Сказания Эйтерии: Самоцветы

Введение

В те времена магия еще казалась даром. Облака, текущие на небосводе, как корабли по морю, доносили вести. Одной из таких стала новость о рождении Амариэ - первое дитя хранителей серебряных лесов. Тогда еще не знали, но именно этот момент времени станет точкой отсчета.

С ранних лет она воспитывалась в строгости. Мастера леса не признавали таланта без усердия, так - каждый взмах меча ее детскими руками отзывался жесткой дисциплиной. Клинок, который она впервые подняла, был длиннее её предплечья и тяжелее, чем следовало бы для ученицы. Жила она как дерево в буре - не зная покоя, но и не боялась испытаний. Она не искала легких путей. Амариэ приобрела гармонию со сталью, и казалось, что металл сам начал подстраиваться под темп ее движений, ритм сердца, что еще не знали ни сомнений, ни привязанностей.

На протяжении всего ее взросления ей не было равных и от своего же родного края ей начало становиться тесно. Воины ее народа были мастерами формы, а не мысла. Она просто не могла оставаться там, где каждый бой превращался в однотипный и оттого предсказуемый ритуал. Она покинула дом, не взяв ничего, кроме своего клинка. Мир людей встретил ее пылью дорог, грохотом войны и запахом гари. Здесь, в войнах не было чести, они рождались из амбиций, споров и алчности правителей. Мировоззрение Амариэ вмиг перевернулось с ног на голову. Благородство было только в имени родах, а мастеров меча ценили за исполнительность - они были алгоритмами смерти без сбоев.

Через долины, где еще вчера стояли деревни, она шла и ветер доносил ей крики людей от последствий войны. Однажды, он ей донес о том, что в ее краях произошло несчастье. Участвуя в сражениях, с каждым днем она становилась все сильнее, но вместе с этим росла и пустота внутри. Она перестала искать победы - ее начало тянуть к чему-то большему. Это заставляло принимать новые вызовы, которые другие отвергали, и идти туда, где даже закаленные наемники складывали свои мечи.

В один из таких дней, когда воздух был густ от дыма, а облака шли низко, словно хотели спрятать от небес происходящее, она встретила Персита. Он стоял на перекрёстке, стоявший над теми, кто пытался отнять у него жизнь за чужие приказы. Он не выглядел как герой песен. Он не был ни красавцем, ни легендой своей армии. Но в нём чувствовалась прямая, несгибаемый стержень - качество, которое Амариэ умела распознавать. Его движения, в каждом поступке слышалась честность, которая редка даже среди мудрецов.

Их бой, начавшийся как проверка сил, превратился в тихую дуэль мировоззрений. Они сражались день. Потом другой. На третий день клинки перестали быть оружием - стали продолжением мысли, диалогом, который вели их тела, давно забывшие о боли и усталости. Когда сталь опустилась на землю, Амариэ поняла: она нашла того, кто мог бы стать её равным. Не в бою - в сути.

Но любовь, возникшая между ними, не была даром мира. Она была как огонь в засуху - красиво, ярко, но гибельно. Узурпатор, дядя Амариэ, давно следил за её странствиями. Она была наследницей, которую он не мог себе позволить потерять из виду. Союз с тёмными эльфами требовал устранить ту, кто олицетворяла старый порядок. Отряд убийц нашёл их на рассвете, когда туман ещё стелился на траве. Персит встал между Амариэ и смертью так, будто всё течение жизни вело его к этому моменту.

Амариэ не плакала. Слёзы были не тем лекарством, чтобы вылечить то, что разломило её изнутри. Она похоронила его в горах, где скалы хранили тайны имен павших воинов. Там ветер долго трепал её волосы, будто пытался стереть из памяти силуэт человека, которого она не успела понять до конца. Когда же тишина легла окончательно, она ушла - без направления, без цели. Снаружи она оставалась воином, но внутри была безжизненной пустыней, а в глазах пустота.

И тогда мир направил её туда, куда приходят те, кто исчерпал себя. Церковь людей, строгая и немногословная, приняла её без условий. Там, среди монахов и рыцарей, она нашла след покоя - не как утешение, а как форму долга. Из воительницы она стала мечом церкви. Из странницы - щитом на границе земель, где свет сталкивался с тенью.

В те годы она встретила тех, кто позже станет её братством. Нахил - человек, видевший тьму в формах, которые другие называли иллюзиями. Ксидан - маг, чувствующий мир как ткань, в которой каждый шов мог быть перешит. Княгиня - целительница, чьи слова могли возвращать дыхание там, где даже магия сдавалась. И Хари - кузнец, умеющий ковать форму из пустоты, подчиняя пространство так же, как металл.

Их связь не была дружбой. Она была законом необходимости, сплавом, в котором каждый был частью общего удара. С ними Амариэ нашла то, что не давал ни лес, ни война, ни любовь: предназначение. Вместе они вернули её трон - не ради власти, а ради восстановления порядка, порванного узурпатором и его союзниками.

Когда порядок был установлен, многие думали, что история закончилась. Но их путь тянулся дальше. Миры соприкасались, открывая трещины в реальности. Сквозь них они научились проходить, как через утренний туман. И однажды боги - сущности, которым поклонялись с начала веков - остановили свой взгляд на тех, кто осмелился переступить черту, отделяющую смертных от вечных.

Предложение богов не было наградой. Это был вызов. Вознесение требовало оставить всё, что связывало их с человечностью: память, страх, желание принадлежать чему-то земному. Но в каждом из них жила та же жажда смысла, что когда-то привела Амариэ к Перситу. Они приняли дар.

Их новая эпоха началась спокойно, без громов и знамений. Просто однажды мир проснулся другим. Законы природы стали чуть мягче, войны - реже, судьбы - яснее. Люди говорили, что равновесие вернулось.

Амариэ наблюдала за мирами так же, как когда-то смотрела на серебряные леса детства не как правительница, а как страж порядка. Её клинок больше не резал плоть, но рассекал узлы судьбы, не позволяя тьме возвращаться. Она не забывала Персита, хотя память о нём стала далёкой, как рассветы, что видят лишь вершины гор. Но она понимала: всё, что было прожито, привело её туда, где она должна была оказаться.

Так завершилась история, которой не было места в песнях, но которая определила века. Миры учились жить в равновесии, но знали: если оно будет нарушено, те, кто когда-то были смертными, вернутся. Без славы. Без торжеств. Без следов.

Теперь же, спустя много десятков тысяч лет - история стала легендой, а-то и мифом, о котором вспоминают только мудрейшие мира сего, чье имя - Эйтерия. Время стёрло порядки, некогда установленные героями, и от их деяний не осталось ничего, кроме искажённых отголосков. На этом месте стоял город Амадред - названный в честь дальнего потомка богини Амариэ, имени, пережившего её величие. От былой силы осталось только название. Сам город был оболочкой, не способной подтвердить смысл собственного имени.

Том 1. Глава 1

С востока, со стороны моря, Амадред казался исполином, с торчащими из под земли костями. Башни тянулись к небу, их флюгеры скрипели, как старые суставы, а над всем этим стоял гнилой, влажный и тяжелый запах. Говорят, город не строили - а нашли. Сначала были пустые скалы, потом появились первые рыбацкие поселения, которых не обошел пепел войн. Люди хоронили мертвых в глине берега и на их костях возводились дома. Они переросли в улица, затем в кварталы - город расползся по побережью, как опухоль.

Он был чем-то большим, чем просто городком. Организм. Живой, вечно голодный. Лужи и сточные каналы текли по ливневкам, как кровь по артериям. Легкие выдыхали дым кузниц, а сердце билось где-то под цитаделью.

Нижний город начинался сразу с первых причалов и охватывал три мира - сам порт, его еще называют местные вольной бухтой, жилые кварталы и трущобы, где сосредоточена самая гнилая биомасса населения города. В трущобах, месте, где ночь никогда не кончалась, узкие переулки петляли меж покосившихся домов, наспех собранных из таких же гнилых деревьев, обломков металлолома и булыжников прошлых домов - отчего они обваливались, их крыши держались на добром слове и молитвах, а подвал служил и жилищем, и могилой. Здесь не было фонарей с кристаллами, только отблески костров, зажженных из мусора.

Воздух был настолько густой, что им можно было мазать стены - настолько был пропитан гнилью, скисшим пивом и человеческими выделениями. Под настилами, что должны были хоть как-то облегчать путь, булькала мутная вода, соленая, вязкая, словно кровь старых кораблей. Звуки здесь имели вес: крик ребенка - как удар, шаги - как приговор. Люди спали, обняв ножи, и ели то, что не успели утащить крысы. Воздух пах смертью и потом, а вода в каналах - старой кровью. Иногда по ночам появлялись фигуры в серых плащах - надзорники, маги, жрецы, кто-то из верхнего города. Они уносили людей, и на их место приходили новые.

В трущобах не верили в богов. Там молились ветру, чтобы он не принёс заразу, и земле - чтобы приняла без боли. Здесь рождались дети без имён и умирали без следа. Амадред ел их, как море ест утонувших.

Район вольной бухты мало чем отличался. Здесь жили звуки и смрад: гром цепей, скрип сетей, стоны досок настилов. Не настолько, но вязкий как смола воздух, пахнущий гарью, рыбой и смертью. На рассвете пьяные матросы дрались из-за женщин, медяков и чести, порой сразу за трех, а в полдень торговцы орали, перекрывая шторм. Поблекшие магические чернила табличек таверн нехотя напоминали о себе. Даже солнце здесь выцветало, пробиваясь сквозь дым, и становилось серым, будто само устало жить.

Жизнь стоила медной монеты, смерть - серебряной. Вольные моряки собирались в трактирах, на стенах которых царапали имена погибших напарников, оставляя в памяти тех, кому не благоволил Критос. Вино лилось по бокалам и на стол, кровь - по полу. Песни моряков звучали громче ветра, а на рассвете их тела находили в каналах: кого-то вусмерть пьяных, кого-то действительно мертвыми - с перерезанными глотками, улыбками на лице и монетами на глазах, чтобы Керда забрала их души. Нельзя было сказать, что чести тут не место, она была, но звериная, искалеченная, настоящая. Вольная бухта жила по законам моря: прав тот, кто сильнее. Даже беспризорники, что бегали вокруг да около, ловя крыс и воруя куски загнивающей рыбы знали, что слабость пахнет кровью.

Вольные капитаны владели бухтой так же, как и она владела ими. Их корабли стояли на приколе, как чудища в цепях - старые и израненные.

Продолжалась на запад бухта жилым кварталом. Местом, где жила основная часть населения города. Закономерно, чем ближе те, или другие улицы располагались к ней и к трущобам, тем хуже были условия. Дальше же на запад, соль смешивалась с дымом и начинался ремесленный район - механическое сердце Амадреда. Камни домов покрывались копотью, в окнах отражались огни горнов. Ковали все: от цепей, до судеб. Воздух вибрировал от молотов, стены дрожали от печей. Кузнецы, ткачи, ювелиры, работали слаженно, как единое целое.

Бедность не обошла стороной и этот район. Люди выживали, глотали копоть и жадно вдыхали дым вместо воздуха. Пыль оседала везде где можно: на коже, волосах, еде. Вкус этой части города горчил металлом, как кровь на языке. Даже дождь не смывал ее, лишь превращал в еще более вязкую грязь, в которой город купался с презрительным равнодушием.

К северу, ближе к цитадели, начинался район аристократии. Делился он на южный, что смыкался с ремесленным, жилым и пиратской бухтой; центральный, где стояла сама цитадель и верхний - сердце власти, где жила знать, что называла себя “возвышенной” и поклонялась силе золота, как новой религии. Пять башен цитадели были заняты коллегией магов, и казалось, касались неба. Крыши были черепичным, в окнах - витражи, а флагштоках гордо висели знамения каждой из пяти школ: красная, что пыталась познать и подчинить законы магии с помощью знаний и упорства; синяя, где собирались маги, способные контролировать природу; желтая, куда подавались те, что хотели использовать магию для себя: бродячие барды, магические изобретатели и прочая шпона; белая и черная же занимались изучением божественных сил, только одних богов записали в хороших, а других - плохими. Из окон этих башен было видно все. Бухта, трущобы, рынки, площади, даже обветшалые дома за стенами города. Однако, сами жители “низов” не могли видеть ее - густой смог и туман скрывали цитадель.

Защищая от нижнего города, словно стеной, растянулся квартал рыцарей - черно-белая пастораль после хаоса. Здесь не было грязи. Каменные улицы ровные, как строки из псалма. Ажурные фонари светились холодным светом. Шаги звучали мягко, как будто воздух боялся тревожить стены.

Дома, выстроенные в строгом единстве, казались мёртвыми. Из окон не доносилось ни смеха, ни плача, лишь тихое шипение магических ламп. Здесь жили бывшие герои - рыцари, купцы, авантюристы, купившие себе титул и покой. Они боялись смотреть вниз - на город, из которого пришли. Ветер здесь пах воском, травами и железом. Люди говорили вполголоса, будто стыдились своих голосов. Даже стены казались мёртвыми. Город здесь не жил - он фиксировался, как музейный экспонат. В этих улицах воздух был холоден и безвкусен, как лёд. Только отражения - свет свечей на мраморе, шелест платьев, звон шпор. За этой красотой стояла жестокость, вычищенная, отполированная, доведенная до совершенства. Здесь закон имел форму - точную, строгую, бездушную. Несправедливость была не пороком, а фундаментом: она стояла в основании домов, в трещинах лестниц, в шепоте тайных сделок.

Так власть и народ жили в разных мирах: одни - в свете, другие - в вечной тьме. Стража стояла на углах, в броне, которая не трещала, как наемничья, а звенела - словно клеймо власти.

Под стенами цитадели, где вершилась власть, ветер приносил с нижних уровней запах гари и гнили. Иногда его пытались перекрыть благовониями - напрасно. Город дышал ими, и даже магия не могла очистить воздух от следов крови.

Таков был Амадред - город, где свет служил тьме, где справедливость стоила дороже золота, где даже камни помнили цену человеческого дыхания. Он жил вопреки себе, питался отчаянием, торговал грехом и молчал, когда кровь текла по мостовым. Амадред не имел души. Он сам был душой - выжженной, безжалостной, вечной. Именно отсюда начинается новая история - не о богах и великих деяниях, а о тех, кто живёт в их тени.

Глава 2

Новая смена в таверне «Ведьмин Колпак» начиналась неохотно, будто само утро противилось возвращению сознания после затянувшегося запоя. Сквозь мутные, пропитанные гарью окна пробивались тусклые лучи, рассекая воздух, густой от пыли и запаха пролитого вина. Свет ложился на шершавые доски, на потолочные балки, изъеденные временем, на темные пятна, въевшиеся в древесину, словно таверна помнила каждую ночь, каждое крушение, каждую ругань.

Помещение делилось на три части. У северной стены громоздилась барная стойка - массивная, почерневшая от прожитых лет и пролитого алкоголя. Восточная и южная были заставлены низкими круглыми столами, окруженными глубокими диванами, в щелях которых можно было найти и монету, и нож, и обломок чего-то зуба. В центре зала стояли шаткие, вбитые в пол столики, на которых оставались следы от ударов, пролитых напитков и различных игр, после которых требовалось пришивать пальцы обратно. С западной стороны вилась лестница, изогнувшаяся от старости, гнилая, но упорно державшаяся на честном слове.

После ночной вакханалии таверна походила на поле боя. Моряки лежали, где упали: одни, обессилев, вытягивали руки к недопитым кружкам, другие спали лицом в столе, третие шептали что-то невнятное, словно спорили с собственными галлюцинациями. Воздух был насыщен потом, солёной влагой, дымом и выдохшейся брагой. Казалось, сама стихия моря нашла здесь убежище, усталое и пьяное.

За стойкой стоял Грет, хозяин таверны, коренастый мужчина с сединой, как инеем по щетине. В его лице жила скука человека, видевшего слишком много одинаковых утр. Он молча протирал кружку, следя за остатками ночной толпы с ленивым презрением, в котором сквозила доля удовольствия. Рядом его жена, подметала зал - метла шуршала по полу, собирая не столько мусор, сколько воспоминания о прошедшей ночи.

Сверху послышались шаги. Доски скрипнули, словно предвещая что-то. Грет скосил глаза наверх, хмыкнул: “Проснулась, ведьма.”

По лестнице медленно спускалась постоялица. Бледная, с растрепанными волосами и глазами, в которых не отражался рассвет, только пламя. Простая рубашка спадала с плеч, ткань ловила свет, и с каждым шагом воздух в зале густел - даже спящие моряки зашевелились, ворочаясь в тревоге. Таверна просыпалась. Но не к утру - к новому, мрачному дню.

- Утро доброе, госпожа Валерия, к вам пришло письмо от одного из жрецов Кероби. На конверте печать красной башни коллегии магов - сказал он умеренно. - Доброго, Грет. Спасибо - она потянулась за письмом. Прочитав его, лицо юной Валерии сугрюмилось: “Так и знала, что вскроется” - тихо пробормотала она. - У вас все хорошо? - спросил удивленно Грет. - Редко не увидишь на вас лица, обычно вы выглядите менее холодной и мрачной… Валерии хватило первой части письма.

Чоппер - так называли подобные извещения. Письмо-осуд, приходящее тем, кто сорвал поручение Коллегии. В первой части - суть провинности, во второй - имена тех, кто разделил провал и не обязательно в том же задании. Всё, что попадало в Реестр Потока, уже не подлежало забвению: маг, отмеченный кровью в архиве Желтой башни, оставался под надзором навеки. Каждое применение силы оставляло след в эфирной карте, который можно было отследить. Попытка скрыться превращала беглеца в узника - надзорники находили, надевали браслеты и лишали дара. Поток - дыхание магии, Реестр - её оковы. Коллегия служила не только науке, но держала баланс и судила за отклонение.

- Справлюсь, когда сюда подойдут люди из этого письма… - спокойно сказала Валерия, протянув Грету второй лист, даже не взглянув на имена, - Позови меня, пожалуйста. Я пока вернусь к себе. - Будет сделано, госпожа - сказав он, сделал небольшой поклон головой. - Эй! - крикнул Грет, как только она отошла от его стойки, в сторону пьянчуг - Просыпайтесь давайте - у вас корабль должен будет отойти через пару часов. Совсем уже пить разучились… Некоторые из моряков лениво начали подниматься.

Комната Валерии находилась на верхнем этаже таверны - под самым чердаком, где крыша проседала от времени, а ветер выл в щелях, словно нашептывал проклятия, дабы житель комнаты сошел с ума. Пространство было узким и вытянутым, со скошенным потолком, который давил на голову, будто сама комната хотела согнуться вместе со своей хозяйкой.

Свет проникал через маленькое, овальное окно с треснувшим стеклом. За ним тянулся рассвет, но внутри света почти не было - лишь бледные полосы падали на неровный пол, освещая клубы пыли. Воздух стоял тяжелый, пахнущий травами, железом и чем-то старым, будто из недр земли.

На столе у стены громоздились книги в кожаных переплетах, обожжённые по краям и покрытые пятнами воска. Между ними - амулеты, флаконы с мутными жидкостями, сухие корни, перья и камни с вырезанными рунами. На подоконнике лежали сгустки засохшей крови и тонкие полоски ткани, свернутые в узлы.

Кровать представляла собой низкую деревянную раму, застланную одеялом, когда-то белым, теперь серым и пропитанным потом и сном без отдыха. У изножья стоял дорожный сундук - поцарапанный, с металлическими углами, покрытый странными отметинами, словно кто-то поскрябывал по ним своими когтями. Рядом - сапоги, сбитые пылью дорог.

В углу, ближе к зеркалу, стоял подсвечник из черного железа. В нём угасал световой кристалл - огарок дрожал, как живой, отражаясь в зеркале тусклым оранжевым пятном. На зеркале же - трещины, царапины, отпечатки пальцев и ладоней, оставленные в приступах бессонной ярости.

Пол - весь в знаках. Старые, выцветшие круги вплетались друг в друга, оставляя ощущение, будто магия здесь не исчезает даже во сне. На стенах - трещины, кое-где прикрытые потускневшими лоскутами ткани, служившими и оберегом, и памятью. Комната Валерии дышала чем-то недобрым. Здесь не было уюта. Только одиночество, решимость и жгучая жажда силы.

Зайдя к себе в комнату она скинула свою ночную рубаху и одела привычное ей платье, после чего остановилась перед зеркалом. В отражении - блеклая тень самой себя. Взъерошенные волосы цвета мятного тумана свисали неровными прядями, спутанными в жалкую косу. Платье того же цвета, некогда лёгкое и изящное, теперь висело на ней тряпкой, протертой дорогами и временем; по краям поблескивали выцветшие узоры, напоминающие мёртвые листья.

“Увидела бы меня матушка - прибила бы на месте,” - пробормотала она, криво усмехнувшись. Эта слабая усмешка быстро растаяла. Лицо стало неподвижным, будто маска. В глазах сверкнула решимость, холодная, как сталь.

- Я стану сильнее... и отомщу тебе, брат, - произнесла она, засучивая рукав.

Под бинтами - кожа, расчерченная сетью тонких шрамов. Некоторые - затянутые, другие - свежие, будто время само не успевало залечивать то, что делала её воля. Валерия медленно спустила повязку и, не моргнув, взяла кинжал. Лезвие блеснуло и вошло в плоть легко, почти ласково, указывая на мастерство, проверенное годами. По запястью потекла горячая алая кровь.

Капли упали на пол. Она опустилась на колени и начала чертить ими круг, вплетая в каждый символ, для незнакомого похожие на каракули, собственную боль. Воздух задрожал. Когда круг замкнулся, кровь поднялась над досками, вибрируя и вращаясь, словно осознавая свою силу. Валерия села в центр, закрыла глаза и заговорила.

Слова её были древни и тяжки, как металлические цепи. Воздух задрожал, кровь вскипела, взметнулась вокруг нее, образуя вихрь. Пространство искривилось - из стен, из пола, из самой тьмы потянуло магией. Она ощущала Поток - живой, дикий, рвущийся изнутри. Мысли Валерии метались между ненавистью и воспоминаниями, рвали концентрацию, но она стиснула зубы, удерживая поток. Мир вдруг вспыхнул чувствами. Её восприятие прорезало пространство, и она ощутила всё живое вокруг - слабые, неуверенные ауры, всполохи чужой силы. Каждое живое существо отзывалось собственной вибрацией. Когда она открыла глаза, её кровь сверкала, превращаясь в тонкий ореол. Вокруг руки струилась её аура - переливчатая, живая, то вспыхивающая, то замирающая. Цвет её колебался от холодного зеленого до густого, почти чёрного фиолета. Мир вокруг дышал магией и кровью. Опустив взгляд примерно по направлению ко входу в таверну, Валерия принялась наблюдать, пока вся вытекшая ее кровь медленно заливалась обратно в новую рану и заметила знакомую, раздражимую для нее, игривую кроваво-золотую ауру: “Только не она, надо было прочитать приложение в письме” - с разочарованием подумала про себя Валерия.

Глава 3

Грет продолжал молча натирать кружки, когда у двери дребезжаще зв

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.