-то все женщины, которых я сегодня встречал на улице (и мужчины, конечно же, тоже), сегодня имели сладковатые губы. Это почему-то раздражало мое логическое мышление и мешало ему. Но небо! Небо было голубым! Оно не было испорчено ни одной тучей (как примитивны были древние мыслители с их дурным вкусом, с их поэмами, зачастую вдохновленными грубыми скоплениями и движениями этого белого дыма).

Я люблю, я не ошибусь, если скажу, мы любим, только этот вид неба, стремительного, безоблачного неба. В подобные дни кажется, что вся Вселенная вылеплена из одного и того же вечного стекла, как и Зеленая стена, как наши дома. В такие дни можно увидеть всю глубину вещей. Увидеть их замечательные уравнения, даже в самых простых вещах. Вот пример: этим утром я был в порту, где Интеграл готовится к завершению. Я увидел там токарные станки: слепо, самоотверженно, качались шары регулятора, кривошипы вращались без перерыва с мерцающим блеском. Рабочая балка горделиво покачивала плечом, а механические зубила танцевали тарантеллу. Внезапно я ощутил всю мощь музыки, все ее превосходство, этот механический балет, сопровождаемый голубыми лучами солнца. Затем ко мне пришла мысль: почему это замечательно? Почему механический танец так прекрасен? Ответ ясен. Потому что это не было свободным движением. Потому что глубинный смысл танца в абсолютном, самозабвенном подчинении, в идеальной несвободе. Если это правда: что наши предки были свободны полностью, отдавали себя во власть радости (как то: религиозные праздники, военные парады), то это означает, что инстинкт к несвободе был особенной чертой рода человеческого еще в доисторические времена, и мы, в нашей сегодняшней действительности, мы только сознательное…

Это был сигнал к перерыву. Коммутатор щелкнул. Я поднял свои глаза. О-90, ну конечно! Через полминуты она будет здесь, чтобы взять меня с собой на прогулку.

Дорогая, любимая О…

Мне кажется, она полностью соответствует своему имени. Она примерно на десять сантиметров ниже, чем требует материнская норма. Тем не менее, она привлекательна во всем. Розовый овал ее губ прикрывается, встречая каждое мое слово. На ее запястье розовая, мягкая ямочка.

Обычно такая ямочка встречается у детей. Когда она вошла, логический механизм все еще работал в моей голове. Следуя его движению, я хотел рассказать ей о своей новой формуле, которая охватывает машины, танцоров и всех нас.

“Это прекрасно, не правда ли?” спросил я.

“Да… прекрасно. Весна” ответила она, застенчиво улыбаясь.

Вы слышали? Весна! Она заговорила о весне. Женщины!

Я сохранял молчание.

Мы пошли вниз по улице. Она была полна людей. В такие дни, когда погода настолько замечательна, час послеобеденного времени обычно посвящается прогулке.

Как обычно в это время, большая Музыкальная башня, во всю мощь своих труб, исполнила триумфальный марш. Гимн Соединенного Государства. Числа, сотни тысяч чисел, в ярко-голубой униформе (сейчас мы зовем ее просто “уни”) с золотыми значками на груди – государственный номер, выдаваемый каждому, мужчине и женщине шли медленно, по четыре единицы в ряд, сохраняя шаг. Я, мы, в своем ряду, были лишь одной из бесчисленных волн мощного потока. Слева от меня шагала О-90 (если бы кто-то из моих древних предков писал эти строки, он, вероятно, назвал бы ее забавным и примитивным словом “моя”). Справа от меня шагали два неизвестных мне числа, число-женщина и число-мужчина.

Над головой голубое небо, крошечные солнышки в каждом из наших нагрудных значков, наши лица не омрачены безумием мыслей. Лучи… Можете себе представить? Все вокруг кажется сделанным из какой-то забавной солнечной материи. И медный такт. Тра-та-та, тра-та-та… Топот ног по медным ступеням, сверкающим на солнце. И с каждым шагом мы поднимаемся все выше, в высь. И вот, как и сегодня утром, я вновь увидел, словно впервые, сверкающее стекло мостовой, священные параллели сверкающих зданий. Квадратную гармонию серо-голубых рядов чисел. И мне явственно показалось, что не было предыдущих поколений, но я сам, одержав победу над старым богом и над старой жизнью, создал все это. Я почувствовал себя башней. Я боялся пошевелить локтем, чтобы стены, купола и механизмы не развалились на куски.

И тут, внезапно, без предупреждения, рывок на столетие назад. Я вспомнил, (вероятно из-за ассоциации по контрасту) одну картину в музее. На ней были изображены улицы девятнадцатого века. На них – машины, сотни людей в разных цветных одеждах, колеса, животные, рекламные щиты, деревья, птицы. Нам объясняли, что это все когда-то на самом деле существовало.

Для меня это все казалось невероятным, абсурдным. Я даже потерял контроль над собой и стал громко смеяться. Смех, как-будто эхо моего собственного, раздался справа от меня. Я увидел ее белые зубы. Незнакомое женское лицо возникло передо мной.

“Я прошу прощения” сказала она “Но вы оглядываетесь вокруг, словно вдохновленный Бог на седьмой день творения. Вы также смотрите на меня, как-будто я создана вами. Это очень лестно”.

Все это было сказано без улыбки, даже с определенной степенью уважения (она, вероятно, могла знать, что я строитель Интеграла). Однако в ее глазах, в ее бровях, была некая загадка. Некое нерешенное уравнение, некий Икс. И я не мог его уловить. Найти для него арифметическое решение.

Я был несколько смущен. С затуманенным умом я постарался логически обосновать свой смех.

Было абсолютно ясно, что этот контраст – непреодолимая пропасть между сегодняшним днем и прошлым.

“Но почему непреодолимая?” (какие белые зубы!) “Через эту пропасть можно перекинуть мост. Представьте себе отряд барабанщиков. Ряды – все это было и раньше и следовательно…”

“Ах, да! Это же очевидно!” воскликнул я.

Это было удивительным пересечением мыслей.

Она произнесла это теми же словами, которыми я излагал свои мысли. Вы понимаете?

Наши мысли похожи!

Этому есть простое объяснение. Никто из нас не один, каждый один из нас! Мы все похожи.

“Вы уверены?”

Я обратил внимание на ее брови, поднимавшиеся к ее вискам своими заостренными концами. Словно острые кончики буквы Икс. Опять я растерялся, устремляясь глазами то вправо, то влево. Справа от меня – стройная резкая, как хлыст, упорно гибкая И-330 (только сейчас я разглядел ее номер). Слева – О, совершенно другая, сделанная из десятков кругов, с детской ямочкой на запястье. А в самом конце нашего стройного ряда – неизвестный номер. Дважды изогнутый, словно буква S.

Мы так отличаемся друг от друга.

Та, что справа от меня, И-330, по-видимому заметила мою растерянность. Потому как сказала со вздохом: “Да, увы!”

Я не исключил, что ее восклицание было вполне уместным. Но что-то особенное было в ее лице и ее голосе. С несвойственной для меня резкостью, я ответил:

“Почему “увы”? Наука не стоит на месте. Через пятьдесят или сто лет…”

“Даже носы будут…”

“Да, носы!” на этот раз я почти крикнул “Поскольку все равно есть повод для зависти. Вот мой нос – пуговицей, а у другого…”

“Пожалуй ваш нос вполне классический (как сказали бы в древние времена). А вот ваши руки. Нет, нет! Покажите мне ваши руки!”

Я ненавижу показывать свои руки другим. Они покрыты волосами. Глупый атавизм!

Я протянул вперед свои руки, сказав, как можно более равнодушно: “обезьяноподобные”.

Она посмотрела на мои руки, а затем на мое лицо.

“Нет. Вполне замечательная гармония”.

Она взвесила меня взглядом, словно на весах. Ее заостренные брови вновь взметнулись к вискам.

“Он зарегистрирован на мое имя” воскликнула О, с розовой улыбкой.

Я скорчил гримасу. Строго говоря, она была не в себе. Эта милая О-90, как бы лучше сказать? Скорость ее языка была рассчитана неправильно.

Скорость ее языка в секунду должна была быть меньше скорости ее мыслей в секунду.

Во всяком случае не наоборот.

В конце улицы большие купола Башни накопления отзвонили семнадцать раз. Персональное время закончилось. И-330 покинула нас, уйдя с S-образным.

У него было очень приличное лицо. Как мне показалось – очень знакомое. Я встречал его где-то, но где именно, вспомнить не мог.

Покидая меня, И-330 сказала с острой улыбкой:

“Приходите послезавтра в аудиторию 112”

Я пожал плечами: “Если меня назначат в аудиторию, которую вы только что назвали…”

Она, с какой-то странной, непостижимой, самоуверенностью: “Вы придете”.

Эта женщина оказала на меня противное воздействие. Я стал воспринимать ее как иррациональный элемент уравнения, который никак нельзя удалить. Я был счастлив, что она оставила меня в покое. Я остался наедине с моей дорогой О-, по крайней мере, на короткое время.

Рука об руку мы прошли с ней несколько перекрестков. На углу она отправилась направо, а я налево. Прежде чем расстаться, О-, взглянула на меня своими застенчивыми глазами:

“Мне бы так хотелось прийти сегодня к тебе и задернуть шторы. Особенно сегодня, прямо сейчас…”

Какая она была застенчивая. Но что я мог ей сказать? Она была со мной только позавчера и она знала, так же хорошо, как и я, что наш следующий день для секса назначен на послезавтра. В этот раз ее мысли снова забежали слишком далеко вперед. Иногда так бывает, что искра поступает в двигатель слишком рано.

Перед разлукой я поцеловал ее дважды. Нет, я должен быть точен, трижды. В ее прекрасные голубые, незамутненные глаза…