Миллениум. Конец начала

1 Глава

В слегка запылённой комнате, напоминавшей уютную библиотеку, царил приглушённый свет старинной латунной лампы. Её тёплый ореол выхватывал из полумрака высокие деревянные стеллажи, плотно уставленные книгами – не редкими, но явно старинными, с потёртыми корешками и выцветшими золотыми тиснениями. Воздух был пропитан запахом старой бумаги и деревянного воска, а на подоконнике, припорошённом тонкой пылью, дремлющий в лунном свете кактус отбрасывал причудливую тень.

За массивным письменным столом из тёмного дуба сидела уставшая девушка. Её светлые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, сейчас рассыпались по плечам мягкими волнами, местами выбиваясь из-под заколки, которую она, видимо, сняла в разгар учёбы. На столе царил тихий хаос: раскрытый учебник, исписанные листы с заметками, полупустая чашка остывшего чая с плавающими на поверхности чаинками, несколько ручек и карандашей, разбросанных как попало.

Голова её медленно клонилась, веки тяжелели. Раскрытый учебник уже не помогал – буквы расплывались, смысл ускользал. Мысли о будущем были единственным, что не покидало её. Она будто зашла в тупик лабиринта, и дыхание минотавра уже ощущалось за спиной, но страха не было – нечего было терять.

Бессонная ночь давила на виски свинцовой тяжестью, и она даже не заметила, как учебник захлопнулся, скатившись с её коленей на пол. Глухой стук страниц не вернул её к реальности; сознание оставалось в туманной дремоте. На запястье тихо тикали старинные часы с кожаным ремешком – единственный звук, нарушавший вечернюю тишину.

Иногда, чтобы постичь простые истины, нужно устремиться к чему-то великому. Но, прикоснувшись к ним, не чувствуешь ничего, кроме осознания – собственной беспечности, мимолетной глупости и, возможно, иллюзии безопасности… или свободы.

Шаг за шагом мы проходим километры, но, оглянувшись, видим себя на прежнем месте. Чтобы достичь чего-то, нужен прыжок, а не путь. Счастье – не цель, а само путешествие. И девушка готова была на все, чтобы совершить этот прыжок, стать частью чего-то большего, чем вечное сидение в укромном уголке в попытке укрыться от своры бродячих псов. Читая книгу за книгой, она впитывала теорию, которая, возможно, никогда не пригодится, а может, однажды спасет ей жизнь. Осталось совсем немного – сделать последнее усилие.

Осталось лишь восстановить силы – пара часов сна, и она снова будет в строю. Но судьба-злодейка, словно насмехаясь, всегда является не вовремя. Пронзительная сирена, режущая слух, разрушила хрупкие планы на незапланированный сон. По комнате прокатилась волна магии – воздух сгустился, задрожал, отражая нарастающую угрозу. В сознании пронеслось тревожное, искажённое голосом предупреждение: «Атака!»

Лучия вскочила, с сожалением бросив взгляд на своё тайное пристанище – укромный уголок, где она наконец-то почувствовала хоть каплю покоя. Сумка с заранее приготовленными вещами уже ждала у двери: сборы заняли считанные секунды. Она бросилась к месту сбора, мысленно проклиная тот миг, когда решила задержаться. Была надежда, что атака начнётся позже – хотя бы через час, – но враг не дремлет. Особенно когда ищешь в школе нечто настолько важное, что ради этого не жаль погубить целое поколение магов.

Директриса предусмотрела и этот сценарий – в этом Лучия не сомневалась. Были продуманы все пути отступления, обозначены точки сбора, расписаны роли каждого. Сейчас нужно было добраться до Актового зала – там защита, там безопасно. Возможно. Последнее слово эхом отозвалось в голове, добавляя тревожной неопределённости.

Она бежала по полутёмным коридорам, где некогда звучали смех и разговоры, а теперь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёкими отголосками сирены. В каждом углу мерещились тени, в каждом шорохе слышался шаг преследователя. Лучия не могла назвать ни одного человека, которому бы доверяла безоговорочно. От любого можно было ждать удара в спину – даже от тех, кто казался союзником.

«Бежать, – пронеслось в панике. – Особенно мне!»

Выскочив из убежища, Лучия замерла от неожиданного толчка, сотрясающего землю. Казалось, сама планета взвыла от боли – мощный импульс магической энергии прошёл сквозь почву, заставляя камни дрожать и трескаться. В воздухе повисла густая пыль, поднятая первыми ударами, а вдалеке раздался низкий, утробный гул, будто пробудился древний вулкан.

Магический купол школы пылал радужным сиянием – некогда безупречная сфера теперь напоминала разбитое витражное окно. Кое-где проступали почти пробитые, асимметричные зоны: там радужные переливы тускнели, сменяясь болезненно-багровыми всполохами. Враги нашли слабое место – стык между северным и восточным сегментами защитного поля – и методично добивали его концентрированными ударами. Каждый новый залп заставлял купол пульсировать, как раненое сердце, а землю – вздрагивать в ответ.

Лучия почувствовала, как под подошвами ботинок расползаются трещины. Одна, вторая, третья – словно невидимый художник спешно чертил на каменной кладке хаотичные узоры. Из-под земли доносился глухой рокот, перемежаемый резкими хлопками – это лопались магические жилы, питавшие защитные контуры школы. Воздух наполнился запахом озона и жжёного камня, а в ушах зазвенело от перенасыщения сырой энергией.

От школы скоро ничего не останется – лишь груда обломков и пепла, как и от тех, кто не успеет спастись. Лучия сглотнула ком в горле, пытаясь сосредоточиться. Среди хаоса она разглядела мерцающий магический указатель – бледно-голубой символ, парящий над полом. Он пульсировал в такт ударам, указывая путь к ближайшему укрытию.

Цепляясь за равновесие, она устремилась вперёд, едва успевая уворачиваться от падающих обломков. Взгляд выхватывал фрагменты апокалипсиса: витражи с древними руническими узорами разлетались на тысячи осколков, колонны трещали, теряя форму, а сводчатый потолок покрывался сетью трещин, угрожая обрушиться в любой момент.

Вдруг она заметила других бегущих – студенты неслись из западного крыла, из башни общежития. Их лица были искажены страхом, волосы покрыты пылью, а мантии порваны. Кто-то тащил на себе раненого, кто-то отчаянно звал пропавших друзей. В одном из проёмов мелькнул огненный шар – не то случайный выброс магии, не то целенаправленный удар. Стены вздрогнули, и целая секция карниза рухнула, перекрывая путь.

Земля содрогнулась снова – на этот раз сильнее. Пол под ногами пошёл волнами, как поверхность озера во время шторма. Лучия упала на колено, но тут же вскочила, чувствуя, как в груди бьётся единственное слово: «Бежать».

Добежав до главного здания, Лучия снова бросила взгляд на магический купол. Над школой бушевала незримая битва: радужные переливы то вспыхивали ослепительно-ярким светом, то гасли, уступая место багровым трещинам. На улице стояли преподаватели – их фигуры в длинных мантиях казались незыблемыми столпами. Они держали оборону, защищая школу – свой дом, своё наследие.

Рядом мелькали синие мантии студентов; по развевающимся волосам Лучия узнала нескольких старост. Все они были из знатных семей, с древними родами и могущественными покровителями. Их шансы на выживание были выше – у каждого имелись личные амулеты, фамильные обереги, заранее подготовленные пути отступления. Но сейчас не время думать о других.

У входа в Актовый зал уже собралась толпа, однако царила удивительная организованность: старосты распределяли людей, преподаватели направляли потоки бегущих. Лучия перевела дух и сбавила шаг. Одышка постепенно утихала, а тревога отступала при виде директрисы и преподавателя по артефакторике, которые с сосредоточенными лицами накладывали на двери защитные чары. Их руки двигались в сложных пассах, а воздух вокруг мерцал от напряжённой магии.

Но едва она сделала несколько шагов к дверям, резкий грохот прокатился по зданию. Пол под ногами вздыбился, словно волна в штормовом море. Лучия не успела среагировать – ноги подкосились, и она рухнула на бок, ударившись головой о шершавую каменную стену. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Она почувствовала, как горячая струйка крови потекла по виску, смешавшись с пылью.

Очнулась она от пронзительного скрежета – тяжёлые дубовые двери Актового зала начинали закрываться. Механизм работал медленно, но неумолимо: массивные створки ползли навстречу друг другу, оставляя всё более узкий проём. Потерять шанс на спасение – значит потерять всё.

Собрав последние силы, Лучия приподнялась. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, но она упрямо встала на дрожащие ноги. Одной рукой она прижала к ране на голове край мантии, другой судорожно сжала сумку с драгоценными артефактами. Ноги были ватными, словно налитыми свинцом, но инстинкт самосохранения гнал вперёд.

Она бросилась к двери, каждый шаг отдавался острой болью в голове, но она не смела замедлиться. В последний миг, когда проём сузился до полуметра, Лучия изо всех сил толкнула массивную дверь. Та поддалась с глухим стоном, и девушка буквально влетела в зал, где стоял оглушительный гам: крики, плач, команды преподавателей сливались в единый хаотичный гул.

Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным стуком. Последнее, что она увидела, прежде чем медленно осесть на холодный бежевый мрамор, – преподавателей, завершающих заклятье. Их руки светились магической энергией, а вокруг дверей разрастался мерцающий щит.

Она успела. Это было главное. Ей было плевать, как она выглядит со стороны – окровавленная, запылённая, с растрепавшимися волосами. Она была в безопасности. И всё.

Внезапно шум прекратился. Стало тихо. Очень тихо.

Ещё не отдышавшись, Лучия подняла голову и с ужасом осознала: она стоит посреди пустого коридора. Не в зале. Ни толпы, ни преподавателей, ни защитного щита – только гулкое эхо её собственного дыхания да далёкие отголоски магических ударов, сотрясающих здание.

Это был не просто звук. Это был взрыв, вывернутый наизнанку. Не оглушительный грохот, а оглушительная тишина, что обрушилась следом, – вакуум, вырвавшийся из груди и застывший в горле ледяным комом.

Она не поняла сразу. Не осознала. Сначала было лишь физическое ощущение – будто мир, этот прочный, надежный кокон, вдруг лопнул, как мыльный пузырь. Вместо запаха старой бумаги и воска – едкая пыль и запах влажного камня.

И тогда это пришло. Не мысль, а животный ужас, ударивший в солнечное сплетение, от которого свело диафрагму. Воздух перестал поступать в легкие.

“Как?”

Один-единственный, идиотский, бессмысленный вопрос, зацикленный в пустой голове.

“Как? Как? КАК?”

Она обернулась. Туда, где только что была дверь, толстые стены, обещание защиты. Теперь – грубый, холодный камень. Ни щели, ни замочной скважины. Стена. Просто стена. Ее вытолкнули. Выкинули. Вышвырнули, как ненужную вещь.

Паника накатила не волной, а ледяным приливом, поднимаясь от онемевших пальцев ног, сковывая живот, сжимая горло стальным обручем. Сердце не билось – оно трепетало, как пойманная птица, беспомощно и часто, отдаваясь оглушительной дробью в висках. В ушах зазвенело, заглушая все остальные звуки.

Руки сами потянулись к стене, скребя по шершавой поверхности, не оставляя следов. «Нет. Нет. Нет». Это не было словом. Это был стон, рвущийся изнутри, но так и не сумевший прорваться наружу. Дыхание стало коротким, прерывистым, воздух не доходил до легких, вызывая головокружение.

Внутри все кричало. Привычная реальность, только что такая прочная, рассыпалась в прах. Не осталось ничего. Ни плана, ни надежды. Только этот уродливый, чужой коридор и всесокрушающее, первобытное знание: Я снаружи. Я незащищена. Они найдут.

Взгляд метнулся по сторонам – хаотично, судорожно, не фокусируясь ни на чём конкретном. Глаза выхватывали лишь обрывки теней в полумраке коридора, и каждый из этих обрывков уже казался угрожающим, готовым обернуться новой напастью. Мозг, перегруженный страхом, рисовал чудовищные силуэты там, где их не было.

Каждый мускул был напряжён до дрожи – тело находилось в состоянии боевой готовности, готовое сорваться в бег в любой миг. Но ноги словно приросли к мраморному полу, прикованные ужасом, который парализовал волю, превратил мышцы в вату. Это была не просто паника – это было падение в бездну. Мгновенное, безвозвратное низвержение из мира порядка, логики и предсказуемости в абсолютный, беззвучный хаос.

И единственным звуком в этой бездне был безумный стук собственного сердца – громкий, оглушительный, будто молот, бьющий прямо в ушах. Он отсчитывал последние секунды безопасности, превращая время в череду тяжёлых ударов: тук-тук-тук…

Паника вновь сжала горло ледяными пальцами. Слёзы, горячие и горькие, застилали глаза, размывая очертания коридора. Сквозь пульсирующую головную боль, режущую висок там, куда пришёлся удар, внутреннее чутьё кричало не об опасности – о чём-то другом. О чём-то, что не сходилось.

Глубоко вдохнув – насколько позволяла сдавленная грудная клетка – Лучия попыталась сосредоточиться. Медленно, мучительно, собирая мысли по крупицам.

Коридор был пуст. Абсолютно пуст. Ни следов недавнего землетрясения, ни пыли, поднятой обвалами, ни обломков штукатурки на полу. Мраморные плиты – безупречно чистые, отполированные до зеркального блеска – отражали дрожащий свет редких магических светильников. Всё выглядело так, словно никакой атаки не было. Словно она только что не бежала сквозь хаос, не пробивалась в Актовый зал, не влетала в спасительные двери…

Холод мрамора просачивался сквозь тонкую ткань школьной формы, ледяными иглами впиваясь в кожу. Лучия сидела на полу, вцепившись пальцами в швы между плитами – так крепко, что ногти побелели. Будто эти швы были последней нитью, удерживающей её в реальности, не дающей уплыть в пучину безумия.

Внутри всё было огнём и хаосом. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание; короткие, хриплые вздохи разрывали грудь, будто она пробежала не один коридор, а десятки миль. В висках стучало – не просто боль, а ритм, примитивный и неумолчный: «опасностьопасностьопасность». Он заглушал все мысли, оставляя лишь инстинктивное желание бежать, прятаться, спасаться.

Она только что бежала. От кого – не помнила. Не могла вспомнить ни лица, ни звуков, ни причин. Помнила лишь всепоглощающий ужас, гнавший её вперёд, и глухой удар, после которого мир перевернулся, потемнел, а затем – вот она, сидит здесь, в пустом коридоре, одна.

А снаружи… было солнце.

Яркий, почти издевательски ясный свет лился сквозь высокие арочные окна, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Ни грохота, ни вибраций, ни багровых всполохов над куполом. Только тишина. Только солнце. Только безукоризненно чистый коридор, в котором не было места ни страху, ни бешеной гонке, ни удару о стену.

И от этой тишины, от этого света становилось ещё страшнее. Потому что реальность, которая только что казалась такой осязаемой – с её магией, атакой, спасительным залом, – рассыпалась в прах. А то, что осталось… было хуже любого врага.

Это было одиночество. И непонимание. И вопрос, ледяной и острый, как осколок стекла: «Где я?»

Солнце падало из высокого арочного окна, широким, золотым лучом, в котором медленно кружились пылинки, словно танцуя. Луч ложился на полированный камень перед ней, создавая ослепительное, теплое пятно. Он ласкал стену, заставляя старую древесину панелей светиться медом. За окном безмятежно синело небо, и ветерок лениво шевелил листья плюща.

Этот разрыв между внутренней бурей и внешней идиллией был невыносим.

Он не успокаивал, а оглушал своим диссонансом.

“Как может солнце быть таким ласковым, когда мир рушится?” – металась в панике ее перегретая мысль.

Это спокойствие казалось зловещей маской, обманом, тонкой пленкой, натянутой над бездной. Ее тело, все еще сжатое в комок от ужаса, отчаянно сигнализировало: беги, прячься, опасность близко! Но картина перед глазами настойчиво шептала: тишина, покой, безопасность.

И самое страшное заключалось в этом принудительном умиротворении.

Холод пола под ней был реальным. Солнечное тепло на ее босых ногах – реальным. Безмятежный пейзаж за окном – реальным. Но ее нутро, каждый нерв, выкрикивали, что это – ловушка. Что этот покой – лишь передышка, затишье перед самой бурей.

И она застыла, разорванная надвое: сжавшимися от паники мышцами и теплым солнечным лучом на щеке; пересохшим горлом и тихим уютом пустого, залитого светом коридора. Она была айсбергом паники, плывущим в океане ложного спокойствия, и от этого одиночество становилось абсолютным.

Отчаяние отступило не сразу – оно медленно растворялось в тишине, как чернильная капля в воде, расплываясь по краям, теряя плотность, пока не осталось лишь лёгкое тёмное послевкусие где-то в глубине сознания. Сознание, ещё недавно зажатое в тисках паники, начало по крупицам собирать доказательства, словно археолог, разбирающий руины.

Не было воя сирен – ни пронзительного, режущего слух сигнала, ни низкого, вибрирующего гула, от которого дрожали стёкла. Не плясали в воздухе багровые руны тревоги, не вспыхивали предупреждающие символы на стенах. Не отдавалась в костях вибрация защитного купола – та самая, что пронизывала всё здание во время атаки, заставляя кровь пульсировать в такт магическим разрядам.

Пустота коридора была не угрожающей, а… просто пустотой. Гулкая, безжизненная, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием – короткими, рваными вдохами, которые эхом отдавались в ушах. Лучия прислушалась: ни криков, ни топота бегущих ног, ни отдалённых раскатов магических ударов. Только тишина – плотная, осязаемая, словно бархатный занавес, опустившийся на мир.

И тогда понимание накрыло её медленной, тягучей волной.

Атаки нет.

Мир не рухнул. Он не пылал, не трещал по швам, не рассыпался в прах. Он замер – в неестественной, звенящей статичности, будто время остановилось, а реальность застыла в хрупком равновесии.

Последние осколки адреналина, ещё пульсировавшие в жилах, начали остывать, превращаясь в ледяные иглы, пронзающие каждую клетку. Всё встало на свои места с ужасающей, неумолимой ясностью. Ни звуков битвы, ни спасительных магических маячков, ни мерцающих защитных полей. Лишь она одна – сидящая на холодном мраморном полу, с дрожащими руками и сбившимся дыханием. И массивная дверь в актовый зал позади, от которой теперь веяло не знакомым щитом безопасности, не теплом магических печатей, а чем-то чужим, плотным и сковывающим, словно невидимая паутина, опутывающая пространство вокруг.

В этот момент солнечный луч – настойчивый, яркий до неуместности – упал на дубовую панель двери. Он пробился сквозь высокое окно, рассекая полумрак, и выхватил из тени кружащие в воздухе пылинки. Они танцевали в золотистом потоке, словно крошечные звёзды в миниатюрной галактике.

Луч был тёплым. Слишком тёплым.

Лучия подняла взгляд. За окном – чистое, безоблачное небо, ослепительно-голубое, без намёка на предгрозовую хмурость, которая должна была окутывать школу в день атаки. Ни багровых всполохов, ни тёмных туч, ни дрожи воздуха от магических разрядов. Только солнце – яркое, безжалостно-ясное, как насмешка над всем, что она только что пережила.

Это было неправильно.

Как смех на похоронах. Как цветок, распустившийся на могильной плите. Как тишина в эпицентре бури.

Она медленно поднялась, опираясь на стену. Ноги всё ещё дрожали, но уже не от страха – от осознания. Что-то сломалось в механизме реальности. Что-то сдвинулось, и теперь она стояла на стыке двух миров: одного – где шла битва, где рушились стены и звучали крики, и другого – где солнце светит, коридор пуст, а дверь в актовый зал молчит, храня свою тайну.

Лучия протянула руку к дубовой панели. Дерево было холодным. Слишком холодным для солнечного света, касавшегося его поверхности.

И в этот миг она поняла: самое страшное – не атака. Самое страшное – что она не знает, какой из этих миров настоящий.

Осторожно, будто боясь разбить хрупкую иллюзию спокойствия, Лучия ступила на неровный каменный пол. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. Она подошла к высокому арочному окну, и открывшаяся картина вышибла из груди остатки воздуха.

Внешний двор сиял безупречной, почти театральной чистотой. Не было и намека на воронки, выжженную траву, разбросанные обломки. А дальше, за оградой, простирались бескрайние, изумрудные леса, мирно дремавшие под ласковым солнцем. Идиллия. Совершенная, абсолютная и оттого – леденяще жуткая.

И тут мысль, острая и обжигающая, пронзила сознание: тумана не было. Того самого, вечного, плотного магического тумана, что годами скрывал школу от чужих глаз. Он просто испарился.

Защита пала. Окончательно и бесповоротно.

Ирония ситуации сдавила горло ледяной рукой – настолько ощутимой, что Лучия невольно сглотнула, пытаясь избавиться от кома, застрявшего в глотке. Она стояла в пустом коридоре, и контраст между внутренним и внешним миром разрывал сознание на части.

Сердце бешено колотилось, отбивая сумасшедший ритм в груди, в висках, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался гулом в ушах, будто барабанный бой, призывающий к бегству. Инстинкты – древние, безотчётные, выработанные за тысячи поколений выживания – вопили одно-единственное слово: «Беги!» Мышцы были натянуты как струны, готовые в любой момент сорваться в стремительный рывок.

Мысль о потайном ходе, ведущем к общежитиям, вспыхнула в сознании, словно спасательный круг в бушующем море хаоса. Укромный уголок, где можно переждать, перевести дух, собраться с мыслями… Но едва Лучия сделала первый шаг, по школе разлился знакомый, размеренный перезвон.

Обычный звонок.

Будничный, невозмутимый, возвещающий о конце урока. Без тревоги, без искажений, без паники – просто чистый, ясный звон, который она слышала тысячу раз в самой обычной жизни.

В этот миг реальность, и без того трещавшая по швам, разлетелась вдребезги. Ничего не сходилось. Ни единой детали. Абсурд происходящего навалился всей своей тяжестью, пригвоздив её к месту. Лучия застыла, разрываясь между инстинктом бегства и парализующим осознанием: все знакомые правила игры были отменены. Мир переписал свои законы – а она даже не заметила, когда это случилось.

Медленный, тягучий скрип позади заставил её резко обернуться. Массивная дубовая дверь актового зала – та самая, что ещё недавно казалась неприступной гранью между жизнью и смертью, – теперь с почтительным поклоном отступала в стену, словно приглашая войти.

Разум, отказывавшийся верить в реальность происходящего, на мгновение завис в пустоте. Тело среагировало раньше мысли: рывок – и вот она уже прижалась к холодному мраморному постаменту, укрывшись в тени каменного исполина. Его безразличное лицо, высеченное столетия назад, по-прежнему взирало на суету смертных с холодным спокойствием.

Дыхание застыло в груди. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Лучия вжалась в тень, стараясь слиться с ней, стать частью неподвижного убранства коридора. Она затаилась, напряжённо вслушиваясь, ожидая знакомого хора – воплей ужаса, предсмертных стонов, зова о помощи…

Но вместо этого её слуха достиг… смех.

Сначала робкий, одинокий смешок. Потом ещё один. И вот уже целая какофония молодых, звонких голосов слилась в единый ликующий гул. Не крики ужаса – а возгласы облегчения, счастливые возгласы, полные беззаботной радости.

– КОНЕЦ ЭКЗАМЕНАМ! – долетел до неё чей-то восторженный вопль.

Из распахнутых дверей хлынул поток студентов в синих мантиях. Но что-то было не так. Не так!

Цвет был глубже, бархатистее. Покрой – странно архаичным: мантии ниспадали почти до щиколоток, по бортам переливались прихотливые магические кружева, а у ворота вместо привычных галстуков развевались изящные шёлковые ленточки. Этот стиль она видела лишь на пожелтевших фотографиях в учебниках по истории магии – элегантный и давно канувший в Лету.

Разрозненные кусочки пазла – безмятежная погода за окном, незнакомые лица, чужая форма – с тихим щелчком сложились в единую, монолитную картину. Время замерло на долю секунды, а затем в сознании, словно удар набатного колокола, грянуло осознание – ослепительное и ужасающее в своей простоте.

– Место одно… но время другое! – вырвалось у неё сдавленным, пересохшим от ужаса шёпотом.

Ошеломленная, почти не осознавая своих действий, она сделала шаг из-за своего укрытия – и тут же столкнулась с кем-то, ощутив под ладонями жесткую ткань чужой мантии.

Мгновенная ледяная волна страха сковала её с головы до ног. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, она подняла взгляд – и утонула в двух угольках. Высокий парень, возвышавшийся над ней на целую голову, смотрел на неё. Но не глазами – пылающими омутами, двумя расплавленными рубинами, чей пронзительный, гипнотический взгляд буквально впивался в неё, проходя насквозь, лишая воли и возможности пошевелиться. В них не было ни любопытства, ни удивления – лишь холодная, изучающая интенсивность, от которой кровь стыла в жилах.