За что?..

VIA DOLOROSA

«Эта повесть посвящена хорошему человеку

и мудрому наставнику, который показал

как выглядит общечеловеческое в искусстве,

и научил, какой удивительной может быть литература

под определенным ракурсом.

Спасибо вам, Иван Николаевич.

Во многом чернильное сердце этой повести

бьётся именно благодаря вам».

О той деревне говорили редко. Десяток дворов, одинокая кирха, пастбище кое-какое, да скалы, о которые раз за разом бились злые волны. А вокруг... а что вокруг, учёному человеку лучше скажет карта.

Вот кладем палец на великий град Тайген – столицу Империи Ламарской, куда дороги с каждого конца света ведут. После тянем сий палец вниз по Сибилийскому тракту, аккурат во-о-от к этому тридцатому мильному столбу. Дальше уж придется ползти по шляху меж кудрей леса кличного Мрачным, а вот тутачки мимо селения Красного и Песьей Травки чрез равнину и Курганье. Потом идет речушка Вьюнка, которую форсировать можно только на пароме. А за ним снова шлях, на этот раз почтовый, что еще при князе Родомире вытоптан был. Хороший шлях и тянется он на запад до самого-самого конца.

И вот палец наш у Великих Вод. К западу княжества и королевства, к северу океан, а на востоке какой-то картограф нарисовал страшного змия с кровавой чешуей и злыми глазами. Получился зверь изрядно зубастым с длиннющим, завитым в спирали хвостом! А под хвостом этим кусочек земли, не названной ни одним из ныне живущих картографов.

Спросит любопытный человек: «А почему?». И тогда знающий человек ответит: «Потому как не было у этого места имени. Был народ, были дворы, были пастбища и даже рудник, но никак они себя не называли».

Однако нашелся человек, что это изменил. Взявшись из неоткуда, построил в селении храм и зимы спустя среди чужих стал своим. Знали его как Отца Агапия, доброго друга и сурового наставника, справедливого судью и красноречивого проповедника. Детей он учил писать на песке собственные имена, судил завистливых соседей и мирил их добрым словом.

Шли лета, и вокруг нового храма расцвел сад. Пышный, пестрый, он сражался и побеждал морские ветра, гудел пчелиным роем и пьянил запахами, какие и при дворцах не сыщешь. Ходила молва среди своих, что у каждого цветка там было имя, и по каждому отмершему ростку Отец Агапий скорбел как по утраченному человеку.

Шли зимы, и в одну из таких обмолвился Отец Агапий, что надо дать этому месту имя.

– Вифания, – обмолвился отче на одном из уроков с детьми пастухов. – Красивое имя для красивой земли. Сильное имя для сильного народа.

Не прошло и дня, как дети растащили старый сарай на куски, и, заимствуя с каждого своего имени по букве, написали поверх сколоченной таблички одно лишь: «Вифания».

Но наступило снова лето. Снова распустился сад.

ЩЕЛК! Щелк-щелк.

На плотный коврик темьяна падали веточки винограда. Запустил Агапий эту поросль, и поползла та на стену храма вместе с вьюнками некого сорняка. Теперь пришло время срезать посеянное...

– Здравствуйте, отец Агапий! – юношеский голосок. – Наконец-то я вас нашел!

Отец Агапий на секунду нахмурился, ибо голоса не узнал. А чтобы знать голоса всех своих соседей, много ума не надо, когда их не больше двух дюжин.

– Я и не скрывался, дитя, чтобы меня находить. Представься, потому как мне твоего имени не ведомо.

– Меня звать Всеволод. Служитель Святого Альцера! – улыбчиво сказал мальчишка.

И действительно, – подумал Агапий. – Точно альцеранец. Есть у них что-то странное в лице. Особенно у тех, что первый раз отпускают из заключения в монастыре на дело. И радость, и веселье, и... что-то еще, из прошлого, грешное и мрачное, за что в Альцеранский монастырь они и попали. И не ведомо мне, убийца он, вор или насильник. Но грех на нем есть... а кто без греха ходит? Либо блаженный, либо лжец.

– И действительно, про сад ваш не лгали, – шепнул альцеранец, оглядываясь вокруг. – Настоящий Эдем и рай в раю. Удивительное место и удивительный человек... А что это здесь нарисовано?

Всеволод подошел чуть ближе и вынырнул из собственных плеч. Его взгляд устремился на стену, которую так кропотливо избавлял от поросли отец Агапий. Там было что-то нарисовано, но весь рисунок увидеть было сложно, ибо мешали наращения сада, скрывшие за собой некую историю.

– Конкретно здесь, юноша, нарисован город Лимб, – начал отец Агапий. – А точнее его стены и колокольня храма Борисоглебская.

– Красиво. О-о, не смотрите на меня так, отче. Я не пытаюсь дурачить вас иль льстить, – ответил Всеволод, деланно пожимая плечами. – Сам рисую. И пока шел к вам, а идти, нужно сказать, пришлось далеко, мне виделись закаты. Красивые, красные, с розовыми облаками. Захотел я этот закат запечатлеть. Но... никак не решался. Боюсь испортить и эмоцию, и закат. Хочу написать саму суть!

Иной на месте Агапия обязательно бы нахмурился и не поверил ни единому слову альцеранца. Ведь... это альцеранец. Бандит, которого насильно заставили замолить свой грех. Монахов этого цеха и за людей то не принимали. Более того, обычный люд и не знал, что альцеранцы выходят из своих тюрем.

Но они выходили... И делали для церкви то, что не могла сделать инквизиция. Заставляли людей пропадать, выполняли поручения, в которых необходима тайна. Козлы отпущения и цепные псы, которые не достойны ни веры, ни сострадания.

Отец Агапий выдохнул, помолчал и заговорил голосом человека, который решился окунуться в прорубь:

– Принеси лавку, Всеволод. И заходи в храм осторожнее. Есль увидишь, что с кафедры пропало Святое Писание, будь осторожнее вдвойне. Ибо, я предполагаю, тебя завидела моя матушка и ничего доброго в тебе не увидела.

– Не думаю, что убоюсь молитвы и текста святого, – осклабился Всеволод.

– Тебе не текста надо бояться. А того, что книга эта двенадцать фунтов весит и уголки у нее металлом подбиты, – без намека на улыбку ответил отец Агапий. – Тут и бес, и человек будет бояться по голове получить.

– Звучит как-то не очень праведно...

– Добро должно быть с зубами, – пожал плечами Агапий.

Предупреждение на Всеволода подействовало. Он сразу как-то собрался, чем заставил губы Агапия дрогнуть в улыбке.

Вернулся Всеволод быстро. Выглядел он собранно, как готовый к прыжку кот, но мальчишечье любопытство из него не выветрилось, и глаза нет-нет, да прицепятся к изображённому на стене граду.

– Слышал про этот город, – заговорил альцеранец. – Четыре месяца осады. Голодомор... жуткая история. Хотя легенд про нее ходит ого-го. Одна краше другой. Не буду кривить душой, отец Агапий, но знаю я и про то, что вы там были. И что пропали после снятия осады, тоже знаю. Потому и искал, ибо не пристало епископам пропадать средь бела дня.

– Ну да... – хрипло ответил Агапий. – Не пристало.

В руках священника появились ножницы. Он с удовлетворением свалился на скамейку, принесённую альцеранцем, и принялся медленно, методично резать отсохшие и лишние веточки. Каждую он брал указательным и большим пальцем, а затем клал в корзинку, дно которой устилал шелковый плащик.

Всеволод не перебивал, молчал и наблюдал. Его глазам открывалась следующая часть рисунка: человек в плаще, идущий по колено в снегу. Лица не видно из-за капюшона. Только лёгкий жёлтый штрих прямо над головой среди россыпи чёрных точек.

– Там. При поленнице, – Агапий махнул рукой в сторону чурок, сложенных под крышей храма. – Достань колун с пня, подтащи ближе и тоже сядь.

Всеволод сделал как просил священник. Краем глаза заметил выглянувшую из дверей матушку и напрягся. Она действительно ждала его вооружившись святым писанием.

– Всеволод, – голос Агапия звучавший и серьёзно и важно, нес в себе угрозу, причину которой альцеранец распознал не сразу.

Отец Агапий смотрел на него из-под кустистых бровей и протягивал открытую ладонь. Крепкую ладонь, нужно сказать. Но она была абсолютно белой: сплошной шрам, стёрший все линии судьбы, покрывший плоть рытвинами и грязными рубцами.

Парень сразу как-то сник и покраснел. Потом отвел взгляд и положил в руку Агапия свинцовый кастет, который до селе сжимал в кармане.

– Так-то лучше, – Агапий взвесил оружие на руке и положил вместе с другим мусором в корзину. – Марфа, будь мила, сделай мне и моему другу чаю на хвойной лапке.

Матушка прищурилась, но кивком согласилась выполнить поручение.

– Отец Агапий...

– Да?

– Мне было поручено найти вас.

– Так.

– И узнать, что на самом деле случилось в Лимбе.

– Свидетелей было полно. И многие из них более чем достойные люди. Да и, коли мне память не изменяет, был в том городе миссионер-альцеранец, такой же, как и ты.

– Знаю. Сиэлем звать. Но в этом и дело, – отвечал ему Всеволод, взяв одну из веточек. Пальцами он принялся расковыривать нераспустившийся бутончик. – Везде, где он был, случались странные вещи, о которых он не говорит или говорит мало.

– Я не расскажу тебе ничего нового, дитя. Но коль тебе не жалко времени и сил... помоги мне с садом. Выпей чаю. Отдохни с дороги и послушай, что уже слышал.

Щелк! Щелк!

–...А потом отправишься в обратный путь. Туда, откуда пришел, и скажешь тем, кто тебя послал, что не епископ я больше. И искать меня не надо. Ибо выбрал я иной путь.

– АЙ!

Всеволод тут же прижался губами к пальцу, зло зыркая на веточку алой розы. Куст пополз вверх по храму, смешавшись с остальной порослью.

– Вот же! – пискнул альцеранец. – И ногу подвернул, и с лошади сегодня чуть не грохнулся... за что мне это, спрашивается?

– За что... – не вопрос. Констатация.

Его взгляд упал на изображённый заснеженный Лимб, на бьющийся в конвульсиях колокол, на мальчишку в холщевом плаще, чье лицо скрыто в тени капюшона...

***

Вдали бил колокол. Морозный воздух разносил удары на добрые десяток миль по округе, ведь округа представляла из себя равнину с заплатками в виде редких валунов и сиротливых пней.

Город, нареченный Лимбом, рос впереди мрачным серым менгиром. В сумерках стены выглядели особенно мрачно, сиротливо, а тусклый свет в оконцах барбаканов и башен выглядел мертвым, словно внутри стояли церковные лампадки. Пейзаж приправлялся серым дымом на горизонте и отблесками костров, развалившихся вдоль военного лагеря под стенами.

Осаждающие успели устроить вокруг Лимба свой маленький военный городок. Еще в сентябре, когда снегов не было и в помине, оградили себя земляным валом, кобылицами и мелкими пикетами. Проездов оставили четыре штуки с каждой стороны света.

Напрашивается вопрос, а зачем? Город-то имперский и стоит на земле империи. Атаки с тыла бояться не приходится, однако граф де Клеман, что правил осадой, уже долго не воевал, а получив возможность поиграть в живых солдатиков, решил сделать все по правилам.

Сделать войну цивилизованной.

Стража на одном из четырёх подходов, а именно на северной части, увидела человека еще на далеких подходах. Сначала этот человек был блёклой точкой, затем мрачной чёрточкой, а после человеческой фигурой на белом фоне.

– Стоять! Чьих будешь?! Зачем пришел?! – сказал стражник Син, кутаясь поглубже в заячий воротник.

Человек остановился. Чуть покачнулся, снимая отороченную мехом перчатку, достал из-за груди нечто, что заставило стражников напрячься и чуть сильнее сжать алебарды.

Но это оказалась бумага с подвязанной на сыромятную нить сургучной печатью кровавого цвета.

– Мое имя Сиэль. Миссионер от духовной консистории. Вот документ, подписанный епископом Конрадом, о необходимости допустить меня в город и не чинить препятствий.

– Сними-ка, миссионерчик, капюшон и шапку, коль та есть, – продолжал стражник Син. – И передай энту бумагу, стало быть, мне. Чтоб я ее как следует проверил. Потому как именно я, стало быть, Син, решаю, можно пущать тебя внутрь ти нет.

Под капюшоном миссионера оказалось миловидное лицо херувимчика. Если отвести взгляд, может показаться, что оно слегка истончает ангельский свет. Но Син мужской красоты не признавал и более того ею гнушался, ибо мужик бабе подобен быть не должен.

Настроение у Сина упало, и бумагу он буквально выдернул из рук миссионера. Повертел и так, и сяк, а потом снова так и этак. Наконец нашел нужную сторону, чтобы буквы правильно стояли.

– Во! И правда. Енпископом... э-э, Каларадом подписано. Все-как сказал. Угу. Но, миссионерчик, я за такие дела не отвечаю. Стало быть, человек маленький и свою работу знаю. И по своей работе, стало быть, должен отвести тебя к графу нашему, воеводе славному, что Клемана имя носит. И он уж рассудит, можно тебя в город пустить ти нет.

– Был бы очень благодарен, – поклонился Сиэль, а во время поклона обратно накинул на голову капюшон.

На плече поправил авоську, подвешенную на конец длинной палки.

– А что это ты несешь? – обратился второй стражник, имя которого было Дет. – Хош в город мятежникам хавла притащить? А?!

Голос у детины был неприятный. Можно даже сказать паскудный. Впрочем и рожа с тремя подбородками, носом-картошкой и гнилыми зубами, тоже не прельщала хорошими впечатлениями.

– Даже если и так, – голос Сиэля зазвенел сталью.. – Ты человек маленький и делаешь свою работу. Знаешь, что это за работа такая?

– Знаю, падла, знаю! – заревел второй стражник, взявшись за алебарду. – Не пущать сюда всякую задрыпаную шушеру, что мнит себя лучше чем...

– Эй-эй-эй! Дэт! Закрой пасть и шаг назад сделай! – Син вырос между монахом и соратником. – Давай тут не это самое. Хош монаха избить, пожалуйста. Ток тихо и чтоб никто не видел. И господин Сиэль правильно сказал. Твоя работа, Дэт, стоять здесь и спрашивать, есть ли у господ бумага. И коль бумаги нет, иль господин этой бумагой подтирался, показать ему третье пекло. Усек?

– Мг... – хмыкнул Дет. Подбочинился. Сплюнул.

– Так-то. Стой давай и не рыпайся, тупая твоя башка. Сержанту скажу, он яйца твои на кулак намотает и оттянет так, что ходить будешь аки кавалерист на пенсии.

«Угу, ага, мг...» звучало со стороны Дэта, который уже прятал глаза в сапогах. «За что ток наехал...» – совсем тихо.

Сиэля повели вглубь лагеря. Син двигался быстрым строевым шагом, каким обычно двигается солдат, побывавший ни в одном марше. Под ногами снег был по большей части притоптан и заезжен, превращался в чёрно-белую слякоть, на которой можно легко поскользнуться.

Около костров и утепленных шатров рубились в карты. Кое-где даже звучал смех. Полевая кухня расположилась чуть дальше и глубже, причём охранялась в два раза серьёзнее, чем прочие объекты. Похоже со стен уже спускались люди, чтобы добыть еды, не смотря на то, что им преграждали дороги мантелеты и рампы, патрули и стрелки на дозорных пунктах.

Голодный и не на такое пойдет...

Сапёрные отряды отдыхали. Земля уже поледенела настолько, что работать было невозможно. Разве что кирками, но и это было бесполезно. Подкопы были прорыты со всех сторон, и с каждой стороны обнаруживалось, что стены Лимба уходят настолько глубоко в землю, что не подкопаешься. Да и вверх они тянутся на дюжину человеческих ростов.

– Твою сцука мать! – крик от одного из костров.

– Ха! Вот с тебя, засранец, и еще одна марка причитается! Нельзя тебе карты в руки давать, ох нельзя... Уже который раз проигрываешься?

– Закрой хайло! Век бы тебя не видеть!.. Вот за что мне это, а?

– За то, что придурок, Влас! Только за это!

Игроки обратили внимание на Сина и Сиэля. Кивнули первому, а второго проводили недобрыми взглядами. Солдаты уже привыкли к распорядку внутри лагеря, а потому новые декорации привлекали особенно много внимания.

Шатры здесь утеплялись шкурами, но, пройдя мимо одного из таких, Сиэль понял, почему солдаты предпочитают мерзнуть на улице. Запах пота, жира, химии и мочи... этот набор въедался в кожу и заставлял дышать ртом. Но даже в этом случае запах смешивался со слюной и оседал на языке тем, что Сиэль брезговал бы сглотнуть.

Послышалась толкотня. Тихие всхлипы, женский плач. Звучало все это из палатки, где горела буржуйка. Там же, судя по теням, было несколько человек. Син видимо тоже услышал звуки и, будучи в лагере не первый день, принялся рассказывать на повышенных тонах о солдатской жизни. Делал он это преувеличенно весело и громко.

Сиэль же в свою очередь преувеличенно молчаливо слушал. И думал. Ведь он тоже человек маленький. И его задача маленькая. А война... она всегда такая. Грязная, зловонная и жестокая. В ней нет места свету, людям и человечности, ведь большие люди уже назначили правила. Они уже рассказали как праивльно убивать врагов, как правильно ликвидировать женщин.

Однако...

– Син, – услышал Сиэль свой голос.

– А? Чего?

– Подержи, – Сиэль протянул стражнику палку с авоськой.

– А...

– И это.

В руки Сина перекочевал теплый плащ.

Сиэль же несколько раз двинул плечами, развел и свел руки. Хмыкнул, в чем-то удостоверившись, и пошел к палатке. Причем сделал это так быстро, что Син сумел догнать миссионера только когда тот уже вошел в палатку.

Пахло мускусом. Выедало глаза и нос. К тому же огонь в буржуйке разогревал эти миазмы до состояния невыносимого, пока не попривыкнешь.

А происходило в палатке следующее: три амбала делали отчаянные попытки вынырнуть из собственных портков, а на нарах лежала девчонка. Совсем маленькая. Она уже не плакала и тихо хныкала, пока чужие руки делали дурные вещи.

Маленький человек в голове Сиэля открыл было рот, чтобы что-то сказать, как второй человек, тот, что был побольше, предпочел словам действие.

Первому Сиэль ударил по почкам. Сильно, так что тот вытянулся и заскулил. Второй, что стоял около лица девочки, получил в висок зажатым в кулаке ключом. Он не простоял больше секунды и рухнул как подкошенный. Третий едва успел отойти от нар и развернуться в сторону противника, когда схватил резвый удар между ног. Почти сразу он упал на колени и получил тычок открытой ладонью по носу, откуда брызнуло красным.

– Дай сюда плащ, – сказал Сиэль, когда последний из солдат оказался на полу и стонал от боли.

– Нда... интересный ты святоша, парень, – запоздало ответил Син. – Но... Нахрена? Теперь ее прикончат. А могла живой отсюль выйти, полевой женой иль еще кем. Мужики тут дичают, Сиэль. Им если волю не давать, пойдут соседние деревни грабить.

– Плащ...

До селе оцепеневшая девчонка только сейчас начала плакать. Она пыталась прикрыться рваной одеждой, но получалось плохо. Черные волосы растрепались, у их корней показалась седина. Ей было не больше тринадцати...

– Сиэль! Приказ был. От графа, стало быть, – Син подошел и швырнул в сторону Сиэля плащ и палку. – Всех мятежников на плаху. Видал столбы за мантелетами? Вот. На каждом висит по мятежнику, от мала до велика. И дети, и бабы, всех в расход! И плащ твой ей не поможет.

Ответа не последовало. Сиэль накрыл девочку плащом и сложил пальцы особым образом. Син почувствовал как по его спине поползли крысы с холодными лапками. Увидел золотистый блеск между пальцев монашека, вспышку и странное зарево.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.