Чёрный Мечник

Чёрный Мечник

Глава 1

Ноябрь в этом году выдался гнилой.

Дорога от Москвы до Переславля заняла восемь дней вместо обычных трёх-четырёх, лошади вязли в раскисшей глине по самые бабки, а на ночёвках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников: лихие люди в этих краях перевелись ещё лет сорок назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого. Того, что выло по ночам за оврагами.

К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутьё перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шёл. Ибо другого пути, считай, что и не было — сзади промозглый лес, впереди не самый гостеприимный город. Но город, по крайней мере, обещал имеющему звонкую монету путнику сухую конюшню и вдоволь овса.

— Эй, на воротах! — крикнул возница, правивший телегой рядом.

Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох или истошно орала во всё горло сорока. Сейчас же он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.

— Эй, православные! Отворяй!

Ворота Переславля показались в пелене тумана не сразу — сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые и склизкие, поросшие лишайником. После обнаружились створки, обитые побуревшим железом. Затем смотровая щель, в которой тускло блеснул чей-то настороженный глаз.

— Кто такие? — раздался из-за ворот сиплый и простуженный голос.

— Торговые люди! — врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. — С товаром идём! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!

— Один?

— Двое нас. Я и охранник.

Пауза за воротами затянулась, но засов всё же лязгнул, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.

— Заезжайте, да поживей.

Так они очутились в городе, который встретил их запахом прелой соломы и дыма.

Улица, ведущая от ворот, уходила вниз к реке, но в тумане не было видно ни реки, ни противоположного берега. С некоторым усилием можно было различить только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. На улицах не было видно ни единого огонька, да и собачьего брёха не слышалось.

— Куда теперь? — спросил седок.

Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.

— Так, ты ж сам говорил, к воеводе тебе надобно. А воеводский двор... — он замялся. — В общем… может, заночуешь пока где, а туда завтра с утра отправишься?

— Говори! — в голосе, что раздался из-под капюшона, явственно зазвенели стальные нотки.

— Да говорю я, говорю, — Тишка чуть вжал голову в плечи. — Воеводский двор на том конце у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче, сам видишь, какая...

Тишка недоговорил, поскольку в этот момент из переулка справа донёсся звук.

Сначала показалось, что ветер прошелестел — тихо и неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И не дышит ветер с присвистом и бульканьем, будто у дышащего полный рот каши.

Конь под седоком взвился на дыбы.

— Тпру! — мечник натянул поводья, заставляя животное опуститься и притихнуть.

Рука легла на рукоять меча — сначала на тот, что висел у пояса. Всадник, осознав ошибку, тут же нащупал другой, под плащом. Чёрный клинок, кованный из неведомого металла, отозвался на прикосновение тёплом.

— Господи Иисусе... — прошептал Тишка и дёрнул было телегу назад к воротам, но те уже захлопнулись.

— Стоять, — голос седока прозвучал тихо, но Тишка замер, будто примороженный. — Не дёргайся и глаза не поднимай.

Сначала возница решил, что ему померещилось.

В тумане что-то шевельнулось — неясное, неуклюжее, будто человек, который долго лежал и теперь забыл, как ходить. Нечто сделало шаг, потом другой, и вышло на середину улицы.

Когда-то это и правда был зажиточный человек. Это угадывалось по остаткам добротного кафтана, который бедняку не по карману. Теперь кафтан висел клочьями и прилип к телу, словно мокрая тряпка. Под ним виднелась кожа странного мертвенного цвета, не серая даже, а какая-то выцветшая, как бывает у утопленников.

Лицо... лица почти не осталось: левая сторона провалилась внутрь, ощерив почерневшие зубы и оголив кость челюсти.

Но глаза сохранились, оба. И смотрели они прямо на всадника.

— Мертвяк... — выдохнул Тишка. — Мертвя-я-я...

Он не успел закончить. Существо дёрнулось вперёд с быстротой, неожиданной для разложившейся плоти. Тишка заорал и бросился бежать, но ноги вязли в грязи, и тварь настигла бы его в три прыжка, если бы между ними не встал конь.

Конь, хороший конь, купленный за шесть рублей в Москве, проверенный в переделках, на этот раз не выдержал. Он в панике метнулся вверх, сбросил седока и шарахнулся на три аршина назад, дико ржа. Седок же, Чёрный Мечник, как называли его там, где знали, перекатился, ударившись плечом о мостовую, и на мгновение потерял дыхание. Сплюнув, тихо выругался сквозь зубы и только потом вскочил, выхватывая клинок.

Тварь развернулась к нему.

Вблизи она пахла хуже, чем можно было представить: болотной гнилью, мертвечиной и ещё чем-то кислым и донельзя тошнотворным. Из открытого рта и раны на лице сочилась тёмная жижа.

— Кто же тебя из могилы вынул? — спросил мечник негромко, разглядывая тварь. — Кто надоумил по улицам шастать?

Мертвяк не ответил, а бросился в атаку.

Удар и уход в сторону. Чёрный клинок вошёл в плоть, как горячий нож в податливый воск, легко и почти без сопротивления. Но тварь даже не замедлилась. Она махнула рукой, целя в лицо, и мечнику пришлось уходить в новый перекат, уклоняясь от гнилых пальцев, на которых всё ещё тускло блестели потемневшие перстни.

— Голову руби, — раздалось откуда-то сверху. — Голову, дурень! Их только в голову брать выходит!

Мечник не обратил внимания на непрошеный совет, поскольку и сам давно это знал. Сейчас он просто проверял свою догадку, ведь неспроста этот мертвяк был чрезмерно быстрым для своего прискорбного состояния. Значит, был он поднят не случайно, и умер не от заразы какой: кто-то прицельно постарался человека в эту нежить превратить.

Он подпустил тварь поближе. Когда тот махнул в очередной раз рукой, чудом не зацепив бок, сделал ещё шаг вперёд и коротко рубанул со всей силы, целя в основание шеи. Чёрный клинок хрустнул по позвонкам, как топор в мясницкой лавке.

Голова отлетела с глухим шлепком и покатилась по грязи. Тело дёрнулось в последний раз и осело бесформенной кучей.

И в городе вновь наступила тишина, только капли мелкого дождя начали стучать по крышам.

— А говорили, что перевелись они все, — произнёс мечник, разглядывая обезглавленное тело. — Врали, выходит.

— Не врали, — раздался всё тот же голос сверху.

Мечник поднял голову. Над воротами в дозорной башенке стоял стражник с арбалетом — парень лет двадцати с редкой бородёнкой на перекошенном от страха лице и воспалённым левым глазом, который он постоянно щурил. Стражник попеременно смотрел то на поверженного мертвяка, то на мечника, и истово мелко-мелко крестился.

— Не врут, — повторил он. — Выбили почти. А эти… эти снова по ночам из леса приходить стали. Нечасто, но появляются. Ты как это его с одного удара одолел? Он же вон какой быстрый! Обычно человек ещё оружие только поднимает, а он уже тебя на части рвёт.

Мечник не ответил, лишь ухмыльнулся, не разжимая губ. Он вытер клинок о лохмотья мертвеца, спрятал в ножны, после чего, нимало не брезгуя, обшарил его кафтан и пояс. Ничего не нашёл, отчего неодобрительно покачал головой, и только после этого подошёл к Тишке, который так и сидел в грязи, закрыв голову руками и трясясь.

— Вставай, проводишь к воеводе.

Тишка поднял лицо, на нём не было ни кровинки.

— Ты… ты это… ты кто такой? — прошептал он. — Люди так не умеют. Люди супротив их боярские дружины ставят с иконами и попами… А ты один. И меч у тебя вон какой ненашенский, странный…

— Проводишь к воеводе прямо сейчас, — невозмутимо повторил мечник. — Монету за охрану верну, — после чего отправился успокаивать коня, в страхе продолжающего бить копытами возле врат.

Воеводский двор оказался крепостью в крепости: высокий тын да ворота с калиткой, а на крыльце стояли двое служивых людей с бердышами. При приближении незнакомца древки скрестились.

— Кто таков? И чего ночью пожаловал?

— Скажи воеводе, прибыл охотник из Москвы, по его просьбе.

Дружинники переглянулись. Один исчез за дверью. Вернулся быстро, кивнул, не опуская бердыш:

— Оружие оставь.

Мечник усмехнулся, но руки от пояса не отнял. В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой.

— Отними, коли сможешь, — тихо сказал он с угрозой в голосе.

Последовала заминка. Дружинники явно не привыкли к такому тону в свой адрес, но и связываться с человеком, который спокойно разгуливает по ночному городу и требует встречи с воеводой, видимо, не хотели. Они переглянулись, и старший махнул рукой:

— Проходи. Но ежели что...

— Ежели что, я первый пострадаю, — закончил за него мечник и шагнул в сени.

Внутри было тепло, горели лучины, пахло сбитнем и ладаном. Странное сочетание, — отметил про себя мечник, проходя в горницу. Стены в сенях были завешаны коврами, на лавках лежали подушки. На пороге ночной гость остановился.

Воевода сидел за столом перед раскрытой книгой в тяжёлом окладе — мужчина лет сорока, с проседью в тёмной бороде и тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. Глеб Волынский был одет по-домашнему в суконный зипун, но на поясе у него виднелся нож в богатых ножнах, а рука лежала на столе так, чтобы до этого ножа можно было дотянуться в любой момент.

— Охотник, говоришь? — голос у воеводы был низкий и басовитый, похожий на поповский. — Из самой Москвы?

— Из Москвы.

— Как звать?

— А надобно ли тебе моё имя? — Мечник вытянул из-за пазухи массивную тамгу. — Этого обычно достаточно.

Волынский усмехнулся одними уголками губ, вглядываясь в вырезанный на металлической пластине крест:

— Садись. Поснедать желаешь?

— Не хочу, дело говори.

— Дело так дело, — воевода отодвинул книгу, положил руки на стол, сцепил пальцы. — Нужна твоя служба, поскольку в лесах окрестных творится неладное. Люди пропадают, да не простые люди, а охотники бывалые. И дружинники следом за ними. По двое, по трое уходят и не возвращаются. Найди, что там поселилось, да истреби.

— Сколько платишь за работу?

— Пятьдесят рублей. Половину сейчас, вторую половину, когда с ответом вернёшься.

— Пятьдесят рублей? — мечник усмехнулся, глядя на книгу. — Негусто за ваших мертвяков да лешего. Ты бы, воевода, сразу сотню называл, а там уж поторговались бы, но попервой скажи, где у вас книги старые хранят да летописи?

Волынский напрягся, взгляд его стал жёстче, рука дёрнулась к ножу, но остановилась, едва начав движение.

— При чём тут летописи? Тварь эта в лесу сидит. Следовательно, то дело охотничье, по тебе как раз. А коли тебе так старые бумаги сдались, перед дорогой к попам зайди за благословением, да и летописи там поспрашивай, что тебе надобны. Но язык свой бойкий придержи, не то повесят они тебя за него.

— А что, в городе и монастырь имеется?

— Есть, как не быть. Никитский, за рекой, но заклинаю, осторожен будь: игумен у нас суровый. Или мне за тебя слово замолвить?

— Благословение я сам как-нибудь добуду, — мечник встал. — Задаток отложи отдельно, завтра за ним приду.

— Ты куда? — воевода тоже встал, набычился. — Ночь на дворе, а он гулять надумал!

— Успокойся, воевода. Я по ночному городу шататься не стану. Вон, — мечник кивнул в окно, в котором едва виднелся какой-то тёмный сарай. — Там переночую, а поутру в монастырь наведаюсь.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Воевода долго смотрел ему вслед, не двигаясь, потом перевёл взгляд на образа в углу, перекрестился и прошептал:

— Господи, прости и сохрани. Чой-то мне этот охотник не нравится. Чой-то в нём нелюдское есть, пугающее…

В сарае пахло сеном и мышами. Мечник устроился в углу, подстелив под себя плащ, положил рядом чёрный меч и закрыл глаза.

Отрубился он сразу, долго метался в тяжёлом забытье, а под утро ему приснилось, будто стоит он на поляне, и вокруг него горят высокие костры. Ему всего семь зим от роду. Рядом люди в звериных шкурах поют страшно и гортанно, земля под ногами дрожит, и кто-то держит его за плечи крепко, не даёт убежать. А впереди в разрыве земли видно что-то огромное, и оно шевелится, дышит, тянет к нему корни-пальцы.

— Не бойся, — шепчет кто-то сзади. — Ты теперь с нами, ты теперь наш. Навсегда.

Корень обвивает шею, касается затылка, и мир взрывается волной огненной боли.

Мечник открыл глаза, громко выдохнув. Рука машинально потянулась к затылку, где под кожей всегда можно было нащупать бугор, тёмное клеймо, полученное той жуткой ночью. И сейчас эта метка дико горела, да так жглась, что мужчине хотелось содрать кожу с головы.

— Ты здесь, значит, — прошептал он, вглядываясь в темноту сарая. — Чуял, что найду тебя. Чуял.

За стенами начиналось утро, серое и промозглое, и единственным живым звуком в нём был одинокий крик петуха, впрочем, внезапно оборвавшийся.

Глава 2

Никитский монастырь стоял на взгорье за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком. В утреннем тумане его некогда белые стены, золотые маковки церквей и тёмные срубы келий казались одним большим кораблём, плывущим по молочному морю.

Мечник перешёл мост по скользким доскам, отметив про себя, что перила шатаются и держатся ненадёжно. Осмотрелся и остановился перед воротами. Здесь было тихо, даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу обычно уже звонят к заутрене.

Он постучал, но никто не ответил. Тогда он постучал ещё раз, сильнее. И ещё раз, пока в калитке не приоткрылось створка, и оттуда не выглянул молодой послушник с испуганными глазами.

— Чего надобно, путник? — спросил он сиплым шёпотом.

— К игумену я, по делу.

— Игумен занят, приходи завтра.

Калитка начала закрываться. Мечник хладнокровно вбил в щель между створок сапог.

— Я же сказал, что по делу. Прибыл от города да воеводы.

Послушник замялся, глядя то на сапог, то на самого мечника и на чёрную рукоять его меча, торчащую из-за плеча.

— От воеводы? — переспросил он с сомнением. — А чего ж один, да без грамоты?

— Грамота у меня здесь, — мечник постучал себя по груди. — Пусти, парень, не то пожалеешь. Я тут целую вечность ожидать не буду.

Растерянный послушник подумал ещё немного и открыл.

Монастырский двор встретил Мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то гнилостным, и запах этот тянулся с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.

— Скот дохнет? — спросил мечник, кивая в ту сторону.

Послушник перекрестился:

— Третью седмицу уже как. И службу служили, и святой водой кропили, ан всё одно. Монах Агапий говорит — порча, а отец Никанор говорит, что мор, а игумен...

— А игумен что думает?

Послушник осёкся, поняв, что чрезмерно разболтался с чужим человеком, посему насупился и зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.

Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повёл, только кивнул на лавку напротив.

— Садись, странник, давно тебя ждём.

Мечник остался стоять.

— Ждали? Откуда же знали, что приду?

Игумен усмехнулся в бороду:

— У нас тут, мил человек, лес кругом, и вести по лесу быстро бегают. Куда быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю, ноги, поди, за день наездил.

Мечник сел, и лавка под ним противно скрипнула. Игумен помолчал, разглядывая гостя, потом попросил неожиданно:

— Капюшон скинь.

— Чего?

— Шею покажи, говорю, и повернись. Хочу подивиться тому, что у тебя на затылке.

Мечник напрягся, рука сама дёрнулась к клинку.

— Тише! — игумен поднял сухую ладонь. — Я старый, помирать мне уже скоро, а знать мне точно надобно, с кем говорю, так что сними.

Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно повернулся к нему спиной, одновременно открыв шею.

Там чуть ниже затылка темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить сложный рисунок: переплетённые корни, уходящие вглубь кожи. Или то были змеиные тела? В утреннем свете метка казалась чёрной, но по краям отливала багрянцем, будто под ней тлели угли.

Игумен внимательно осмотрел голову гостя, затем перекрестился.

— Я всё увидел, что хотел. Накинь обратно, Кромешник, неровен час простынешь.

Мечник натянул капюшон обратно и сел прямо.

— Откуда знал о том, что ношу на себе?

— Старый я. Очень старый. А мне ещё дед мой, царствие ему небесное, о том сказывал, как в год Великой Плоти, в семь тыщ третьем то бишь, земля под городом разверзлась. И как люди в ту щель падали да не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня да три ночи. А на четвёртый день из леса появился мальчик с меткой на затылке, один-единственный, кто вернулся оттуда. Монахи его вырастили, а потом он ушёл.

— Я не тот мальчик.

— Знаю. Да и среди меченых, что я видел, ты не первый. Тот мальчик уже стал бы стариком, моим ровесником. А ты молод, хоть метка на тебе та же. Род, стало быть, у вас один, одна кровь или проклятие вас связывает, — Игумен вздохнул. — Зачем пришёл-то?

— Летописи ваши посмотреть. Про тот год узнать да про жертвы, что после были.

— Глеб Волынский тебя прислал?

— Сам пришёл. Воевода платит за тварь в лесу. А мне, чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.

Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Сергий у нас летописями ведает. К нему и ступай, в книжной палате за собором его найдёшь. Только… — старик замялся. — Ты это, странник, с ним поаккуратней будь, молю. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти его дух.

Мечник встал.

— Я не порчу, а убиваю. Это разные вещи.

И вышел из корпуса, не прощаясь.

Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью: увы, старые книги всегда так имеют этот запах, сколько их ни проветривай и как ни оберегай.

Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил буквы гусиным пером. Когда дверь скрипнула, он поднял голову.

Мечник увидел молодого ещё монаха, едва ли достигшего лет двадцати, с умными серыми глазами и рыжеватой клочковатой бородкой. Одет он был бедно: подрясник знавал лучшие времена и был заштопан, а на ногах виднелись старые стоптанные сапоги, но руки летописец держал чистыми, и перо лежало в них по-хозяйски уверенно.

— Я от воеводы. Игумен благословил.

— Что знать желаешь, странник?

— Год семь тыщ третий надобен, всё, что у вас про него написано.

Сергий нахмурился:

— А зачем?

— Затем, что в лесу сидит тварь, и тварь эта не простая, а очень-очень старая.

Монах помолчал, потом встал, подошёл к дальнему сундуку и откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжёлые фолианты, после чего извлёк книгу в кожаном переплёте, потемневшем от времени до черноты.

— Вот хроника нашего Никитского монастыря, писаная год за годом разными людьми.

Хранитель раскрыл книгу на середине, провёл пальцем по строкам.

В лето 7003-е от сотворения мира месяца сентября в 15 день бысть знамение страшно в земле нашей. Трясашеся земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие возопиша в ужасе. Наутрия же разверзеся земля близ града у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из неяже дым и смрад исхождаста. И слышаху из пропасти тоя гласы многи, стон и плач, яко от множества людска. И пребысть тако три дни и три нощи.

Закончив читать, монах взглянул в глаза мечника:

— По всей святой Руси происходило подобное, да и в сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.

— Знаю о том, дальше читай, — раздалось из-под капюшона. — Повсюду оно было, да не везде одинаково.

Сергий перевернул лист.

И повеле тогда наместник великого князя Московского Иван Михайлович Заозерский засыпати пропасть ту землею и камением. И делаху то триста человек три седмицы. Егда же засыпаша, поставиша на месте том крест. Но крест той во вторую нощь почерне и покосися. На третию же изчезе вовсе. И от того часа начаша в лесах творитися дела нечистая.

— Кто у вас пропадал? — спросил мечник.

— Охотники, крестьяне, купцы, поодиночке и группами, — Сергий перелистнул страницу. — Вот запись 7028-го года:

Того же лета по сошествии Святаго Духа поидоша в лес по ягодие девять девиц из селца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дни, обретоша токмо платки их, на сучиях раздраны, на платках же тех кровь.

— Дальше!

— А дальше писать некому было, вот записей почти и нету о тех годах. В 7041-м мор пришёл, в 7049-м пожар. Впрочем, последняя запись совсем недавно появилась. Её я сам вносил, — Сергий открыл конец книги.

Месяца октября в 20 день 7055-го лета изыде в лес отец Никодим, старец благочестивый, дабы собрати травы братии ради. И не возвратися.

Мечник помолчал, потом кивнул:

— Спасибо, отче, я пойду.

— Куда?

— В лес, вестимо, откуда старец твой благочестивый не вернулся.

— Один? — Сергий встал, заслоняя дверь. — Не ходи. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело, будто там внизу лежит кто-то огромный и ждёт.

— Я всегда один хожу, привык уже.

— Возьми меня с собой, странник.

Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Судя по серьёзному выражению лица, тот не шутил.

— Зачем ты мне? Отпевать станешь, если меня сожрут?

— Я летописец, — Сергий выпрямился. — Моё дело правду записывать. А правда сейчас там в лесу находится. Игумен меня благословит. То дело богоугодное, записать всё, что увидим. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.

— Не поймут, — мечник покачал головой. — Люди слепые и глухие, они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не схватят.

— Значит, надобно до них достучатся, чтобы поняли.

Они долго смотрели друг на друга. Мечник видел, что монах не отступит. И не оттого, что он храбрец, а потому что верил и верит по-настоящему до самого дна души. Что же до храбрости, то её в летописце было не больше, чем в любом другом человеке, кто не нюхал ещё настоящей битвы.

Такие люди опасны тем, что лезут туда, куда умный не сунется. Иногда даже выживают. Сильно иногда.

Мечник извлёк из сумы тяжёлую серебряную монету и, прокрутив между пальцами, швырнул её в лицо монаху. Тот дёрнулся всем телом, но ни поймать, ни увернуться от неё не сумел, и монета звучно ударила Сергия в лоб.

— Медленный, — хмыкнул Мечник, подобрав монету. — В лесу тебя съедят быстрее, чем ты крестом осенишься. Именно поэтому я иду один, не хочу смотреть на твою агонию, а потом рассказывать игумену, как ты сдох. Обещаю по возвращении без утайки поведать обо всём, что видел. Если сочтёшь нужным, занесёшь мой рассказ в летопись.

Сергий насупился и тихо произнёс:

— Тогда я пойду вслед за тобой, и будь что будет.

— Если сдохнешь, твоя загубленная душа будет не на моей совести, — вновь хмыкнул Мечник. — Дело твоё, но учти, что сборы короткие: еда на три дня, топор, огниво да крест. Впрочем, не рассчитывай, что он поможет, в лесу сейчас другая сила правит.

— Я знаю, — Сергий перекрестился. — Я затем и иду, что надобно мне посмотреть в глаза этой силе и записать для других людей, какова она.

Получив благословение игумена, они вышли из монастыря в полдень. К немалому удивлению Сергия, сначала заглянули в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого, нагруженные поклажей, они устремились к выходу из города.

Туман к этому времени уже развеялся, но небо осталось сизым и низким. За рекой чернели крыши монастыря, а за ними стояла стена леса. Тёмная и неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз до самого окоёма, и даже дальше.

— Давно здесь обосновались? — спросил мечник, замедлив шаг возле врат.

— Ты про монастырь? Почитай, пять веков уже как, а люди здесь испокон веков жили, ещё до Крещения Господнего. На этом месте, говорят, поганое капище было, не то Перуново, не то Велесово, теперь уж и невесть чьё.

— Узнаем, — Мечник поправил за спиной ножны. — Скоро узнаём.

Сергий нёс котомку с припасами и топор, мечник только оружие. До леса добрались быстро, оставив позади город с его проблемами, среди которых мертвяки на улицах были, похоже, не самыми крупными. Лес молчал, но Мечник знал: молчание это очень обманчивое. В лесу всегда кто-то есть, он внимательно смотрит и ждёт, когда ты оступишься.