Пепел

Глава 1

Пролог. День, когда небо стало оранжевым

Часть 1. Утро

7 лет назад

Утро двенадцатого июня Кай запомнил навсегда. Хотя в то утро не случилось ничего особенного – обычное утро обычного мальчика, которому только что исполнилось семь.

– Кай! Завтракать! – голос матери ворвался в комнату, разгоняя остатки сна.

Он сполз с кровати, натянул футболку и побрёл на кухню. Там уже сидел отец – взъерошенный, с планшетом в руках, хмурый.

– Доброе утро, именинник, – отец поднял глаза и улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. – С днём рождения.

– Что случилось? – спросила мать, ставя перед Каем тарелку с оладьями. Она всегда чувствовала настроение отца. – Ты какой-то странный.

– Да читаю тут, – отец отложил планшет. – Пишут про аномальную солнечную активность. Самые сильные вспышки за последние сто лет. Связь барахлит, спутники сбоят…

– Ой, да брось, – мать махнула рукой. – Каждый год что-то пишут. Лучше посмотри на сына. Ему семь, представляешь? Семь лет!

Кай жевал оладью и смотрел в окно. Солнце светило ярко, даже слишком. Но для семилетнего мальчика яркое солнце – это всегда хорошо. Это значит, можно будет пойти гулять, гонять мяч, лазить по деревьям.

Он ещё не знал, что деревьев скоро не останется.

Первые признаки беды появились после обеда.

Сначала отключилось электричество. Потом замолчали телефоны. Отец метался по квартире, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал, но планшет был мёртв, как камень.

Мать включила маленький радиоприёмник на кухне – тот самый, с которым она слушала музыку по утрам. Сначала было только шипение, а потом сквозь помехи пробился голос:

«…экстренное сообщение… солнечная вспышка… всем жителям оставаться в укрытиях…»

Голос захлебнулся помехами и исчез.

– Эрик, – мать подошла к окну и замерла. – Посмотри…

Отец подошёл к ней. Кай забрался на подоконник с другой стороны.

Небо было оранжевым.

Не закатно-красным, не золотистым – именно оранжевым. Грязным, больным, пугающим. По краям этого оранжевого неба поднимались клубы чёрного дыма – сначала тонкие, а потом всё гуще и гуще. Дым застилал горизонт, закрывал солнце, полз в вышину, как огромная туча.

– Пожары, – тихо сказал отец. – Лесные пожары. И не только лесные, судя по всему. Это ветром несёт от города.

А потом воздух загудел. Низко, тяжело, так, что задрожали стёкла.

Кай почувствовал, как в животе появился холодок. Так бывало перед грозой – воздух становился другим, тяжёлым. Он отодвинул тарелку, аппетит пропал.

– Собирайтесь, – голос отца стал чужим. – Живо. Берём только документы, воду и тёплые вещи. Кай, куртку надень!

– Но на улице жарко, – сказал Кай.

– Надень, я сказал! – отец никогда так не кричал, но сейчас в его голосе было что-то, чему нельзя было перечить.

Мать быстро натянула на Кая куртку. Он не понимал зачем, но спорить больше не пытался.

Мать заметалась по комнатам, хватая документы, воду, какие-то вещи. Кай стоял как вкопанный, глядя на оранжевое небо. Ему казалось, что это сон. Страшный, липкий сон.

Кай тихо позвал:

– Мам…

Она обернулась, уже с сумкой в руках.

– А папа правда волнуется?

Мать присела перед ним на корточки. Глаза у неё были испуганные, но она улыбнулась – той самой улыбкой, которой улыбалась, когда он просыпался после кошмаров.

– Всё будет хорошо, малыш. Мы просто поедем к дяде Тому, помнишь дядю Тома? Он живёт за городом, там безопасно. А папа просто перестраховывается.

Дядя Том. Брат отца. Кай помнил его смутно – высокий, молчаливый, от него всегда пахло табаком и кожей. Он был военным, а потом уехал из города и жил один в старом доме. Мама говорила, что он «немного нелюдимый», но сейчас Кай подумал, что это, наверное, даже хорошо.

Тогда Кай не понимал, почему военный дядя – это хорошо. Теперь начинал понимать.

Часть 2. Дорога

Они выехали из города, когда начался ад.

Горели заправки. Огонь там был особенным – он не просто горел, он взрывался. Чёрные клубы дыма взлетали в небо, перемежаясь ярко-оранжевыми вспышками. Горели дома. Языки пламени лизали стены, облизывали их, как голодные звери, вгрызались в окна, выплёвывая стёкла наружу. Деревья вдоль дороги стояли, как огромные факелы – ветки трещали, кора лопалась, и смола кипела, стекая на землю горячими каплями.

Люди бежали по улицам, машины врезались друг в друга, кто-то кричал, кто-то лежал неподвижно. Женщина в ночной рубашке сидела прямо на асфальте и раскачивалась взад-вперёд, глядя в одну точку. Мужчина с разбитым лицом пытался вытащить кого-то из перевёрнутой машины. Воздух стал горячим и едким, дышать было трудно – каждый вдох обжигал лёгкие, пах гарью и чем-то сладковатым, от чего тошнило.

По радио в машине, которое ещё работало, пробивался сквозь помехи искажённый голос:

«…эвакуация невозможна… дороги перекрыты… спасайтесь сами…»

Голос захлебнулся и умолк навсегда.

Мать прижимала Кая к себе на заднем сиденье и закрывала ему глаза рукой. Но он всё равно видел. Сквозь пальцы, сквозь слёзы – видел.

– Эрик, мы успеем? – голос матери дрожал. – Мы успеем?

– Должны, – отец вцепился в руль. – Том вчера звонил, говорил, что у него подвал оборудован, запасы есть. Если доберёмся…

Он не договорил. Дорога впереди была забита брошенными машинами. Отец свернул на проселочную, потом ещё на одну, петлял между полями и перелесками.

Когда город остался далеко позади, а дым стал реже, мать выдохнула и чуть ослабила объятия.

– Кажется, проскочили, – сказала она.

Отец не ответил, только сильнее сжал руль.

И через полчаса они въехали во двор дяди Тома.

Часть 3. У Тома

Дом дяди Тома стоял на краю леса – старый, бревенчатый, с крепкими ставнями и высокой изгородью. Когда машина въехала во двор, дядя уже ждал на крыльце с ружьём наперевес.

– Живые! – он шагнул к машине, помог матери выйти, потом открыл дверцу Каю. – Заходите быстро, в подвал. Там печка, вода, еда. Я пока машину загоню.

Кай никогда не видел дядю Тома таким – взволнованным, резким, но при этом собранным. В подвале пахло сушёными яблоками и сыростью. Горела керосиновая лампа, стояли раскладушки, на полках – банки с консервами.

– Здесь переждём, – сказал дядя Том, спустившись следом. – Дом крепкий, не загорится. А если кто сунется – встречу как надо.

Он похлопал по ружью – коротко, привычно, будто это было не оружие, а продолжение его руки.

Кай смотрел на дядю и замечал детали, которых раньше не видел. Шрам на левой руке – длинный, неровный, от локтя до запястья. Татуировка на предплечье – якорь и какие-то цифры, которые Кай не мог разобрать. Дядя двигался тихо, даже в этом тесном подвале, будто каждое его движение было просчитано заранее.

Впервые за весь день Кай почувствовал себя в безопасности. Стены, крыша, лампа, взрослые рядом. И дядя Том, который знал, что делать.

Он забрался на раскладушку и сам не заметил, как уснул.

Ночь они провели в подвале. Сверху доносился гул – то ли ветер, то ли огонь, то ли всё вместе. Кай спал, прижавшись к матери, и ему снились странные сны.

Утром дядя Том выбрался наверх и вернулся с почерневшим лицом.

– Лес горит, – сказал он глухо. – Город… не знаю, что с городом. Связи нет. Будем сидеть здесь, пока не утихнет.

Он сел на ящик у входа, положил ружьё на колени и замер. Кай заметил, как дядя смотрит на дверь – не отрываясь, будто ждёт, что она в любой момент может открыться. Рука его лежала на ружье, даже когда он пил воду или переговаривался с отцом шёпотом.

– Том всегда такой? – спросил Кай у матери.

– Привычка, – тихо ответила она. – Армия.

Они сидели три дня.

Мать почти не отходила от Кая. Отец с дядей Томом тихо переговаривались в углу, но Кай не слышал о чём. Иногда до него долетали слова: «запасы», «вода», «надолго». Дядя Том при этом не поворачивался к ним спиной – он сидел так, чтобы видеть и дверь, и собеседника одновременно.

На четвёртый день отец сказал:

– Продукты надо пополнить. У нас консервы есть, но воды мало, и медикаментов нет. Я схожу в посёлок, там магазин был, может, что-то уцелело.

Дядя Том покачал головой.

– Опасно. Люди сейчас на всё пойдут.

– А если не пойти – мы тут просто переждём? – отец усмехнулся. – Ты же знаешь, я не люблю сидеть сложа руки.

– Знаю, – Том посмотрел на брата долгим взглядом. – Потому и беспокоюсь.

– Я с тобой, – вызвалась мать.

– Нет, – отец покачал головой. – Останься с Каем.

– Эрик, я не брошу тебя одного, – она подошла к нему, взяла за руку. – Мы вместе. Всегда вместе.

Кай смотрел на них. В свете лампы они казались такими же, как всегда – папа, который всё может, и мама, которая никогда не отступает.

Дядя Том молчал, но Кай заметил, как его рука сильнее сжала ружьё.

– Мы быстро, – мать присела перед Каем. – Ты останешься с дядей Томом, будешь слушаться. Мы скоро вернёмся, принесём вкусного. Хорошо?

Кай кивнул. Ему было страшно, но он не плакал. Он же большой, семь лет.

Отец обнял его на прощание – крепко, как никогда раньше. Мать поцеловала в макушку, задержала ладонь на его щеке.

– Мы скоро, – сказала она.

И они ушли.

Дядя Том закрыл дверь подвала и сел у входа с ружьём.

– Не бойся, малой, – сказал он. – Они вернутся. Твои родители – крепкие люди.

Кай кивнул, но холодок в животе, тот самый, что появился перед грозой, никуда не делся.

Он ждал.

Час. Два. Три.

Дядя Том хмурился всё сильнее, но ничего не говорил. Он сидел неподвижно, сжимая ружьё, и слушал тишину. Кай видел, как его кадык ходит вверх-вниз, когда он сглатывал. Видел, как пальцы то сжимаются, то разжимаются на цевье.

А когда начало темнеть, он встал, проверил ружьё – коротко, привычно, будто делал это тысячу раз – и сказал:

– Сиди здесь. Запрись изнутри и никому не открывай, кроме меня. Я пойду искать.

– Можно с вами? – Кай вскочил.

– Нельзя. Сидеть.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул засов.

Кай остался один.

Он сидел на раскладушке, обхватив колени руками, и смотрел на лампу. Слушал, как завывает ветер наверху. Считал про себя.

Двести тридцать семь. Двести тридцать восемь. Двести тридцать девять…

Он не знал, сколько прошло времени, когда дверь открылась.

На пороге стоял дядя Том. Лицо у него было серое, как пепел за окном. Глаза – пустые. В руках он держал две цепочки – мамину, с кулоном в виде дельфина, и папину, с простым металлическим крестиком.

От него пахло гарью и тем самым сладковатым запахом, который Кай потом будет чувствовать всю жизнь. Запахом смерти.

– Прости, малой, – сказал дядя Том, и голос его сорвался.

Он опустился на колени прямо на пороге, притянул Кая к себе и закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.

Кай чувствовал, как вздрагивают плечи дяди, и внутри разрасталось что-то холодное и тяжёлое. Он не понимал до конца, что случилось, но тело уже знало.

– Там были люди, – глухо сказал дядя Том, не поднимая головы. – Несколько человек. Напали на них. Забрали всё…

– А мама? А папа?

Том молчал долго. Потом поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые – Кай никогда не думал, что взрослые вообще умеют плакать.

– Они не вернутся, малой.

Кай смотрел на него, не понимая. Не вернутся – это как? Ушли и не вернутся? Но они же обещали вернуться. Они всегда возвращались.

– Совсем? – переспросил он.

– Совсем.

Кай смотрел на цепочки. Мамин дельфин. Папин крестик. Они всегда носили их, не снимая. Мама говорила, что дельфин приносит удачу. Папа говорил, что крестик – это память.

И впервые за эту неделю Кай заплакал.

Он плакал долго, уткнувшись в плечо дяди, пока слёзы не кончились совсем. А когда они кончились, внутри осталась только пустота и холод.

Не злость. Не жажда мести. Просто холодная, серая пустота, как то небо за окном.

Кай сидел, прижавшись к дяде, и молчал. Потом, не поднимая головы, спросил:

– Том… а мы не станем такими, как те люди?

Дядя Том притянул его к себе, обнял крепко.

– Не станем, – сказал он твёрдо. – Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось.

Кай молча кивнул в плечо дяди.

Внутри было пусто. Но где-то на самом дне этой пустоты теплилась крошечная мысль: он должен стать сильным. Чтобы однажды, если у него самого будут дети, они не узнали, что такое сидеть в подвале и ждать, когда вернётся дядя с двумя цепочками.

Глава 2

Глава 1. Девять лет спустя

Наши дни

Кай.

Шестнадцать лет. Высокий, худощавый, с тёмными волосами и внимательными серыми глазами, которые видели слишком много для своего возраста. На левой скуле – тонкий шрам, память о первой серьёзной стычке с рейдерами четыре года назад.

Он стоял на краю оврага и смотрел на остатки города вдалеке. Серые силуэты зданий, проваленные крыши, кое-где ещё тлеют пожары – вечные, никогда не затухающие до конца. Они горели не ярко, а вяло, как старые угли – то вспыхивали, то затухали, выдыхая в небо тонкие струйки дыма. Небо такое же, как и девять лет назад – грязно-оранжевое, в пелене пепла, сквозь которую солнце просвечивало мутным красным пятном.

– Кай! – голос дяди Тома донёсся со стороны дома. – Иди завтракать!

Он обернулся. Их убежище – старый дом, перестроенный, укреплённый, окружённый высоким забором из металлолома и бетонных плит. Дядя Том за эти годы постарел сильнее, чем должен был. Седые виски, глубокие морщины, но спина всё так же прямая, взгляд всё такой же острый.

За завтраком – каша из остатков круп, вода и вяленое мясо – дядя Том сказал:

– Запасы кончаются. Вода ещё есть, но фильтры скоро встанут. Надо идти в город, в аптеку на окраине. Там могли сохраниться медикаменты и фильтры в подсобке.

– Я схожу, – Кай отодвинул миску.

– Один не ходи, – дядя нахмурился. – Слышал я, новая банда появилась к югу от города. «Псы» кличут. Злые, говорят, отмороженные.

– Я справлюсь, – Кай посмотрел на дядю в упор. – Ты сам меня учил.

Дядя Том вздохнул, но спорить не стал. Кай вырос. Он был уже почти таким же высоким, как дядя, и стрелял не хуже.

-–

Четыре года назад, когда им пришлось отбиваться от трёх рейдеров, которые наткнулись на их дом, Кай получил этот шрам.

Тот день он помнил странно – кусками, обрывками, как битое стекло.

Рейдеры появились под вечер. Трое. Тощий, лохматый, с дикими глазами. Второй – здоровый, лысый, с монтировкой. Третий – молодой, почти мальчишка, с ножом.

Кай сидел в засаде за поленницей, как учил дядя. Ждал команды. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

– Первого беру на себя, – шепнул Том. – Твоего – крайнего слева. Бей, когда я выстрелю.

Кай кивнул. Руки дрожали. Пистолет в ладонях казался чужим, тяжёлым, неудобным.

Выстрел Тома прозвучал оглушительно.

Кай выскочил из-за поленницы и начал стрелять.

Первый выстрел – в того, лохматого. Попал в шею. Рейдер схватился руками за горло, изо рта хлынула кровь, он захрипел и начал оседать.

Второй выстрел – в мальчишку. Тот бежал на Кая с ножом, лицо перекошено, глаза бешеные. Кай выстрелил ещё раз. И ещё.

Попал в грудь.

Мальчишка споткнулся, выронил нож, упал лицом вниз. Пару раз дёрнулся и затих.

Но третий – здоровый, лысый, с монтировкой – успел замахнуться. Кай увидел летящий в лицо кусок металла в последний момент, отшатнулся, но недостаточно быстро. Монтировка скользнула по скуле, раздирая кожу. Кровь брызнула, заливая глаз.

Кай упал, но тут же выстрелил – уже не целясь, просто на звук. Попал.

Здоровяк рухнул рядом.

Кай лежал на земле, чувствуя, как кровь течёт по лицу, заливает шею, пропитывает воротник. Было горячо и мокро. И очень больно.

Том уже добил второго и подскочил к Каю. Забрал пистолет, который тот всё ещё сжимал в руке, прижал к лицу какую-то тряпку.

– Молодец, – сказал Том. – Быстро и чисто. Пойдём.

– Я… я не вижу, – прошептал Кай.

– Видишь. Просто крови много. Пошли.

Том поднял его и повёл в дом. Кай шёл, спотыкаясь, прижимая тряпку к лицу, и чувствовал, как внутри разрастается та самая пустота.

Той ночью он не спал. Лежал на своей лежанке, с перевязанной щекой, смотрел в потолок и прокручивал в голове картинки: мальчишка с ножом, его перекошенное лицо, как он падает. Лысый с монтировкой, летящей в лицо. Тёмная кровь между пальцев лохматого, хрип, застывшие глаза.

Ни ужаса, ни вины, ни облегчения. Просто пустота.

Утром Том спросил:

– Как ты?

– Нормально, – ответил Кай.

И это была правда. И это было страшнее всего.

-–

– Я пойду с тобой до поворота, – сказал дядя Том, и голос его выдернул Кая из воспоминаний. – Проверю ловушки в лесу. Встречаемся здесь к вечеру.

Кай моргнул, возвращаясь в настоящее. Кивнул.

Они вышли вместе. У калитки дядя остановился и положил руку Каю на плечо – тяжело, твёрдо, как всегда.

– Помни главное, – сказал он. – Мы не такие, как они. Если встретишь кого в беде – помоги, если сможешь. Если встретишь врага – убей быстро, без ненависти. Ненависть застит глаза. Заставляет ошибаться.

– Я помню, – Кай кивнул и зашагал в сторону серого горизонта.

Он шёл и думал о том, что дядя напоминает ему это каждое утро. И каждое утро Кай отвечает «помню». Потому что не знает, как объяснить то, что творится внутри.

Он не хочет мстить. Он даже не знает лиц тех людей, что убили родителей. И если бы они вдруг оказались перед ним, он бы… что? Убил? Может быть. Но не потому, что это они. А потому что они – из тех, кто отнимает у других последнее. Те, кто делает с людьми то, что сделали с его родителями.

За девять лет он видел много таких. Некоторые пытались напасть на их дом – дядя Том встречал их выстрелами. Некоторые попадались в лесу – Кай научился обходить их, прятаться, а если надо – стрелять первым.

И каждый раз, когда он нажимал на спуск, он чувствовал не ненависть. Не злость. А ту самую пустоту внутри. Холодную и серую.

Но когда он помогал другим – а такие случаи тоже были – пустота отступала.

Однажды два года назад он нашёл в лесу девочку лет восьми. Она сидела под деревом, грязная, испуганная, и плакала. Её родители погибли при пожаре, она одна убежала и блуждала три дня.

Кай заметил её не сразу – она сидела тихо, вжавшись в ствол, и если бы не всхлипы, он бы прошёл мимо. Он остановился, прислушался. Потом осторожно двинулся на звук.

Когда он вышел на поляну, девочка подняла голову и замерла. Глаза у неё были огромные, испуганные, в них плескался ужас. Она смотрела на Кая, на его автомат, на шрам, и дрожала.

Кай опустил оружие, присел на корточки в паре метров от неё.

– Я не сделаю тебе плохо, – сказал он тихо. – Как тебя зовут?

Девочка молчала, только смотрела.

– Меня Кай, – добавил он. – А ты?

Она шмыгнула носом и прошептала еле слышно:

– Аня.

– Аня, – повторил Кай. – Красивое имя. Ты одна?

Она кивнула.

– Есть хочешь?

Она кивнула снова, чуть заметно.

Кай достал из рюкзака половину сухаря – последнюю, что у него была – и протянул ей. Аня смотрела на сухарь, на его руку, снова на сухарь. Потом взяла и впилась зубами, как зверёк.

Кай ждал. Когда она доела, спросил:

– Родители?

Аня опустила глаза.

– Их больше нет, – сказала она шёпотом.

Кай кивнул. Он знал это чувство.

– Пойдём со мной. У меня есть дом. Дядя хороший. Мы тебя накормим, обогреем.

Она смотрела недоверчиво, но встала. Кай взял её за руку – худую, холодную, дрожащую – и повёл через лес.

По дороге она молчала. Только один раз спросила:

– А у тебя тоже никого нет?

Кай подумал о Томе.

– Есть, – сказал он. – Дядя.

Аня кивнула и больше не говорила.

Дядя Том встретил их у калитки. Увидел девочку, посмотрел на Кая, ничего не сказал – только кивнул. Забрал её, накормил, уложил спать.

Она прожила у них три недели. Кай учил её собирать хворост, отличать съедобные коренья от ядовитых. Она перестала вздрагивать по ночам. Один раз даже улыбнулась.

Потом пришли люди из поселения на востоке. Забрали её. Сказали, что там будут о ней заботиться.

На прощание Аня обернулась, посмотрела на Кая долгим взглядом и сказала:

– Спасибо.

Кай кивнул.

Она ушла.

В тот вечер Кай впервые за долгое время заснул без снов о подвале и цепочках.

– Помогать, – тихо сказал он сам себе, шагая по пепельной земле. – Надо помогать.

И ещё – найти место. Не просто дом, а место, где он будет нужен. Где эта серая пустота внутри однажды заполнится чем-то другим. Чем-то тёплым.

Глава 3

Утро.

Ему снился Том.

Не тот Том, что лежал на пороге подвала с гранатой в руке, а другой – молодой, с короткой стрижкой, в выцветшей армейской форме. Том из самого начала, из первых дней после Пожара.

– Смотри сюда, малой, – говорил Том, и голос его звучал откуда-то издалека, сквозь толщу лет. – Оружие – это не игрушка. Это продолжение руки. Ты должен чувствовать его, как свою ладонь.

Во сне Кай видел себя семилетним. Маленькие руки сжимали тяжёлый пистолет, пальцы не доставали до спускового крючка. Том терпеливо поправлял хват, снова и снова ставил пальцы в правильное положение.

– Ещё раз. И ещё. Пока не запомнят мышцы.

Картинка сменилась.

Кай бежал по лесу – уже не семилетний, а чуть старше. Лет десять. Том бежал рядом, не отставая, хотя дышал ровно и легко.

– Дыши носом, – приказывал он. – Ритм: два шага – вдох, два – выдох. Не сбивайся.

Кай задыхался, ноги горели, но он бежал. Том не позволял останавливаться.

– Встал в строй – значит, терпи. Тело сильнее, чем ты думаешь. Просто дай ему время понять это.

Картинка снова сменилась.

Отжимания. Бесконечные отжимания во дворе, на траве, на камнях, на снегу. Том сидел на крыльце и считал:

– Сто двадцать один. Сто двадцать два. Руки не сгибай до конца – суставы побережёшь, но жульничать не смей. Сто двадцать три.

Кай падал лицом в грязь, вставал и продолжал.

– Когда мышцы кричат – это нормально. Когда кричат и замолкают – это уже плохо. Значит, порвал. Учись чувствовать грань.

Новый сон.

Том показывал ножи. Их было много – разные размеры, разная форма, разный баланс.

– Этот для метания, – Том взвешивал на ладони короткий тяжёлый клинок. – Центр тяжести смещён. Держи за лезвие, бросай с полуоборота.

Кай кидал снова и снова. Нож втыкался в дерево, падал на землю, летел мимо.

– Не смотри на руку. Смотри на цель. Рука сама найдёт траекторию, если глаз видит цель.

Потом были топоры. Том показывал, как колоть дрова, но Кай понимал: это не только про дрова.

– Топор – это сила. Но сила без точности – ничто. Бей туда, где кость тоньше, где сустав, где шея. Один удар – и врага нет.

Кай рубил дрова, представляя на их месте совсем другое.

Снова смена.

Том учил читать следы. Они стояли на пепельной земле, и Том показывал пальцем:

– Видишь? Здесь прошёл человек. Шаг короткий – значит, осторожничал. Нога ставится на носок – крался. Давность – примерно час, края следа ещё не осыпались.

Кай вглядывался в едва заметные вмятины.

– А здесь двое. Один крупный, второй мелкий. Крупный шёл первым, мелкий за ним, след в след. Прятались.

– Как ты узнал, что прятались?

– Потому что мелкий старался попадать в следы крупного. Заметать следы. Учись видеть то, чего нет.

Новый сон.

Том смотрел на Кая в упор, изучающе.

– Смотри на людей, – говорил он. – Не на то, что они говорят, а на то, что делают. Глаза бегают – врёт. Руки в кулаки сжал – боится или злится. Смотрит в сторону, когда говорит – не уверен в том, что говорит.