Сигнал с Глушки

© Капитан М., 2026

ISBN 978-5-0069-6622-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Тишина перед бурей

Андрей Викторович Корсаков ненавидел тишину.

Казалось бы, за двадцать с лишним лет, прошедших с того дня, как он сдал удостоверение и табельный пистолет, можно было привыкнуть. Привыкнуть к мирному шуму холодильника на прокуренной кухне, к бормотанию телевизора, который работал с утра до ночи просто для фона, к скрипу половиц в пустой квартире. Но нет. Тишина по-прежнему давила на уши, вызывая липкое, нехорошее чувство, которое в его прежней жизни означало только одно – засада.

Сейчас было тихо. Даже слишком.

Корсаков сидел в продавленном кресле перед грудой аппаратуры, занимавшей полкомнаты. Для постороннего глаза это был хаос из металла, стекла и спаянных проводов – настоящая свалка радиолюбителя. Для самого Корсакова это был мир. Мир, в котором он мог управлять хаосом. Настраивая частоты, продираясь сквозь шипение и треск эфира, он чувствовал себя почти как в старые добрые времена, когда нужно было вычленить крупицу истины из вороха дезинформации.

За окном его однокомнатной квартиры на пятом этаже хрущевки медленно угасал северный вечер. Город Кандалакша, в котором он осел после развала всего, что было ему дорого, жил своей неторопливой жизнью. Где-то внизу, во дворе, бабушки уже разошлись по скамейкам, мужики потягивали пиво у гаражей, а дети гоняли мяч, поднимая тучи пыли. Корсаков же был здесь, в своем коконе, нанизанный наушниками на голоса из прошлого.

Он крутил ручку настройки старого лампового приемника «Беларусь-Р», доставшегося ему от какого-то чудака-коллекционера. Диапазон ультракоротких волн. Бесперспективняк. Там уже давно никто не работал, кроме, может быть, военных да диспетчеров. Но военные молчали, а диспетчеры вели скучные переговоры с самолетами, которые Корсакову были глубоко безразличны. Он искал другое. Он всегда искал странное. Сигналы-призраки, отраженные от северного сияния, загадочные цифровые станции, вроде легендарного «УВБ-76», которые бубнили бессмысленные наборы чисел в пустоту. Это была охота. Азарт, которого так не хватало на гражданке.

– Ну, давай, – прошептал он, прикрывая глаза. – Порадуй старика.

В эфире было пусто. Лишь ровный шум, похожий на дыхание огромного зверя.

И вдруг этот шум перекрыл щелчок. Резкий, словно кто-то включил микрофон прямо у него в комнате. Корсаков вздрогнул и открыл глаза. Стрелка индикатора настройки дернулась и замерла на частоте, которую он не выставлял. Частота была пуста, стерта из всех официальных реестров. Она существовала только в его памяти.

Сто сорок четыре мегагерца и восемь десятых.

Частота «Глушки».

Рука сама собой метнулась к регулятору громкости, чтобы прибавить звук, но замерла в миллиметре от ручки. По позвоночнику пробежал ледяной ток. Этого не могло быть. Он сам, своими руками, тридцать лет назад убедился, что «Глушка» превратилась в груду радиоактивного металлолома, вмёрзшую в вечную мерзлоту. Он видел взрыв, он чувствовал спиной его ударную волну. Там не осталось даже камня на камне.

А частота… частота жила. И по ней кто-то передавал сигнал.

Из наушников полился звук. Это не был привычный писк морзянки или монотонный голос диктора. Это был низкий, вибрирующий гул, похожий на работу мощного дизель-генератора, но с каким-то неправильным, «больным» ритмом. Гул то нарастал, то стихал, пульсировал, словно сердце чудовищного механизма. А затем сквозь гул начал прорезаться голос.

Голос звучал приглушенно, как сквозь толщу воды или многолетнего льда. Он был искажён, слоился и трещал, но интонации… эти интонации Корсаков узнал бы из тысячи. Спокойный, чуть насмешливый тенор, которым он сам когда-то успокаивал перепуганных новичков перед заброской в тыл врага.

– …внимание, говорит шестой… – голос в наушниках прозвучал неразборчиво, но Корсаков затаил дыхание. – …объект «Луга» законсервирован… персонал эвакуирован… повторяю… персонал…

Это был он. Его голос. Молодой, звонкий, полный сил. Голос, которым он тридцать лет назад докладывал в центр об успешной ликвидации секретного объекта. Только тогда он докладывал совсем другое.

А потом голос изменился. Стал жестче, холоднее.

– …тому, кто слушает…

Треск усилился, на мгновение перекрывая слова.

– …не верь тому, кто слушает тебя.

Корсаков сорвал наушники с головы, словно они были раскалёнными. В ушах стоял звон, а сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В комнате по-прежнему было тихо, только телевизор на кухне продолжал бубнить про очередные политические дрязги. Но Корсакову казалось, что тишина эта стала другой – тягучей, враждебной, наполненной звериным вниманием.

Он посмотрел на дисплей цифрового приемника, который дублировал частоту. Сто сорок четыре и восемь десятых. Сомнений не было.

– Глушка, – хрипло произнес он вслух. Слово прозвучало как ругательство.

Он встал, прошелся по комнате, стараясь унять дрожь в коленях. Глупость. Техническая накладка. Магнитофонная запись, которую кто-то прокручивает в эфире ради шутки. Радиолюбители – народ с прибабахом, могли и старую кассету найти. Да, скорее всего, так и есть. Кто-то нашел старые архивы, оцифровал и решил подшутить над ветеранами. Таких любителей военной истории пруд пруди.

Но голос звучал сегодняшним числом. Эту дату – тринадцатое августа – он бы ни с чем не спутал. В приёмнике стояла автоматическая синхронизация времени по спутнику. И голос отчётливо произнёс: «Внимание, тринадцатое августа…»

– Бред, – сказал он сам себе, пытаясь успокоиться. – Зациклило что-то. Пойду, проветрюсь.

Он натянул старую камуфляжную куртку, которую носил уже лет пятнадцать, и вышел на лестничную клетку. Запахло сыростью и кошками. Обычный, привычный запах. Он спустился по обшарпанной лестнице вниз, кивнул старушкам, греющимся на лавочке у подъезда, и побрёл в сторону магазина. Надо было купить хлеба и, пожалуй, чего покрепче, чтобы снять это дурацкое наваждение.

Солнце уже почти село, небо на западе полыхало багровым заревом. В этом свете серые пятиэтажки казались декорациями к апокалипсису. Корсаков сунул руки в карманы и ускорил шаг. Ему всё время казалось, что за ним кто-то наблюдает. Он обернулся. Никого. Только пьяный мужик качался у пивного ларька да старуха тащила сумку с картошкой.

«Нервы, Андрей Викторович, – мысленно усмехнулся он. – Совсем расклеился. Одной левой тебя сейчас любой лейтенант уделает».

В магазине было светло и шумно. Работал кондиционер, молоденькие продавщицы пересмеивались за кассой, пахло свежей выпечкой и дешевым стиральным порошком. Корсаков взял буханку бородинского, палку сервелата и бутылку коньяка «Три звездочки». Расплатился и вышел.

На улице уже стемнело. Горели редкие фонари, выхватывая из темноты островки асфальта. До дома оставалось метров триста. Он свернул во дворы, решив срезать путь.

И тут он услышал шаги.

Кто-то шёл за ним, не скрываясь, но стараясь ступать в такт, чтобы звук сливался с его собственной походкой. Старый приём, которому их учили на курсах наружного наблюдения. Корсаков не стал оборачиваться. Он продолжил идти, делая вид, что ничего не замечает, но сам весь превратился в слух. Один. Шаги тяжёлые, мужские. Идёт ровно, уверенно. Профи.

Надо было сворачивать к подъезду, но Корсаков прошел мимо. Он свернул в арку, ведущую в соседний, более тёмный двор. Там стояли старые гаражи-ракушки. Место глухое, но для встречи подходило идеально.

Шаги за спиной ускорились. Тоже свернули в арку.

Корсаков сделал ещё пару шагов и резко, без предупреждения, развернулся, приседая и уходя с линии возможной атаки. Пакет с продуктами полетел на землю, рука сама собой нырнула под куртку, где в поясной кобуре покоилась тяжелая «беретта» – память о лихих девяностых, когда без ствола из дома выходить было себе дороже.

В трёх метрах от него стоял человек. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза. Лица было не разглядеть, но свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь арку, выхватил блеск металла в его руке. Пистолет с глушителем смотрел Корсакову прямо в грудь.

– Стоять, – тихо, но внятно сказал человек.

Корсаков замер. Мышцы спины ныли от напряжения, рука так и осталась под курткой, нащупывая шершавую рукоятку «беретты». Вытащить он бы не успел.

– Ты слушал «Глушку», – это был не вопрос, а утверждение. Голос у незнакомца был сиплый, прокуренный. – Зачем?

– Пшёл ты, – выдохнул Корсаков, лихорадочно просчитывая варианты. Прыгнуть влево, за гараж? Пристрелят на взлёте.

– Не шуми, – человек сделал шаг вперёд. – Я не убивать тебя пришёл. Пока. Меня зовут Сергей. Сергей Кораблёв. Моя фамилия тебе ничего не скажет. А вот позывной «Карась» скажет?

Корсаков вздрогнул. «Карась». Так звали молодого радиста на «Глушке». Щуплого паренька из Ленинграда, который вечно крутил ручки настройки и мечтал о большой любви. Он числился в списке погибших при взрыве. Корсаков сам видел его имя в похоронке.

– Карась мёртв, – глухо сказал Корсаков.

– Мёртвые срать не хотят, Андрей Викторович, – усмехнулся человек. Он снял кепку. Свет упал на его лицо. Это было лицо старика, изрезанное глубокими морщинами, с седой щетиной и совершенно белыми, выцветшими глазами. Глаза слепого. Но пистолет, направленный на Корсакова, не дрожал ни на миллиметр. – А я, как видишь, очень даже хочу. И пожрать, и жить. А главное – понять, какого чёрта я тридцать лет слышу в башке этот сигнал.

– Ты ослеп? – Корсаков не спрашивал, он констатировал факт.

– Это подарок от «Глушки», – Карась криво усмехнулся. – Я не ушёл тогда. Меня отбросило взрывной волной, засыпало грунтом. Нашли свои, через сутки. Но зрение… выжгло на хрен. А вместе со зрением выжгло что-то в голове. Я слышу. Слышу этот чёртов гул и голос. Твой голос. Каждый день, каждую ночь. Он говорит мне: «Не верь тому, кто слушает». Я тридцать лет не верил никому. Жил как крот, по подвалам. А сегодня сигнал изменился. Он стал сильнее. И я услышал координаты. Координаты этой арки. Ты привёл меня сюда, Корсаков.

– Я тебя не приводил, – процедил Корсаков, наконец вынимая руку из-под куртки. Пустую. Смысла тянуться к пистолету не было. – Я просто шёл за хлебом.

– А я шёл за тобой, – Карась медленно опустил пистолет. – И не я один. Ты думаешь, ты один такой умный, кто ламповый приёмник крутит? Полстраны слушает эфир. И многие сегодня услышали «Глушку». Услышали твой голос. И теперь они в беде, Корсаков.

– О чём ты?

Карась сделал шаг вперёд и оказался почти вплотную к Корсакову. Его слепые, страшные глаза смотрели куда-то сквозь голову бывшего оперативника.

– Сигнал – это маяк, – прошептал он. – Ты включил его сегодня, когда настроился на частоту. Ты его разбудил. И теперь те, кто его слышал, светятся. Их видно. И по ним уже идёт охота. За мной пришли вчера. Убили моего сторожа в том сарае, где я жил. Я ушёл. А сегодня пришёл к тебе. Потому что ты – ключ. Ты должен вспомнить, что там произошло на самом деле. Что мы охраняли? Что мы взорвали?

В этот момент тишину двора разорвал резкий, визгливый звук. Он был похож на тот самый гул из эфира, но многократно усиленный, режущий по нервам. Где-то совсем рядом взвизгнули тормоза, послышались крики, а затем – сухие, короткие очереди. Стреляли из автоматического оружия.

Карась дёрнулся, как ужаленный.

– Они здесь! – выкрикнул он. – Быстрее! Надо уходить!

Корсаков, повинуясь уже не разуму, а инстинкту, рванул вглубь двора, к гаражам, увлекая за собой слепого. Карась бежал, спотыкаясь, но не отставал, ориентируясь на звук шагов Корсакова.

Они нырнули в узкий проход между гаражами, заваленный мусором и ржавыми бочками. Со стороны арки, откуда они только что пришли, донеслись тяжёлый топот и гортанные выкрики на незнакомом языке. Корсаков мельком оглянулся и увидел, как в свете фонаря мелькнули трое в чёрном, с автоматами наперевес. Они двигались профессионально, прикрывая друг друга.

– Кто это? – прохрипел Корсаков, продираясь сквозь кусты сирени, отделявшие гаражи от соседней улицы.

– Не знаю! – выдохнул Карась. – Но они хотят, чтобы мы замолчали! Навсегда!

Они вывалились на соседнюю улицу, пустынную и тёмную. Корсаков огляделся. Выход был только один – через дворы к вокзалу. Там людно, там камеры, там шанс затеряться.

– Бежим! – скомандовал он.

Они побежали. Восемьдесят килограммов мышц и костей Корсакова и тощее, измождённое тело слепого радиста, который, казалось, бежал на одном упрямстве. За спиной снова закричали, и тут же рядом, в стену дома, с противным чваканьем впилась пуля, выбив фонтанчик кирпичной крошки. Стреляли с глушителем. Значит, никто не услышит, никто не вызовет полицию.

Они добежали до угла. Впереди, метрах в пятидесяти, светилась витрина круглосуточного магазина и стояло несколько машин. Корсаков уже открыл рот, чтобы крикнуть, надеясь привлечь внимание, как вдруг Карась споткнулся и рухнул на асфальт, глухо вскрикнув.

– Вставай! – зашипел Корсаков, хватая его за куртку.

– Не могу… нога… – простонал Карась.

Кровь быстро пропитывала его штанину чуть выше колена. Пуля всё-таки достала его. Корсаков выругался матом, прикидывая вес слепого и расстояние до спасительного магазина. Тащить на себе – убьют обоих. Бросить – убьют Карася.

Выбор был невелик.

Он выхватил наконец «беретту», передёрнул затвор и, присев на корточки за припаркованным у обочины джипом, выцелил угол дома, откуда должны были появиться преследователи. Он уже не был пенсионером, купившим хлеб. Он снова стал оперативником, прикрывающим товарища.

– Уходи, – прошептал Карась, корчась от боли. – Они по мою душу. Я для них – ошибка прошлого. А ты… ты ошибка будущего. Им нужен ты. Сигнал твой.

– Заткнись, – рявкнул Корсаков. – Лежи тихо.

Из-за угла, крадучись, высунулся ствол автомата, а затем и чёрная маска. Корсаков выстрелил два раза. Один из преследователей вскрикнул и упал, второй залег, открыв беспорядочную стрельбу в сторону джипа. Пули защёлкали по кузову, зазвенело разбитое стекло. Где-то вдалеке завыла сигнализация.

– Ах вы твари… – процедил Корсаков, меняя позицию.

Он сделал ещё несколько выстрелов, заставив противника прижаться к земле. Потом, пользуясь секундной передышкой, подхватил Карася под мышки и потащил волоком к магазину, молясь, чтобы стеклянная дверь не была заперта.

До двери оставалось метров десять. Силы оставляли его, руки дрожали от напряжения. Карась потерял сознание, став неподъёмным мешком.

Вдруг дверь магазина распахнулась, и оттуда выскочил парень в форме охранника, с травматическим пистолетом в руке, перепуганный насмерть.

– Что за… – начал он.

– Назад, дурак! – заорал Корсаков, но было поздно.

Короткая очередь прошила стеклянную витрину, и охранник, даже не вскрикнув, осел на тротуар.

Корсаков понял, что это конец. Они в ловушке. До спасительного входа оставалось пять метров открытого пространства, простреливаемого со всех сторон. Преследователи уже поняли, что он один, и начали обходить справа. Ещё минута – и они возьмут его в клещи.

И в этот момент, перекрывая шум перестрелки, откуда-то сверху, из репродуктора, висевшего на столбе, раздался звук. Тот самый гул. Пульсирующий, мертвящий. А затем голос. Его собственный голос, ледяной и бесплотный, плывущий над ночным городом:

– Шестой на связи. Объект «Луга» вскрыт. Начало зачистки. Всем постам – внимание. Не верьте тому, кто слушает. Приём.

Преследователи замерли. Один из них, тот, что был ближе, вдруг выронил автомат и схватился за голову, издавая дикий, нечеловеческий вой. Он упал на колени и забился в конвульсиях прямо на асфальте.

Второй, стоявший за углом, заметался и, не разбирая дороги, выскочил под пули Корсакова. Тот выстрелил рефлекторно, свалив врага точным попаданием в грудь.

Третий просто исчез. Растворился в темноте.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь воем сирены где-то вдалеке и предсмертным хрипом корчившегося на земле человека.

Корсаков стоял на коленях, тяжело дыша, сжимая в руке пистолет. Рядом лежал без сознания Карась. Перед ним, в луже собственной крови, затихал убитый им боевик. А в ушах всё ещё звучал его собственный голос, отдающий приказ о зачистке.

Он посмотрел на репродуктор. Тот молчал, тускло поблёскивая жестяным раструбом в свете уличного фонаря.

– Что за чертовщина… – прошептал Корсаков.

Ответа не было. Был только холодный, равнодушный северный город, запах пороха и крови, да тяжесть бессознательного тела на руках. И где-то глубоко внутри, там, где у нормальных людей живёт совесть или страх, у Корсакова жило ледяное, чудовищное понимание: его тихая, спокойная жизнь кончилась. Навсегда. Сигнал с «Глушки» разбудил не только его прошлое. Он разбудил нечто гораздо более страшное. И теперь, если он хочет выжить, ему придётся вернуться туда, откуда он бежал тридцать лет назад.

Туда, где среди вечной мерзлоты лежат руины станции, хранящие тайну, за которую сегодня уже пролилась кровь.

Глава 2. Голоса в голове

Корсаков не знал, сколько времени провел на коленях, сжимая бесполезный уже пистолет. Счет шел на секунды, но сознание, защищаясь от перегрузки, растягивало их в бесконечные, тягучие минуты. Перед глазами все еще стояла картина: корчащийся на асфальте человек в черном, бросивший оружие и воющий от невыносимой боли в голове. Сейчас этот вой стих, сменившись хриплым, прерывистым дыханием. Боевик лежал неподвижно, уткнувшись лицом в асфальт.

Тишина, повисшая над двором, была обманчивой. Где-то далеко, со стороны вокзала, уже завывали милицейские сирены. Кто-то из жильцов, выглянув на стрельбу, нажал-таки на кнопку телефона. Хорошо это или плохо – Корсаков не знал. С одной стороны, появление людей в форме могло спугнуть оставшихся преследователей. С другой – объяснять им, почему на тротуаре лежит труп и почему у него, пенсионера Корсакова, в руке «беретта» с дымящимся стволом, было бы сущей катастрофой.

– Поднимайся, – прохрипел он, тряся Карася за плечо. – Слышишь? Надо уходить.

Слепой радист не подавал признаков жизни. Корсаков прижал пальцы к его шее. Пульс был, слабый, нитевидный, но был. Кровь из простреленной ноги все еще сочилась, пропитывая штанину и образуя на асфальте темную, быстро темнеющую лужу.

Принимать решение пришлось мгновенно. Корсаков сунул пистолет за пояс, подхватил Карася под мышки и, пятясь, потащил его к подворотне, ведущей в глубь квартала. Он знал эти дворы как свои пять пальцев. Тридцать лет бродил здесь в поисках хоть какого-то разнообразия в унылой повседневности. За этими домами начинался пустырь, заросший борщевиком, а дальше – гаражи и старая котельная, давно заброшенная. Если удастся дотащить Карася до котельной, можно будет перевязать его и затаиться, переждать первую волну облавы.

Каждый шаг давался с нечеловеческим трудом. Ноги скользили по гравию, руки затекали от напряжения, а проклятый коньяк, который он так и не выпил, вместе с хлебом и колбасой остался валяться у арки. Только сейчас Корсаков осознал, что у него нет ничего. Ни документов, ни денег, ни даже сигарет. Только пистолет с неполной обоймой и бессознательное тело на руках.

Он миновал подворотню, нырнул в кусты сирени, которые чахло росли вдоль забора, и, продираясь сквозь колючую проволоку, которой местные алкаши пытались защитить свои «плантации» металлолома, вышел к пустырю. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Только далеко впереди маячил огонек на трубе котельной – дежурное освещение, которое кто-то забыл выключить лет пять назад.

– Держись, Карась, – прошептал Корсаков, перехватывая безвольное тело поудобнее. – Ты мне нужен живым. Ты единственный, кто знает, что там произошло на самом деле.

Он тащил его минут двадцать, останавливаясь каждые сто метров, чтобы перевести дух и прислушаться. Сирены в городе выли на разные голоса, но сюда, на пустырь, долетал лишь их приглушенный отзвук. Наконец стена котельной выросла перед ним черной, неосвещенной глыбой. Дверь, обитая ржавым железом, была прикрыта, но не заперта. Корсаков толкнул ее ногой и, споткнувшись о порог, ввалился внутрь вместе со своей ношей.

Внутри пахло мазутом, мышиным пометом и ржавчиной. Где-то в вышине гудели трубы, по которым, видимо, еще циркулировал пар, поддерживая жизнь в близлежащих домах. Было тепло и сыро. Корсаков опустил Карася на груду ветоши, валявшуюся в углу, и, тяжело дыша, привалился спиной к стене.

Несколько минут он просто сидел, закрыв глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мысли ворочались тяжело, как камни. Что произошло? Кто эти люди в черном? Откуда взялся его голос в репродукторе? И главное – что за чертовщина творится с сигналом?

Ответов не было. Был только Карась, который мог бы их дать, если бы очнулся.

Корсаков заставил себя подняться и осмотрел рану радиста. Пуля прошла навылет, зацепив мягкие ткани чуть выше колена. Кровь шла сильно, но артерия, судя по всему, была цела. В прежней жизни его учили оказывать первую помощь, и он кое-что помнил. Разорвав рубашку Карася на длинные полосы, он туго перетянул ногу выше и ниже раны, стараясь остановить кровотечение. Раненый даже не пошевелился. Глубокий обморок.

– Ну давай, очухивайся, – прошептал Корсаков, садясь рядом. – Не смей умирать, слышишь? Не для того я тебя тащил.

Время тянулось мучительно медленно. Корсаков сидел в темноте, сжимая в руке пистолет, и думал. Он прокручивал в голове события тридцатилетней давности снова и снова, пытаясь найти в них зацепку, которую упустил тогда.

«Глушка». Секретный объект «Луга». Расположенный в труднодоступном районе Кольского полуострова, далеко за полярным кругом. Формально – метеорологическая станция. Фактически – один из узлов системы «Периметр», той самой, что на Западе называли «Мертвая рука». Система автоматического управления ответным ядерным ударом. Если связь с командованием терялась, «Периметр» мог принять решение сам.

Но «Глушка» была не просто узлом. Там, в глубине сопки, располагалось нечто иное. Нечто, что курировали не ракетчики, а люди в штатском, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Корсаков, тогда еще молодой опер из отдела по борьбе с терроризмом, был прикомандирован к объекту для обеспечения внешней безопасности. Его дело было следить за персоналом, выявлять возможных агентов влияния, проверять сигналы о диверсантах. Внутрь, в святая святых, его не пускали.

А потом случилась катастрофа. Сигнал из центра, паника среди персонала, приказ об уничтожении объекта. Он помнил, как закладывал взрывчатку в машинном зале, как бежал к вертолету, как земля ушла из-под ног от чудовищной силы взрыва. Ему повезло выжить. Вертолет успел подняться. Но все, кто остался на станции, включая молодого радиста по прозвищу Карась, считались погибшими.

И вот Карась жив. Слепой, искалеченный, но живой. И он слышит сигнал. Тот самый сигнал, который сегодня услышал Корсаков.

– Ты… – раздался вдруг хриплый шепот.

Корсаков вздрогнул и подался вперед. Карась открыл свои страшные, белые глаза и смотрел прямо перед собой, в пустоту.

– Ты здесь, – сказал он. Это был не вопрос.

– Здесь, – отозвался Корсаков. – Лежи смирно. У тебя нога прострелена.

– Знаю, – Карась поморщился и попытался приподняться на локтях. – Чувствую. Больно… Это хорошо. Значит, живой. А те двое?

– Один убит, второй… – Корсаков запнулся, вспомнив корчившегося человека. – Второй сошел с ума, кажется. Его сигнал сшиб.

Карась медленно кивнул, словно ожидал этого.

– Сработало, – прошептал он. – Значит, они близко. Очень близко. Тот, кого ты убил, и тот, кто сошел с ума – они просто исполнители. А настоящий враг – он в эфире. Он использует людей как марионеток.

– О чём ты говоришь? Какой враг? – Корсаков наклонился к нему, вглядываясь в слепое лицо. – Объясни толком, Карась. Что там произошло на «Глушке»? Что мы взорвали?

Карась замолчал, собираясь с мыслями. Его лицо, изрезанное морщинами, исказила гримаса боли – то ли физической, то ли душевной.

– Ты думаешь, мы взорвали станцию, – наконец произнес он. – Ты думаешь, мы уничтожили секретный объект, чтобы он не достался врагу. Ты ошибаешься. Мы не уничтожили «Глушку». Мы её… разбудили.

– Что за бред? – нахмурился Корсаков. – Я своими глазами видел взрыв. Я видел, как сопка сложилась внутрь себя. Там ничего не осталось.

– Осталось, – жестко отрезал Карась. – Там осталось то, что нельзя уничтожить динамитом. То, что нельзя закопать в землю. То, что было создано не для войны, а для чего-то другого. Я не знаю, для чего именно. Я был всего лишь радистом. Но я сидел в рубке, когда это случилось. Я слышал, о чем они говорили.