Атлас истребления

Глава I

Май 1816 года выдался на редкость влажным. Воздух над Атлантой, столицей Союза, был густым и тяжелым, будто пропитанным не только испарениями реки, но и неразрешенными противоречиями. В зале, где заседал Парламент, это напряжение ощущалось физически: холодный, отполированный мрамор отражал свет, но не тепло человеческих сердец.

Делегаты пятнадцати Республик, чьи новообретенные свободы теперь находились под угрозой реассимиляции, сидели не как просители, но как обвинители. Они были здесь, чтобы задокументировать свою смерть или свою новую жизнь.

Председатель заседания, сам того не желая, начал его с формального зачитывания депеши от Канцлера, которая, по сути, была последней мольбой о сохранении единства. Канцлер, видимо, уже предчувствуя грядущий хаос, пытался говорить языком братства и общего экономического блага.

«…Ибо сильны мы лишь в единстве, – монотонно читал секретарь, – и всякое разделение на руку лишь тем, кто стремится разорвать плоды нашего общего труда. Мы предлагаем мораторий на введение фискальных мер до полного пересмотра…»

В этот момент делегат от Республики Понтус, человек резкого характера по имени Корнелиус Веллс, поднялся. В его облике не было ни ораторского дара, ни пылкости, свойственной молодым республиканцам. Он был медлителен, как прилив, но так же неумолим.

– Мораторий? – Веллс произнес это слово с такой интонацией, будто оно было оскорблением. – Мы уже оплатили мораторий кровью в Порт-Северине! Вы помните, как три года назад, когда наш народ выступил против цензуры, вы приказали Двенадцатой дивизии “восстановить порядок”? Порядок, который заключался в том, что женщины и дети, вышедшие на площадь, были обращены в фарш артиллерийскими залпами! Вы отдали приказ, чтобы мы не смели критиковать ваши финансовые договоры. Вы дали нам свободу от королей, чтобы заменить их на невидимых, но более жадных банкиров!

Зал вздрогнул. Упоминание Порт-Северина было запрещено официальной прессой Союза. Это было коллективно, замалчиваемое преступление.

– Мы не просим о пересмотре, – продолжил Веллс, его голос стал тише, но резонировал сильнее. – Мы объявляем о выходе. Мы формируем Коллективный Договор по Обороне (КДпО). Ибо если нас будут душить, мы будем драться за свою жизнь.

Другие делегаты, многие из которых до этого момента колебались, теперь встали. Не было долгих речей; было лишь молчаливое, коллективное принятие неизбежного.

Когда стало ясно, что сессия превратилась в акт государственного самоубийства, слово взял военный. Генерал-Фельдмаршал Иезекииль Стоун, человек с лицом, высеченным из гранита, которого прислали как “наблюдателя” от лояльных сил, но который внезапно стал судьей ситуации.

– Политика мертва. Теперь говорит сталь, – его голос был лишен эмоций, он говорил как человек, зачитывающий прогноз погоды. – Нам нужен командующий. Не тот, кто умеет красиво говорить о налогах, а тот, кто умеет создавать порядок. Я предлагаю Генерала Маркуса Бранна. Он умеет воевать против тех, кто знает наши старые уловки.

Генерал Бранн, бывший в зале как представитель старой военной доктрины, принял это бремя с суровым достоинством. Он не был политиком, он был воплощением той жесткости, которую Союз разучился ценить.

– Я принимаю командование. Наша война будет короткой, если мы будем действовать быстро, – заявил Бранн. – Враг думает, что может играть с нами в шашки. Мы покажем ему, что это игра в кости, и мы бросим их первыми.

В этот момент было официально провозглашено создание КДпО. Война началась не с боя, а с чистой, холодной юридической процедуры, оформленной в зале, где всего неделю назад обсуждались цены на хлопок.

Пока Генерал Бранн планировал, как превратить политический разрыв в военное преимущество, в столице Союза царило благодушное неведение, перемешанное с крайней степенью личной корысти. Город жил, дышал и размножался ложью.

Здесь, в центре старого мира, еще сохранялась видимость порядка, навязанного богатством. Высокие, украшенные лепниной дома хранили тайны сделок, заключенных на обеденных столах, где друзья клялись в вечной верности, зная, что готовы предать друг друга за процентный пункт.

Именно в этой среде процветал Томас Харпер. Он не был ни гением, ни злодеем в привычном смысле слова. Он был продуктом избытка: избытка денег, избытка свободного времени и абсолютной нехватки смысла. Он верил, что мир – это большая бухгалтерская книга, и его задача – сделать так, чтобы дебет всегда превышал кредит, независимо от законности методов.

Его текущий проект, афера с недвижимостью на границах спорных территорий, был вершиной его цинизма. Он скупал земли за гроши у разорившихся мелких фермеров, обещая им защиту и дивиденды от грядущей “стабилизации” под эгидой Союза. На самом деле, он просто ждал, пока Союз признает эти земли своими, чтобы перепродать их спекулянтам по десятикратной цене.

В тот майский день, сидя в своем кабинете, отделанном красным деревом, Харпер наслаждался ощущением полной неуязвимости. Слухи о сепаратизме он отметал как пустые крики “старых консерваторов”, неспособных принять прогресс.

– Война? – он рассмеялся в трубку своему брокеру. – Война – это для бедняков, для тех, кто не имеет достаточно денег, чтобы убедить других воевать за тебя. Я – выше этого. Мое поле битвы – это не грязь, а закон, где я всегда могу найти выход, который не виден слепым.

Он открыл бутылку выдержанного вина, купленного за астрономическую сумму, и сделал большой глоток, наслаждаясь вкусом своего превосходства. Он верил, что его афера окупится к осени. Он ждал этого момента, чтобы выйти на новую ступень, где он уже не просто приумножает капитал, но и покупает влияние. Мир был для него роскошной игрой, и он был уверен, что у него всегда есть запасной выход.

В это время, на другой стороне города, в старом районе, где каменные стены помнили еще времена королей, находился Отец Хоторн. Его собор Святого Иеронима был пуст. Звуки города, вместо того чтобы призывать к молитве, теперь были звуками скорого разрушения.

Хоторн не проповедовал. Он работал. Длинные, сильные руки, которые когда-то держали священные сосуды, теперь держали молоток и тяжелые дубовые доски. Он заколачивал главные врата.

Он работал медленно, методично, с той же фанатичной концентрацией, которую вкладывают в строительство гробницы. Когда мимо проходили редкие зеваки, шепча о том, что священник сошел с ума, он лишь опускал взгляд.

– Отец, зачем? – спросил один из старых прихожан, который когда-то жертвовал на реставрацию алтаря, а теперь, судя по его поспешному виду, искал способ скрыть свое золото от грядущих налогов. – Мы же нуждаемся в Божьем слове сейчас, как никогда!

Хоторн прибил очередную доску с такой силой, что та впилась в раму. – Слово? Вы пришли сюда просить о слове, когда сами стали источником скверны? Вы просите Бога о милости, пока ваши соседи скупают продовольствие по завышенным ценам, чтобы выжить на войне, которую вы же и спровоцировали своей жадностью! Этот дом – для смиренных. А вы стали слишком горды, чтобы смириться.

Он перестал смотреть на прихожанина. – Я закрываю врата. Ибо пока вы ищете выгоды в чужом страдании, пока вы готовы продать честь за процент, здесь нет места для Господа. Здесь нужен только звук металла, которыму вы будете молиться.

Эти два образа – сияющий, самодовольный Томас Харпер, пьющий свое вино и ждущий дивидендов, и Хоторн, заколачивающий свой храм в ожидании крови – были двумя сторонами одной медали. Мир был готов к войне, потому что он уже давно торговал ею.

Июнь наступил, и вместе с ним наступила не только жара, но и лихорадка слухов. Сообщение о сецессии Республик стало достоянием общественности, но в столице Союза его восприняли как досадную задержку в делах, а не как начало кровопролития. Элита предпочитала верить, что это временный кризис, который “урегулируют” парой показательных арестов и финансовым давлением.

Однако, в кабинетах Верховного Совета, где заседали монархисты и консерваторы, паника была реальна. Канцлер, уже подписавший тайный приказ о Полной Военной Мобилизации, знал, что если Бранн и его КДпО получат преимущество в один месяц, удержать столицу будет невозможно.

Он созвал лояльных ему генералов, его голос дрожал не от страха, но от ярости, что его тщательно выстроенная система контроля дала трещину.

– Мы говорим им о примирении, – шипел Канцлер, указывая на свежеотпечатанные прокламации, – но мы готовимся к резне. Это необходимо! Их сепаратизм – это заразная болезнь. Если дать им укрепиться, наш долговой рынок рухнет. Начальник Генерального Штаба, доложите о готовности Дивизий.

Начальник Штаба, сухощавый человек, которого Харпер когда-то успешно шантажировал за мелкую нечестность с налогами, доложил с идеальной выправкой: – Директива о мобилизации исполняется. Однако, сэр, сбор призывников идет медленно. Гражданское население напугано и деморализовано. Многие считают, что это не их война.

– Их война! – отрезал Канцлер. – Это война за их собственность! Если эти мятежники захватят контроль над речными путями, их активы обесценятся до нуля! Заставьте их понять, что их золотые слитки станут тяжелее их голов, если они не встанут под наши знамена! Ускорить рассылку повесток! Никаких поблажек для торговцев и юристов!

Повестки, таким образом, не были актом торжественного призыва, а стали инструментом финансового принуждения. Они были инструментом, который вырывал людей из их безопасных пузырей.

Томас Харпер получил свою повестку не через вежливого офицера, а через крик мальчика-посыльного, который едва не уронил папку в грязь. Харпер в этот момент пытался спасти последнюю партию ценных облигаций, которые он не успел продать.

Он развернул официальный пергамент. Шрифт был жестким, чернила – густыми. Там не было обращения, только приказ и перечисление его “обязательств перед государством”. Пятнадцатая Дивизия.

Внезапно вся его тщательно выстроенная реальность рухнула. Это было не оскорбление, это было физическое вторжение в его комфорт. Он почувствовал не страх смерти, а унижение: он, Харпер, тот, кто всегда стоял выше необходимости, теперь должен был подчиняться. Его афера провалилась; он не успел продать, и теперь его активы замораживались под предлогом военного времени.

– Нет, – прошептал он, сжимая бумагу до комочка. – Я не могу. Я не солдат. Я – стратег!

Но закон Союза, даже в момент его распада, был неумолим к тем, кто не мог позволить себе быть выше него.

В казармах, где царил хаос рекрутского набора, Алистер Вэнс принимал известия о назначении с ледяным спокойствием. Он уже ждал этого, он хотел этого. Если война – это единственная логичная реакция мира на накопившийся абсурд, то лучше быть тем, кто управляет этим абсурдом, нежели тем, кого он раздавит.

Он не думал о младшем брате, который еще не был призван. Он думал о логистике. О снарядах. О том, как перевести эту толпу испуганных или, что хуже, слишком рьяных граждан в подобие машины.

– Их не надо вдохновлять, – говорил он своему помощнику, проверяя запасы пороха. – Их надо убедить, что смерть за нас лучше, чем смерть от рук своих же. Пропаганда здесь важнее винтовки. Мы продадим им ту же идею, которую продавали Республики, но с более сильным, более убедительным оружием.

Вэнс был готов. Его философия, основанная на полном отказе от иллюзий, позволила ему стать идеальным исполнителем воли расколотого государства. Он был готов к грязной работе, пока его брат, еще не призванный, но уже поглощенный идеями чести, все еще надеялся, что его юридические таланты пригодятся в штабе.

Для Томаса Харпера, который привык манипулировать цифрами, получение официальной повестки стало сродни столкновению с нерушимой природной силой. Это была бумага, которая не поддавалась пересмотру, не имела лазеек и не отменялась взяткой. Его личное царство, выстроенное на песке спекуляций, начало оседать.

Он пытался дозвониться до своих покровителей в Парламенте, но все линии были заняты перенаправлением на военные штабы или молчали из-за спешного бегства. Его афера с землями, которую он планировал монетизировать в сентябре, теперь висела в воздухе – если начнется настоящая война, эти участки превратятся в нейтральную зону, а его инвестиции – в прах.

– Это нечестно! – кричал он в пустоту своего роскошного кабинета. – Я платил все налоги! Я способствовал процветанию!

Но система, которую он так умело эксплуатировал, теперь отвернулась от него с той же холодной эффективностью, с какой он сам когда-то отворачивался от просителей. Война не нуждалась в финансистах; ей нужны были исполнители.

Алистер Вэнс, напротив, находил в этом хаосе странное, успокаивающее чувство соответствия. Он уже давно жил по принципу военного устава, даже будучи в мирное время офицером низшего звена. Получение приказа о мобилизации лишь освободило его от необходимости притворяться частью гражданского общества.

– Мы будем работать с теми, кого дадут, – говорил он своему немногочисленному составу, который уже начал собираться в вербовочном пункте. – Не ждите храбрости. Ждите дисциплины. Храбрость – это привилегия, которую мы не можем себе позволить. Дисциплина – это наша единственная валюта.

Вэнс был готов. Он отбросил все личные привязанности, даже ту тонкую нить тревоги за младшего брата, который еще не получил прямого военного приказа, но чье юридическое образование уже привлекло внимание штабных чиновников. Вэнс знал: в этой войне те, кто умеет писать, будут работать так же усердно, как и те, кто умеет стрелять, но их работа будет еще более грязной.

В вечер перед крайним сроком сборов, Харпер, в отчаянии, вернулся к месту, где видел отца Хоторна. Он чувствовал странную необходимость посмотреть в глаза этому человеку, который, казалось, предвидел его падение.

Собор Святого Иеронима был запечатан. Ворота, массивные и темные, казались не просто закрытыми, а замурованными. Хоторн, к удивлению Харпера, был там же, но теперь он не работал молотком. Он сидел на ступеньках, рядом с ним лежала сломанная икона – вероятно, та, которую он спас из алтаря.

Харпер подошел, его элегантный костюм казался насмешкой среди этого упадка.

– Отец, – начал он, голос его был глух от бессонной ночи. – Я получил приказ. Я должен явиться. Но скажите мне, ради всего святого, что вы делали? Вы заперли дом Божий!

Хоторн поднял взгляд. Его лицо было испачкано пылью и потом, но глаза сияли.

– Я не запер дом, Гражданин Харпер. Я запер иллюзию, которой вы жили. Я закрыл врата от тех, кто придет сюда просить об искуплении за грехи, которые они не собираются прекращать совершать. Вы и ваши товарищи слишком долго жили, убеждая себя, что можно бесконечно получать прибыль от чужого страдания. Это нечестная сделка. И природа, как видите, всегда требует перерасчета.

Он указал на сломанную икону.

– Я не пошел в армию. Я не стал писать приказы. Я буду здесь. Я буду наблюдать. Моя служба теперь – быть свидетелем вашего искупления или вашего окончательного падения. Вы думаете, что война – это просто передел границ. Нет. Это передел душ. Вы идете туда, чтобы научиться ценить воздух, которым дышите, ибо он станет дефицитным.

Харпер опустился рядом с ним. Впервые в жизни он не хотел ни спорить, ни покупать, ни обманывать. Он хотел знать, что будет дальше.

– Ваш друг, молодой Вэнс, он пойдет туда, где нужнее всего – наводить порядок, – устало сказал Хоторн. – Он пойдет туда, где его знания принесут больше пользы для СИСТЕМЫ, которая его породила. Он еще не знает, что система нуждается в убийцах, а не в писцах. Но он скоро узнает.

В этот момент где-то вдалеке раздался протяжный, нестройный гудок поезда – первый состав, увозящий первую волну мобилизованных. Харпер вздрогнул. Завтра он будет в одном из этих вагонов, лицом к лицу с той самой грязью, которую он так старательно пытался избегать.

Последние часы перед рассветом были отмечены не тишиной, а какофонией спешных сборов. Для одних это было бегство, для других – долгожданное начало.

Алистер Вэнс, уже в полевой форме, хотя еще и не получивший полного обмундирования, находился на складе. Он не спал. Его ум работал с предельной эффективностью, словно машина, лишенная необходимости рефлексии. Он пересматривал инвентарные списки, требуя от подчиненных немедленной инвентаризации всего, что можно было использовать как метательное или рубящее орудие.

Для него война была чистым, математическим процессом. Человеческие эмоции – это шум, который нужно отфильтровать.

– Лейтенант, – окликнул его писарь, нервно теребя воротник. – Пришел приказ по вашему брату, младшему. Он не в вашей дивизии. Его переводят в Административный Корпус при штабе Бранна. Его берут как консультанта по контрактам.

Вэнс кивнул. Это было ожидаемо. Младший брат, Дэниел Вэнс, был чист сердцем и верил в силу слова и права. Он верил, что сможет служить своей стране, будучи полезным в тылу, где можно избежать крови.

«Он еще не понимает, – подумал Алистер, перекладывая тяжелый ящик с патронами. – Он думает, что можно управлять войной, не пачкая рук. Он будет там, где самая большая ложь, и ему придется ее цементировать. Я же пойду туда, где ложь быстро умирает под штыками».

Для Дэниела Вэнса, получившего назначение, это было подтверждением его собственной важности. Он был юристом, не солдатом. Его долг – обеспечить законность действий. Он воспринял это как возможность удержать войну в рамках приличий, не допуская тех ужасов, которые творятся на передовой. Он был полон идеализма, свойственного тем, кто никогда не видел, как эти “рамки” рвутся первым же снарядом. Он упаковал свои лучшие перья и кожаные переплеты юридических кодексов, готовясь к службе.

А Томас Харпер был уже в пути. Его последняя ночь прошла в бесплодных попытках продать свое имущество по бросовым ценам, лишь бы получить немного наличности на дорогу. Он сидел в переполненном вагоне, окруженный такими же испуганными, но гораздо более грубыми людьми. Его шелковый шарф и начищенные ботинки казались нелепыми в этом царстве пота и страха.

В купе напротив сидел мужчина, который, похоже, был ветераном – у него не хватало пальцев на левой руке, и он невозмутимо чистил винтовку.

Харпер попытался завести разговор, чтобы отвлечься от тошноты. – Ужасное время, не правда ли? Эти политики совсем сошли с ума.

Ветеран, не поднимая глаз, ответил: – Они не сошли с ума, юноша. Они стали логичными.

– Логичными? Вы о чем? Я потерял все!

– Ты потерял то, что не принадлежало тебе по праву, – ветеран усмехнулся, его взгляд наконец остановился на Харпере. – Ты жил, как будто война – это где-то там далеко. Теперь ты узнал, что война – это не то, что ты выбираешь, а то, что ты платишь. Ты платишь своим временем, своей кожей. Я заплатил пальцами. Ты заплатишь своим страхом.

Эта фраза, полная простоты и неоспоримой правды, ударила Харпера сильнее, чем любая пощечина.

В самый час отбытия, когда поезда тронулись с грохотом, уводя первых новобранцев Союза в неизвестность, Священник Хоторн, все еще сидящий у заколоченного храма, почувствовал нечто похожее на завершение цикла.

Он видел, как уезжают обе категории: циничный исполнитель (Алистер), который принял войну как бизнес; идеалистичный юрист (Дэниел Вэнс), который хотел управлять войной; и паникующий делец (Харпер), которого война просто забрала.

Хоторн закрыл глаза. Он больше не видел лжи в городе. Теперь он видел лишь одну, ужасающую, но простую истину.

– Да начнется очищение, – прошептал он в пустоту, глядя на бронзовые башни, которые теперь казались памятниками над могилой общего благоразумия.

Поезд, который увез Томаса Харпера, прибыл на рассвете. Это был не вокзал, а лишь широкая, глинистая площадка, окруженная частоколом и навесами, – лагерь, получивший циничное название “Циклоп”, из-за своей однобокой направленности на одну лишь войну. Воздух здесь был иным: не тяжелым от влажности Столицы, а резким, пропитанным запахом нечистот, сырой земли и сожженного дерева.

Когда Харпер, пошатываясь, выбрался из вагона, его элегантный, но теперь измятый костюм мгновенно прилип к телу. Перед ним предстал мир, абсолютно лишенный изящества.

Прибывших новобранцев встретил не генерал, а Сержант. Это был человек, чья функция заключалась в том, чтобы стереть личность и заменить ее покорностью. И этот Сержант, массивный и неразговорчивый, не имел ничего общего с тем, кого Харпер представлял себе в армии. Он был мозолистой, грубой силой, лишенной всякого высшего образования, но обладающей абсолютным знанием одной вещи: как заставить человека двигаться.

– Вы! В шеренгу! – рявкнул Сержант, его голос был хриплым от долгого командования. – Ты, в шелковом воротнике! Ты – Серж… нет. Ты – просто Номер 47. Сбрасывай свои тряпки. Ты будешь спать в грязи, как и все мы.

Харпер попытался возразить, напомнить о своем статусе “консультанта”. Но Сержант прервал его, ударив рукоятью карабина по его дорогому сапогу.

– Здесь нет командиров, кроме меня, пока я не назначу другого. Здесь нет юристов. Здесь есть только воля. И твоя воля принадлежит мне. Ты сейчас – это кусок мяса, который мы должны научить резать такие же куски мяса по ту сторону баррикады.

Новобранцев, состоящих из испуганных офисных клерков, перепуганных студентов и таких же, как Харпер, аферистов, погнали к рядам палаток.

В нескольких сотнях метров от этой толпы, в относительно чистом шатре, Алистер Вэнс, получивший повышение до командира батальона, за лояльность и эффективность, объяснял принципы военной иерархии своему новому, разношерстному личному составу. В его речи не было ни пафоса, ни ободрения. Только структура.

– В этой армии, – начал Вэнс, опираясь на карту, – есть три столпа. Первый – Закон. Он будет исполнен тем, кто сидит в тылу и решает, кто достоин жить, а кто – нет. Он контролирует снабжение и приказы. Второй столп – Дисциплина. Это я и мои сержанты. Мы преобразуем хаос в инструмент. Третий столп – Огонь. Это вы. И без первых двух, вы просто толпа, которая умрет на первой же минуте.

Он смотрел на них неприязненно, словно на некачественный товар.

– Ваша задача – забыть, кем вы были. Харпер, ваш прежний статус здесь равен статусу бродяги. Или кто-то еще думает, что его кодекс важнее моего слова. Он ошибается. Здесь нет кодексов, есть только устав. Устав – это жизнь. Если я говорю “шесть действий”, вы делаете шесть действий, не больше, не меньше. Ошибка в одном шаге – это пустая винтовка, а пустая винтовка – это смерть всего подразделения.

Вэнс поднял винтовку, блеснувшую в свете фонаря. Он начал демонстрировать заряжание.

– Раз. Открыть затвор. Два. Выдернуть гильзу (если она есть). Три. Вставить патрон. Четыре. Закрыть затвор. Пять. Прицелиться. Шесть. Огонь. Никакой философии. Шесть. И повторять.

Это было началом долгого, унизительного процесса. Война начиналась не с выстрела, а с многократного, монотонного повторения движений, призванных уничтожить индивидуальное мышление.

Лагерь “Циклоп” был спроектирован для быстрой переработки материала. Палатки, наскоро сколоченные из брезента, казались еще холоднее по ночам, чем днем. Харпер (Номер 47) обнаружил, что его роскошные манеры не спасают от холода и сырости, проникающей сквозь плохо забитые деревянные настилы.

Его соседями по настилу оказались двое: бывший счетовод, который постоянно плакал, и мелкий торговец, который, в отличие от Харпера, инстинктивно понял, что выживание зависит от скорости подчинения.

– Смотри, приятель, – прошипел торговец, который теперь звался Номером 48. – Учись молчать. И самое главное – учись быть медленным, когда тебе приказывают быстро, и быть быстрым, когда тебе приказывают медленно. Это все – театр.

Сержант, которого новобранцы, в кулуарах, прозвали “Тормозом”, ввел их в мир строевой подготовки. Это была не просто ходьба; это было уничтожение личного ритма.

– Правое плечо вперед! – кричал Тормоз. – Вы идете не туда, куда хотите! Вы идете туда, куда ведет наш шаг!

Харпер постоянно сбивался. Его мозг, привыкший к сложным юридическим конструкциям, не мог уловить простую механику: “Левой, левой, левой!” Его ноги, привыкшие скользить по паркету, спотыкались о корни и камни. Он забывал, когда нужно выносить ногу, когда возвращать ее, и его шаг неизменно отставал или забегал вперед.