Дельце Эду

Дельце Эду

1

Жирдяй – слишком мягкое слово для этой туши. Свинья – слишком простое. Увы, крайне сложно передать словами, всю, так называемую, полноту этого эльфа. Граф Эду Гитор был монументом собственной алчности, живым курганом из плоти, обтянутой парчой. Его руническое кресло, испещрённое мерцающими синими линиями, с глухим гулом парило над каменным полом, источая тонкий запах засохших экскрементов и жира. В кресле была дыра – аккуратный, почти кощунственный вырез, – через которую его задница опускалась вниз, как тесто из миски.

Граф пожирал очередного перепела. Не ел, а именно пожирал – методично, с хладнокровным сосредоточением тюремного надзирателя. Белоснежные, неестественно ровные эльфийские зубы не разрывали мясо, а перемалывали его в паштет вместе с хрупкими косточками. Хруст был негромким, влажным, похожим на звук ломающегося сахарного леденца под ступней. Каждый щелчок челюстей, каждый глоток был ритуалом самоутверждения. Он давно не ходил; его ноги, запрятанные под складками одеяний, атрофировались, превратившись в бледные подушки. Мир он созерцал с высоты своего парящего трона-нужника.

Лишь закончив с птицей, обсасывая последнюю фалангу пальца, он поднял тяжёлые, отёкшие веки. И замер, с пальцем во рту.

На противоположном конце бесконечно длинного дубового стола, в тени, чучела лесного медведя, сидел уродец. Не нищий – нищие до сюда не доходили. Этот был одет в потёртую, но крепкую дорожную кожу, с лицом, будто вылепленным из глины раздражённым слепцом. Он не просил, не кланялся. Он просто сидел, и в его усталой позе была не покорность, а смертельная, накопленная за мили утомлённость. Он смотрел на графа взглядом, в котором не было ни страха, ни отвращения – только холодная констатация факта.

– Что за выродок? – булькнуло у Эду сквозь кашу из мяса и слюны. Слова были лишены формы, как и его тело.

Гость был непоколебим. Только его пальцы, лежащие на столе, слегка постучали по дубу – раз, два, будто отсчитывая последние секунды чьего-то терпения.

Одна из служанок, тень в кружевах, скользнула к трону, как испуганная ящерица. Она наклонилась к обрюзгшему уху, и её шёпот был едва слышнее скрежета зубов.

– Из Квартала Теней, ваша милость. О чём-то договаривались… Месяц назад. Насчёт… некой помехи.

Память в голове графа копошилась медленно, как червь в жире. Месяц… вино… обещание золота… а, та самая помеха. Соперник в торговле рудами. Назойливый, как мушка.

– А-а… – выдохнул Эду, и это звучало как свист пара из котла. Ледяная усмешка тронула его пухлые губы. Он медленно, с театральной неспешностью, принялся облизывать остальные пальцы, один за другим, причмокивая губами. Жир блестел на его подбородке алмазной росой.

– Помню, – произнёс он наконец, и голос его внезапно приобрёл странную, почти музыкальную звонкость – наследие крови, которое не смогла заглушить даже тонна плоти. – Помню. Ну что ж… Добро пожаловать. Угощайся.

Он толстым пальцем, с которого ещё стекал сок, указал на груду обглоданных костей и холодный, застывший жир на серебряном блюде перед собой.

– Покорнейше благодарю за щедрость, граф, – мужчина изогнулся в лёгком, почти насмешливом поклоне, не отрывая спины от спинки кресла. – Но девушка ваша ошибается. В корне.

Граф повернулся к служанке всем своим телом. Это было медленное, геологическое движение. Парчовое кресло вздохнуло жалобным скрипом, а в такт ему, как эхо, по телу налитой жизнью эльфийки пробежала судорога страха. Она уже знала – гнев хозяина всегда стекает вниз, по иерархии, как жир по стенке котла.

– Я Дерек, – произнёс мужчина, поднимаясь.

Стражник в старом, пропахшем потом и ржавчиной доспехе, инстинктивно шагнул вперёд, наложив латную рукавицу на плечо гостя. Не было даже усилия. Дерек смахнул её движением, с каким отряхивают паутину с плаща. Беззвучно, не глядя. Он лишь слегка повернул голову, бросив взгляд через плечо. Взгляд был пустым и глубоким, как колодец в заброшенном дворе. Стражник застыл, выпрямился в струнку, уставившись в каменную кладку сводов, лицо его под забралом стало землистым. Рука, которой он коснулся гостя, медленно опустилась и задрожала.

– Просто Дерек, – продолжил мужчина, начиная свой обход стола. Его шаги были бесшумными, будто он перемещался не по каменным плитам, а по поверхности сознания. – Но вам, господин Эду, я позволю звать себя просто Ди.

Он сделал паузу, дав словам осесть в тяжёлом, пропитанном запахами пира воздухе.

– Подобную фамильярность я разрешаю немногим. Обычно – лишь тем, с кем меня связывает кровь. Или долг. Но вы, сударь, – он мягким жестом обвёл пространство вокруг тучного эльфа, – вы, я смею полагать, достойны такой чести. А потому – Ди. Для вас.

Граф Эду Гитор вжался в своё руническое кресло. Обвисшая плоть его зада, выпирающая из «кощунственного выреза», затрепетала. Это был не гнев – это была первая, чистая волна животного страха, которую он не испытывал десятилетия. Его мир, выстроенный из золота, еды и унижения других, дал трещину.

– П-по как-кому же… делу… – голос его, ещё недавно звонкий, рассыпался в мокрый хрип.

– Ох, право слово, не утруждайте себя лишними словами, – Ди поднял левую руку в благосклонном жесте. Он подошёл вплотную, развернул стоявший рядом дубовый стул с резной спинкой и сел напротив графа, поставив локти на стол. Теперь их разделял лишь угол полированного дерева, заляпанного жиром. Ди сложил пальцы домиком. Его руки были покрыты сетью бледных шрамов, похожих на забытые руны.

В зале воцарилась тишина, настолько плотная, что в ней стал слышен гул магического кресла и собственное свистящее дыхание графа. Эду не знал, куда девать взгляд. Его глаза, маленькие, как свиные, метались по застывшим лицам слуг и стражников. Никто не двигался. Никто не собирался ему помогать. В этот миг с болезненной, почти озаряющей ясностью он понял: вся его мощь – иллюзия. Парча, золото, парящий трон, страх подданных – всё это была лишь сложная сценическая декорация. А этот человек в потёртой коже вошёл со стороны кулис и одним тихим словом остановил спектакль.

Мужчина, сидевший перед ним – человек – внушал ему ужас не угрозами, а самим фактом своего существования. Он ждал. И дождался. Стоило лишь Эду закончить свой гротескный ритуал, насладиться властью над жарким и костями. Дождался, пока граф соблаговолит обратить на него внимание, как на муху. И только тогда он заговорил. И что он сказал? Он подарил ему своё имя. Вернее, его тень. Один слог. «Ди». Воздух, несущийся меж зубов. Ничто. И в этом «ничто» заключалась такая абсолютная сила, перед которой бугрилась и таяла гора графской плоти. Это была не власть над телом. Это была власть над смыслом. И граф, впервые за сотни лет, почувствовал себя голым, маленьким и невероятно, до тошноты, смертным.

– Меня рекомендовал ваш знакомый, – произнес Ди. Голос его был ровным, как лезвие, положенное на бархат.

Граф закатил глаза, и в этой гримасе было что-то жалкое – попытка показать работу мысли там, где давно царили лишь инстинкты. Его взгляд, маленький и свиной, метался по потолку, будто выискивая среди дымных росписей и паутины карту своей памяти.

– Гелмир, – вставил Ди, не дожидаясь конца этого безмолвного фарса. – Уверял он меня, что дело требует… безупречного вкуса. И полного отсутствия брезгливости.

– А-а-ах! – вырвалось у Эду. Это был не возглас осознания, а звук, похожий на хрип лопнувшего меха. Он попытался поднять налитые, как тесто, руки в умилённом жесте, но мышцы, погребенные под слоями сала, лишь дрогнули. Ладони с глухим шлепком упали обратно на подлокотники, заставив руническое кресло взвыть тонким, обиженным гулом. – Гелмир… да, да! Милейший!

Ди молчал. Его молчание было точней любой реплики. Оно заполняло пространство, вытесняя ложную суету.

– Сестрица, – вдруг сник Эду, и в его голосе пробилась театральная, липкая грусть. – Моя бедная, уродливая сестрица. Пропала. Как сквозь землю.

Он устремил на Ди взгляд, в котором пытался высечь искру соучастия. Получилась лишь влажная, жалкая мольба.

– С неделю как, – граф обернулся, и складки жира на его шее поползли, как волны. – Дамита? Прав ли я?

Служанка за его спиной не шелохнулась. Только тень под ее опущенными ресницами дрогнула. Молчание ее было красноречивее любого подтверждения. Это была не правда, а заученный ритуал.

Ди наблюдал. Род его занятий был диссекцией иллюзий. Он видел, как страх превращает тиранов в детей: они не просто падали на спину, обнажая уязвимое брюхо. Они начинали лепетать. Сочинять сказки, где они – жертвы. Граф сейчас сочинял свою.

– Полагаю, ее выкрали, – снова завёл Эду, понизив голос до конспиративного шепота, который все равно булькал, как вода в засоренной трубе. – Видите ли, она должна была стать… моим консортом. Скоро. Очень скоро.

Он снова попытался наклониться, сделать вид, что доверяет страшную тайну. Но смог лишь податься грудью вперед, и его подбородок утонул в жировой складке, как яйцо в тесте.

Ди ждал продолжения. Обычной кульминации этого спектакля. Должен был последовать яростный выкрик, изгоняющий слуг. Шепот в полумраке будуара, сдавленный от «невыносимой боли». Но граф умолк. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось лишь одно: ожидание, что сейчас этот страшный тихий человек возьмет его сказку и сделает ее реальностью, избавив от проблемы.

В этом была новая, отвратительная грань. Не просто ложь, а инфантильная, потребительская вера в то, что его выдумку купят.

– Вор заявил о себе? – спросил Ди, поднимаясь. Его движение было бесшумным и окончательным, как вывод, поставленный в конце доказательства.

– Еще… нет, – пробормотал Эду, и в его голосе впервые прозвучала трещина настоящей тревоги. Не за сестру. За себя. План давал сбой.

Ди не спеша обошел парящее кресло. Его шаги не стучали по камню, а будто впитывались им. Он смотрел не на графа, а на пространство вокруг: на жирные брызги на столе, на слишком начищенные доспехи стражника у дальней двери, на легкую, едва заметную рябь на поверхности вина в кубке графа – отзвук дрожи, проходящей через всю эту груду плоти.

Граф, тяжело дыша, вращался на месте, пытаясь не упустить гостя из виду. Его кресло, повинуясь воле, жалобно скрипело, описывая неуклюжие полукруги. Это был танец марионетки, дергающейся за своей собственной ниткой страха.

Ди замер в шаге от служанки. Дамита – на мгновение её взгляд дрогнул и соскользнул в сторону, когда он попытался поймать его под сенью длинных, неестественно густых ресниц. Он был чуть выше нее – редкость для человека среди эльфов. От неё пахло простой помесью полевых цветов, слишком чисто для этого места. Высокий воротник платья скрывал шею, но Ди успел заметить чёрную бархатную ленточку, обвивающую её у основания, как изящный ошейник. Его взгляд скользнул к другой служанке, той, что ошиблась с его визитом. Её шея была открыта, чиста и беззащитна.

Прозрение ударило, тихое и безошибочное, как звук ломаемой кости в далекой комнате.

Ди не стал спрашивать. Вопросы – для тех, кто верит словам. Его инструменты были иного рода.

Одно движение – плавное, выверенное до миллиметра, – и длинная тонкая игла, скользнула под ребра стоявшей служанки. Не для убийства. Для ответа. Её ноги подкосились, тело изогнулось в немой гримасе агонии, но Ди не позволил ей упасть. Он придержал её, наблюдая. На его рукав хлынули не крики – их не последовало, – а слёзы. Они бурно, по-детски навернулись на её небесно-голубые глаза, но девушка, стиснув зубы, яростно смахнула их рукавом. Она выпрямилась, приняв неестественную, скованную позу, но на ногах. В её взгляде сквозь боль читался не ужас, а знакомая Ди ярость – ярость загнанного зверя, выученного держать пасть на замке.

Граф, наблюдавший за этой пантомимой с тупым недоумением, выпустил булькающий звук.

– Если мне не изменяет память, – голос Ди прозвучал спокойно, как лекция в пустом зале, – подветвь Геторов практикует инфицирование паразитом Каэр'нул для маркировки… или уродования неугодных. Правда ведь?

Лицо графа стало иным. Всё его бугристое, обрюзгшее естество сжалось, как гигантский моллюск, тронутый раскаленным железом. На секунду из-под маски самодовольной гнили выглянуло что-то настоящее. Ди в этом и нуждался.

Он резко шагнул вперёд, его руки, сильные и жилистые, вцепились в запястья графа, вжимая их в резные рукояти трона. Близко. Очень близко. Глаза. Вот что нельзя изменить. Эльфийскую лазурь радужки, достойную драгоценного сапфира, можно было лишь выжечь. Ди всмотрелся. И увидел. В глубине той синевы, у самого зрачка, тончайшие, едва заметные фиолетовые прожилки. Не дефект. Не болезнь. Последствие. Будто драгоценный камень треснул и был «залатан» мерзкой, пульсирующей плотью изнутри.

Без единого слова, одним мощным толчком от бедра, Ди отшвырнул руническое кресло. Оно, жалобно взвыв, понеслось назад, рассекая спертый воздух, и остановилось лишь в шести метрах, с глухим стуком ударившись о каменную колонну. Служанка позади успела отпрыгнуть – не от страха за графа, а инстинктивно, как от летящего обломка. Служанка же стоявшая позади графа шагнула в сторону ещё до толчка. Ди это тоже подметил.

Мужчина повернулся к стражникам. Их руки замерли на эфесах мечей. Но тела не двинулись с места. Ни один мускул не дрогнул, чтобы защитить своего повелителя. В проемах дверей не появились новые фигуры. Только девушка, которую он уколол, смотрела на него теперь не со страхом, а с хищным, жадным любопытством. Она узнала в его действиях родной язык боли.

– Мои методы могут показаться вам дикими, – произнес Ди, его голос вновь обрёл ту размеренную, почти скучную интонацию. Он поднял взгляд к коптящим сводам, будто сверяя свои поступки с незримым, одному ему ведомым уставом. – Но поверьте, они фундированы. Я не гадаю. Я знаю. Следую, если угодно, вымощенной тропой, и всегда добираюсь до её конца.

Со стороны колонны послышалось шипение магических рун. Граф медленно, как опозоренный дирижабль, поплыл обратно к столу. На его лице не было ни ярости, ни унижения. Была пустота – та самая, что остается, когда ложь спадает, обнажая жалкий, ничем не прикрытый страх.

– Так… ты… ты найдешь ее? – голос Эду был тихим, лишенным всякой театральности. Это был голос клиента, который понял, что нанял не слугу, а хирурга, и теперь боится скальпеля.

– Да, – ответил он просто, и это прозвучало не как обещание, а как приговор. – В этом можете не сомневаться. Мне уже всё ясно.

Он затребовал право. Улики, взгляды, воспоминания. Вот, что интересовало его в первую очередь. Граф пытался навязать свои условия.

Ди не спорил. Не пытался что-то выиграть или использовать припрятанный козырь. Споры были для тех, кто сомневался в исходе. Вместо этого он позволил графу сохранить иллюзию контроля – последнюю и самую жалкую из его иллюзий.

Эду, тяжело дыша от напряжения и ярости, согласился выдать пропуск. Но не просто так.

– Единожды, – прошипел он, и слюна брызнула на пергамент, который ему подали. – До заката. Смотри в оба, господин Ди. Солнце здесь садится быстро.

Условие было обставлено с подковыркой, достойной его жалкой натуры. Ди получил неограниченный доступ. Ко всем помещениям. Даже в личные покои графа. Но магический контракт, выжженный эльфийскими рунами по краям пергамента, был составлен с изящной жестокостью:

«По истечении означенного срока сей пропуск обратится в пепел. Всякий, обнаруженный в пределах владений Гиторов (в данном случае, сего замка) без действующего разрешения, будет считаться нарушителем и подвергнется немедленному заключению в Нижние склепы. Сила сего слова скреплена кровью и древом.»

Ди склонил голову, изучая текст. Не ограничение по времени его заинтересовало, а формулировка. «Обратится в пепел». Не истечёт. Не аннулируется. Сгорит. Как будто сама материя документа стыдилась своего содержания и стремилась к самоуничтожению.

– Уверяю вас, граф, – произнёс Ди, аккуратно складывая пергамент и пряча его в потайной карман под плащом, – даже с моими методами вторгнуться в ваше личное пространство будет невозможно.

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в тяжёлом воздухе.

– В него уже кто-то вторгся. И сделал это так тихо, что даже стены не заметили. Моя задача – найти не дверь, которой он вошёл. А дыру, которую он оставил.

Лицо графа, ещё секунду назад расплывшееся в мерзкой, торжествующей ухмылке, застыло. Ухмылка превратилась в гримасу, будто его ударили в солнечное сплетение, о котором он и позабыл. Он хотел что-то сказать – протестовать, кричать, – но из его горла вырвался лишь новый, влажный хрип.

Ди уже повернулся и шагнул к массивным дверям. Он не оглядывался. Его тень, длинная и худая, на мгновение перерезала луч полуденного солнца, лившийся из высокого окна и заливавший графа.

И граф остался.

Остался один в центре своей безмерно просторной, ослепительно яркой залы. Лёгкий дымок от сгоревшего на жаровне жира колыхался в столпе света. Пылинки танцевали в лучах, беспечные и невесомые. Он сидел в своём парящем кресле-нужнике, огромный, неподвижный, застывший где-то посреди вязких, липких мыслей, которые не могли сложиться в форму. Внутри него урчало. Голод? Нет. Старое, глухое недовольство – тем, что мир больше не подчиняется, тем, что страх вернулся и поселился под рёбрами, тем, что даже собственный замок теперь стал полем битвы, на которое он выпустил тихого, знающего хищника. И всё же, единственной мыслью, что подчинила теперь все его мысли было: «трапезничать!»

2

Замок не просто стоял на скале. Он вырастал из неё, как раковая опухоль из кости. Изначально это был Аэлерон – «Холм Ясного Зрения»: ажурная эльфийская цитадель из белого известняка, чьи башни пронзали облака, а галереи парили над рекой. Теперь от той красоты остались лишь фрагменты, словно полупереваренные кости в гигантском желудке. Гиторы, младшая и самая алчная ветвь рода, захватив крепость, принялись обрастать ей. Каждое поколение пристраивало что-то массивное, утилитарное, безвкусное. Гранитные бастионы облепили изящные стены, глухие арки замуровали стрельчатые окна, грубые кирпичные короба вросли в лёгкие террасы. Аэлерон умер. Родился Гиторхольм. Те, кто смел, звали его просто «Каменным Брюхом».

К замку вели два пути, отражавшие его двойственную природу. Парадный, через «Двор Тщеславия», был вымощен плитами с инкрустацией из цветного мрамора – некогда сложной мозаикой звёздного неба, ныне потрескавшейся, загаженной птицами и засыпанной песком. Над этим позорищем возвышались статуи предков Эду: гипертрофированные мускулистые тела в стиле человеческих имперских героев, водружённые на изящные эльфийские постаменты. Лица, вырезанные с упрямым желанием выглядеть грозными, казались лишь одутловатыми и недовольными. Массивные дубовые ворота, окованные чёрным железом с вычурными, но грубыми узорами, всегда были закрыты. Они не защищали – они лишь демонстрировали непроницаемость.

Настоящая жизнь билась у Северных, хозяйственных ворот. Здесь, в вечной грязи, среди луж, раздавленных овощей и рыбьей чешуи, стоял запах подлинной власти замка: навоза, влажного дерева и денег. Сюда ежедневно въезжали десятки повозок, нагруженных бочками вина, мешками зерна, клетками с перепелами и целыми тушами быков. Это была открытая вена, питающая ненасытную утробу.

Минуя её, попадаешь в мир, разделённый на строгие уровни, подобно пищеварительной системе.

Верхний уровень – Пищевод Показной Мощи – начинался с Галереи Предков. Длинный, плохо освещённый коридор, где портреты по мере приближения к залу становились всё мрачнее и тучнее. Последние, изображавшие ближайших предков Эду, были откровенной ложью: художники пытались смягчить контуры, спрятать второй подбородок, придать взгляду хоть каплю благородства. Не получалось. Завершал галерею сам Эду – настолько огромный, что картина занимала всю стену, напоминая скорее ландшафт, чем портрет.

А за ней – Пиршественный зал. Гигантские гобелены со сценами охоты были покрыты вековым слоем жирной пыли, превратившей эльфов в призраков. На потолке, среди фресок со звёздными атласами, копошились огромные паутины, сотканные поколениями пауков и подрагивавшие от низкого гула магического кресла. Камины, каждый размером с комнату, стояли холодные – граф экономил на дровах, предпочитая дешёвую магию, поддерживавшую вечную сырую прохладу. Воздух был тяжёл и сложен: ноты старого вина, воска, затхлости и постоянно витавшего, едва уловимого запаха разложения.

Средний уровень – Желудок Личных Пороков – включал покои графа. Его опочивальня под парчовым балдахином больше походила на операционный зал цирюльника: рядом с гигантской кроватью стояла система блоков и лебёдок, позаимствованная у грузового лифта, чтобы втаскивать тушу хозяина. Повсюду – столики с ночными горшками, серебряные колокольчики для вызова слуг, кувшины с вином и тарелки с закусками «на всякий случай». Запах здесь был гуще – сладковато-гнилостный, с примесью дорогих масел и пота.

Ванная, облицованная потускневшим мрамором, могла бы поразить размерами. В центре – бассейн-ванна. Но её использовали редко. Чаще наполняли переносной чан, в котором граф мог «париться». Фрески на стенах, некогда изысканно-эротические, расплылись от влаги в непристойные, пугающие силуэты.

Нижний уровень – Кишечник Рабского Труда – был царством шума, пара и страха. Главная кухня – это ад в миниатюре. Десять пылающих очагов, рев котлов, дым, застилающий глаза. Повсюду висели туши, со столов стекали ручьи крови и жира. Царил тут шеф-повар Губерт, краснолицый человек, бывший армейский кашевар, чья ярость была легендарна. Он мог швырнуть раскалённую сковороду в медлительного поварёнка, но его бульоны были столь же совершенны, сколь и его тирания. Здесь всегда пахло жизнью – грубой, кипящей, выжатой до предела.

Рядом – казармы стражи: сырые помещения с нарами, пропахшие потом, ржавчиной и кислым вином. Доспехи – сборная солянка из старых эльфийских кирас и грубых человеческих лат. Стража, сборище опустившихся эльфов, наёмников-людей и полукровок, служила не из верности, а за регулярный паёк и жалование. Их капитан, эльф Лориан, когда-то уважаемый воин, теперь лишь с мутным от выпивки взором наблюдал за упадком, в котором сам утопал.

Подземный уровень – Склеп Тайн и Отбросов – был сердцем тьмы. Нижние склепы – бывшие винные погреба Аэлерона, превращённые в ледяные, полузатопленные камеры без света. Туда сбрасывали провинившихся, и немногие возвращались. Глубже лежали забытые эльфийские катакомбы – замурованные, заросшие кристаллами соли и плесенью. Там ещё сохранялась изящная кладка, сухие фонтаны в форме лилий и, возможно, эхо древней магии.

Ди взирал на это уродство совершенно беспристрастно. Век, в котором ему довелось родиться, был соткан из руин былого величия.

Очередной нарыв, – думал он, выходя из катакомб. – Кто-то скоро выдавит и его.

Наверху кипела жизнь.

Тени в кружевах и холщовых фартуках. В основном молодые эльфийки из обнищавших ветвей рода или дочери должников. Их учили быть невидимыми: скользить бесшумно, не поднимать глаз, растворяться в воздухе. Их отличала одна деталь, которую подметил Ди: почти все они носили высокие воротники и тонкие бархатные ленточки на шее – изящные ошейники, скрывавшие нечто под кожей. Они жили в вечном страхе, но и среди них были свои альянсы, тихая ненависть и редкие вспышки солидарности.

Были здесь и несколько занятных личностей. Впрочем, где бы ты ни оказался, всегда найдётся тот, кто пусть и не выделяется, но явно красит своё место.

Например, Боргут – садовник-орк. Молчаливый гигант, чьи руки, размером с лопату, могли нежно привить розу. Он один заставлял цвести Верхние сады (жалкие, подстриженные кусты и полумёртвые серебристые деревья) и плодоносить Нижние огороды – буйные, грязные и невероятно щедрые. Его уважали и боялись все. Он был кровеносной системой замка.

Или вот Крошка – вор и дегустатор. Юркий полуэльф с обонянием летучей мыши. Он порхал по кладовым, пробуя вина и сыры, знал все тайные ходы и сплетни. Его лояльность измерялась в монетах и лакомствах.

Мара, «Сухорукая». Хозяйка прачечных, старая эльфийка, чьё лицо было испещрено морщинами, как карта забытых дорог. Она отстирывала грехи Гиторхольма десятилетиями. Её прачечные, пропахшие щёлоком и кислым потом, были центром информации. Она всё видела, всё помнила и хранила молчание – самую крепкую валюту в замке. Возможно, только она одна ещё помнила истинный облик Аэлерона.

Всё, как и везде, – думал Ди.

Замок дышал очередными противоречиями. В парадных залах, залитых холодным светом кристаллов, царила мёртвая, стерильная тишина. В кухнях и подвалах – кипела грязная, вонючая, но настоящая жизнь. Великолепие Гиторхольма было бутафорским, сценическим, как позолота на дешёвой лепнине, уже осыпавшаяся и обнажившая гнилой гипс. Его уродство было фундаментальным, структурным – уродством организма, изменившего своему предназначению и разросшегося в чудовище.