Протокол Сансары

Первая глава

Холод проникал в тело глубоко, будто вычищал из него всё лишнее. Сергей шёл, цепляясь за корни и утрамбовывая рыхлый снег. Снег казался живым и цепким. Ноги пекло: старые ботинки пропитались водой и расползлись по швам. Он машинально считал шаги – привычка с детства, когда мать учила терпеть боль, «просто дойди до пятидесяти, потом станет легче». Не стало.

Три дня назад он сбежал из колонии под Мурманском – тогда это казалось рывком к свободе. А сейчас – лишь бесконечным падением.

Он брёл, не выбирая пути. Мысли путались, словно замёрзшие тряпки. В памяти всплывали размытые образы: девушка в переулке, человек с ножом, плачущий мальчик… Всё это уже напоминало плохой сон. Казалось, что и он сам – тоже сон. Лишь ненависть ещё тлела, как уголь под снегом. Она напоминала о мире, который его отверг, вывернул наизнанку и выбросил.

Иногда он вспоминал, как однажды мог не пойти. Просто не пойти. Тогда бы никто не умер, никто не заплакал. Но он пошёл – не потому что хотел убить, а потому что не хотел выглядеть слабым. Глупая, бытовая гордость. Самая дорогая из всех, что у него была.

Ночью Сергей нашёл ручей. Пил ледяную воду, пока не заболели зубы. Долго крутил в руках спичечный коробок – старый, промокший. Он всегда складывал спички ровно, чтобы головки смотрели в одну сторону. Сейчас не понимал зачем. Наверное, просто чтобы хоть что-то в жизни было под контролем.

И вдруг заметил движение между деревьями. Что-то чужое. Инстинкт сработал мгновенно: он рванулся вперёд, схватил тень, вдавил в землю – но пальцы разжались в пустоте. Вокруг были только мох, снег и холод. Сергей рухнул, ударившись лицом о камни.

Следующие два дня прошли в лихорадке. Дождь лил без остановки, ветер резал кожу. Рана на ноге опухла и наполнилась гноем. Сергей соорудил жалкое укрытие из веток и лапника и забился под него, словно раненый зверь. Оставалось только ждать – пока конец не подберётся ближе.

Он лежал и слушал, как стучит кровь в висках. Порой казалось, что лес шепчет его имя, играя с интонациями. Он уже не вздрагивал. Всё равно бежать было некуда. Иногда ему чудилось, будто рядом кто-то смеётся – тихо, будто из соседней комнаты. И в этом смехе было что-то знакомое.

Шаги он услышал не сразу – они были слишком тихими. Слишком правильными.

Сергей повернул голову.

На краю укрытия стояла женщина. На ней было ситцевое домашнее платье. Лицо – мягкое, усталое. Это был образ, который он считал последним островком перед тем, как жизнь пошла под откос. Мать. Он не вспоминал о ней годами, но теперь её облик возник так ясно, словно кто-то достал его из глубин памяти и вернул обратно – чистый и чёткий.

Он хотел оттолкнуться, встать, убежать – но тело не слушалось. Сердце забилось так сильно, что стало больно.

Женщина подошла и присела рядом. От неё не было ни дыхания, ни запаха – ни хлеба, ни мыла. Пустота, облечённая в знакомые черты. Лишь глаза казались живыми. Но что-то в них было не так: взгляд матери никогда не жёг так сильно, никогда не был таким древним.

Она подняла его голову и положила к себе на колени. Пальцы коснулись волос.

– Опять в драку полез, да? – сказала она тихо, тем самым голосом, каким когда-то отмывала ему кровь с лица. Звук был знаком до боли, но неестественный, как если бы память пыталась подражать самой себе, будто слова из памяти полностью повторились. Не должно быть так.

Сергей замер. В груди сжалось что-то первобытное, не похожее на страх – глубже. Он почувствовал, что его сознание выворачивается, будто кто-то ловко подменяет реальность, подсовывая вместо неё сон. Воздух стал густым, как вода. Он не мог дышать, не мог отвернуться.

Сергей уже не мог видеть этого, но тогда в её взгляде что-то изменилось. Её глаза дрогнули, словно в них промелькнула боль – настоящая, не скопированная. Пальцы замерли на его висках. В их движении появилась нерешительность, будто существо внезапно поняло, что делает что-то неправильное.

На секунду её лицо стало беззащитным – усталым, растерянным. Она опустила взгляд, и в этом жесте была тоска – не человеческая, но настоящая.

Сергей попытался что-то сказать, но горло лишь хрипнуло. Воздух царапал.

– Ма… – больше ничего не вышло.

Она наклонила голову. Движение было слишком ровным, будто скопированным. Затем её пальцы – такие мягкие на вид – легли на его виски. Они не разрезали кожу, а прошли сквозь неё. Он не почувствовал боли. Зато ощутил, как что-то внутри него открывается, словно давно заклиненная створка.

Мир дрогнул.

Перед ним в пустоте возникли лица. Не видения, а воспоминания, в которых он вдруг оказался по обе стороны. Девочка, закрывавшая собой собаку. Мужчина, у которого он в темноте забрал кошелёк и жизнь. Женщина, пытавшаяся защитить ребёнка, когда он ворвался…

Их дыхание стало его дыханием. Их ужас – его ужасом. Он почувствовал, как они смотрели на него в последние секунды. В их взгляде не было чуждости – только его собственный страх, отражённый в других.

Но облегчения не пришло. Ни прощения, ни примирения. Лишь осознание: границы между ним и ими были тоньше, чем он хотел верить. Он был не только тем, кто убивал. Он был и тем, кого убивали. И тем, кто потерял. И тем, кто боялся. Он стоял в центре огромного гулкого пространства, где все лица разные, но корень – один.

Сущность, носившая мамино лицо, всё это время смотрела на него. В её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Лишь бездонная, хрупкая сосредоточенность исследователя, наблюдающего момент узнавания.

Пейзаж вокруг сдвинулся и размылся. Тайга стала похожа на рисунок, размываемый дождём. Сергей чувствовал, что исчезает – но не в тёплую страну. Скорее в пространство, где он всегда был частью общей массы, просто раньше не знал этого.

На мгновение ему вспомнилось, как он однажды стоял на речке, совсем мальчишкой, и смеялся, когда лёд под ним трещал. Тогда мир казался простым и честным – просто вода, воздух и страх. Всё было впервые.

Шум ветра стих. Шалаш растворился. Лес стал плоским. А потом – ничего.

Тишина была не утешением, а просто фактом. В ней не было света, любви или прощения. Только слияние – чужое и странно родное. И в самой сердцевине тишины он услышал, как щёлкает камертон: рисунок меняется. Он стал частью узора, который существовал до него и будет существовать после.

И где-то в этой огромной многослойной тишине родилось холодное, ясное понимание: он никогда не был один. Но это не делало его жизнь легче. Лишь честнее.

Вторая глава

Она проснулась, и это было не пробуждение. Это был сбой передачи, резкий скачок между двумя кадрами одного и того же бесконечного фильма.

Сначала – ничто. Не тьма, не свет, а отсутствие даже этих категорий. Потом – давление. Как будто всё пространство вселенной сжалось в точку и вонзилось ей в темя. Не «ей». В то, что служило точкой отсчета, якорем сознания в промежутке между перезаписями. В сущность.

Затем – данные. Не память, не образы. Чистые, сырые данные, обрушивающиеся лавиной. Нейронные паттерны. Эмоциональные отпечатки. Мышечная память. Биохимический коктейль страха, боли и тупого удивления. Имя: Марк. Профессия: легионер. Локация: пыльная дорога где-то в Галлии. Причина прекращения функционирования: глубокое проникающее ранение в живот, разорванные внутренности, шок, системный отказ.

Сущность не осознавала этого. Она *становилась* этим.

Последний сенсорный ввод от Марка: горячий песок под щекой. Запах железа и пыли. Резкая, выворачивающая боль, уже отдающаяся пустотой. И над ним – лицо. Загорелое, обветренное, с щетиной и широко раскрытыми карими глазами. Луций. Товарищ. В его взгляде – паника, растерянность, детский ужас перед неизбежным. Губы Луция шевелятся, но Марк уже не слышит слов. Только шум в ушах, нарастающий, как прибой.

Шум.

Это был не физический звук. Это был Архив. Фоновое состояние её бытия. Гул миллионов голосов, миллиардов пережитых мгновений, сжатый в непрерывный, едва различимый белый шум. Он был всегда. Как тишина в абсолютно пустой комнате, которая на самом деле полна звуков собственного тела. Только это было тело, состоящее из всех когда-либо живших.

Смерть Марка не была событием. Это была команда на выполнение.

Нулевая пауза.

Давление в точке сознания достигло пика и вывернулось наизнанку. Процесс перезаписи не требовал её согласия. Он был вшит в саму ткань её существования, как рефлекс. Алгоритм был прост: в момент прекращения функционирования текущего носителя, при наличии в непосредственной близости другого сознающего субъекта, сущность инсталлируется в ту форму, которую этот субъект бессознательно проецирует как наиболее значимую утрату. Не выбор. Механический отклик на эмоциональный запрос.

Луций, глядя на умирающего друга, в панике своей не думал о богах или спасении. Глубинный, животный пласт его психики выхватил из тьмы самый острый, самый незаживший шрам: образ сестры. Ливии. Маленькой Ливии, которая десять лет назад сгорела от лихорадки за три дня, пока он был в лагере новобранцев. Он даже не успел попрощаться.

Запрос был отправлен. Сигнал принят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.