Методы боевой онейронавтики

* * *

Я просыпаюсь внутри чужого тела, которое сложно назвать телом. Похоже, что это даже не организм.

Сначала я думаю, что меня просто слишком много. Я буквально не помещаюсь в кожу. Кожа, кстати, тоже странная: она повсюду и нигде. Я пытаюсь найти привычный контур тела — плечи, шею, ладони, — но пальцы расползаются в стороны, превращаются в тонкие линии, как лучи от фонаря в тумане. Я пытаюсь пошевелиться и шевелю сразу всем, и это «всем» не может решить, куда именно ему двигаться.

Течение воздуха ощутимо, хотя вроде бы даже нечем дышать. И это не мановение ветра по лицу — это вектор, который проходит сквозь меня, от одного условного края до другого. Будто бы пространство наклоняют, и я скатываюсь по нему всей площадью, которую не могу измерить. Плотность воздуха меняется, и эта разность давит на меня целиком, одновременно, без привычного «здесь сильнее, тут слабее». Если бы у поверхности стола были нервные окончания — она чувствовала бы так, когда на неё расставляют объекты разного размера и фактуры.

Я знаю, что сплю. Это знание висит как пометка в углу экрана: сон, не забывай. Я училась держать его, чтобы не проваливаться окончательно. Но сейчас оно мешает. Как только я цепляюсь за мысль «это сон», мир дёргается, пикселями собирается в другую конфигурацию, и меня выворачивает. Я тут же отпускаю. Пусть будет чем угодно, только не мной.

Попробовать сузиться. Найти центр. Я начинаю собирать себя вокруг какого-нибудь ощущения — например, шума. Шум здесь везде. Но это не звук в ушах, а зуд в глубине. Частоты накладываются друг на друга, то усиливаются, то пропадают. Иногда одна из них резко бьёт — будто меня дёргают за длинное сухожилие. Тогда у меня возникает рефлекс: отдёрнуть руку. Но рук здесь нет. Есть объём, который должен сместиться, чтобы уйти от этого удара, и он не успевает, потому что удар уже превратился в другую частоту.

Я понимаю, что слышу не акустические колебания воздуха. Это не настоящий звук. Это какие-то значения, которые не успевают сложиться в привычное «громко» или «тихо». Они приходят порциями, пачками, и каждая пачка имеет форму. Какая-то похожа на узкий шип, какая-то — на размазанное облако. Среди них иногда проскакивают те, что напоминают шаги по гравию, а другие — шёпот, но это лишь мои ассоциации, не больше.

Я пытаюсь открыть глаза — и понимаю, что они уже открыты, где-то. Где-то есть оптика, направленная во внешний мир, но я не знаю, где именно она у меня находится. Зато я знаю, что прямо сейчас передо мной — горизонт, а подо мной — что-то плотное. Я не вижу его, я чувствую его как резкое изменение «фактурности»: выше — низкочастотная, мягкая неоднородность, ниже — жёсткая, рельефная карта. Если бы мне сказали, что это земля и небо, я бы согласилась, но сама я не могу подобрать названия.

Я делаю движение — и оно распадается на сотни мелких микродвижений. Что-то поворачивается очень далеко влево. Что-то чуть приподнимается. Что-то подо мной плавно смещается вперёд. Это ощущается так, как если бы я одновременно крутанула глазами, повернула голову, дернула плечом и шагнула — только без самой головы, плеч и ног. Внутри этого многослойного жеста я пытаюсь найти своё привычное «Я», но нахожу только интерфейс рефлексов: ускорить, стабилизировать, удержать.

Где-то в глубине появляется ощущение: там, пониже, есть масса. Она тяжёлая, инертная и тёплая. Это похоже на воспоминание о собственном теле. Я тянусь туда вниманием, как рукой в стороны, и на секунду мне кажется, что я могу вдохнуть по-настоящему. Грудная клетка вот-вот поднимется... но в этот момент по всей моей поверхности пробегает дрожь. Будто бы меня целиком поставили в слабое, но чётко структурированное магнитное поле и начали медленно поворачивать.

Направление этого поворота я чувствую не как «налево» или «направо», а как смену внутреннего ориентира. Что-то во мне щёлкает, перестраивается, и привычная ось «вверх — вниз» больше не работает. Есть новое «вверх» — туда, где поле кажется ровнее, и новое «вниз» — туда, где оно мутирует. Чтобы как-то совладать с этими необычными ощущениями, я называю эти странные направления «ана» и «ката». Я пытаюсь удержать обе системы координат сразу, старую и новую, и в какой-то момент они накладываются друг на друга, как прозрачные карты, и меня начинает тошнить.

Тошнота без желудка — странное чувство. Это вовсе не подступающий к горлу ком, к чему все привыкли, а какая-то общая деградация сигналов. Все потоки, которые текли более или менее согласованно, вдруг становятся вязкими, задерживаются. Движения запаздывают, как если бы я пыталась бежать по воде. Я понимаю, что перегружаюсь, но не могу найти кнопку «проснуться». Осознание сна есть, а выхода нет.

В этом замедлении появляется ещё одно ощущение. И оно не яркое, не кричащее, а наоборот — слишком чистое. Оно не вписывается ни в ветер-похожий-на-перекос, ни в магнитное-поле-похожее-на-наклон, ни в зудящий шум. Это как точка идеальной тишины посреди гулкого помещения. От неё расходятся тонкие линии, и куда бы я ни «повернула» своё внимание, одна из линий всё равно остаётся прямо передо мной.

Я не знаю, что это. Я не знаю даже, частью чего оно является. Оно не придерживается общих правил: не дрожит, не смазывается, не пропадает на пике перегрузки. У меня возникает ощущение, что кто-то смотрит на меня через идеально прозрачное стекло. Не снаружи и не изнутри — а как-то поперёк, из стороны, которой до этого вообще не существовало.

Мне от этого становится по-настоящему страшно.

Страх здесь — не умозрительная идея, а буквальная физика. Сигналы начинают стягиваться к центру, которого раньше не было. Из распластанного по площади восприятия собирается узел. Я внезапно снова понимаю, где у меня «правая сторона», где «левая», а где «подо мной» что-то твёрдое, что можно назвать полом. Чужое тело сжимается, уменьшается, остаётся только то, что умеет бояться.

И именно в этот момент по одному из краёв — я так его называю, потому что по-другому не могу — проходит удар, настоящий, понятный мозгу удар. Ровно в ту часть меня, которой ещё секунду назад не существовало отдельно, вошёл тонкий стилет с пчелиным ядом, который начинает разъедать мою плоть. Там возникает вспышка чистой белой боли, без оттенков, и она мгновенно растекается тонким слоем по всему объёму.

Я инстинктивно пытаюсь отдёрнуть... что? Конечность? Поверхность? Саму идею присутствия в этом месте? Я не успеваю. Боль захлёстывает, как кипяток, вылитый на карту нервной системы, которую только что нарисовали слишком подробно. Я понимаю, что если останусь, меня разорвёт. И тогда я, наконец, нахожу выход при помощи того самого осознания, которое висело, мешало, раздражало.

«Это всего лишь сон!» — вспоминаю я по-настоящему.

Слово «сон» срабатывает как команда аварийного отключения. Всё, что было мной, рассыпается. Ветер перестаёт быть вектором, поле — наклоном, шум — формами. Остаётся короткая, очень человеческая мысль: «Только бы не обратно туда». И за ней — провал.

* * *

Когда я выныриваю, первое, что возвращается, — тяжесть. Глухое, вязкое сопротивление, которое даёт собственное тело. Оно лежит совсем не так, как нужно, и я это понимаю ещё до того, как открываю глаза. Плечо затекло, нога вывернута под неестественным углом, кисть где-то под боком. Самое неприятное — шея. Такое ощущение, что мне аккуратно выкрутили пару позвонков и поставили их обратно чуть-чуть мимо пазов.

Я пробую пошевелиться — и облегчение от того, что конечности снова существуют, смешивается с разочарованием. Они слишком простые. Всего две руки, две ноги, всё линейно, локально, медленно. Я ещё помню, как можно было двигаться иначе: сразу всей площадью, сразу всем объёмом. Здесь — ограничение до четырёх степеней свободы, как примитивный манипулятор на старых промышленных стендах.

Открывать глаза не хочется, но приходится. Сверху льётся холодный свет, безжалостный, колючий. Как в лаборатории, как в больнице, как в тех местах, где людей кладут горизонтально, чтобы с ними что-то делать. Я морщусь, щурюсь и пытаюсь сфокусироваться на чём-то одном, понимая, что поле зрения раздвоено: привычная картинка и тонкий фантомный слой, в котором вместо потолка — ровная, чистая поверхность сигнала.

Я моргаю ещё раз — фантом уходит, остаётся потолок. Матовый белый, с мелкой сеткой вентиляционных решёток и утопленными квадратами светильников. В одном из светильников слегка дребезжит драйвер, выдавая на высоких частотах неприятный писк, который почти никто не слышит. Почти никто — но не я.

— Снова? — спросил слева мужской, знакомый голос. Уставший до хрипа.

Поворачивать голову — плохая идея. Позвонки протестуют треском и тупой болью. Но я всё равно поворачиваю. На соседнем койко-месте сидит он. В своём вечном тёмно-синем худи поверх серой футболки, с щетиной на подбородке, с глазами, в которых бессонница уже прописана на постоянной основе. Он держит в руках планшет, но смотрит не в него, а на меня.

— Ты опять перенасытилась, — констатирует он, не задавая вопросов. — Я же говорил, ты слишком долго держишь фазу.

Я пытаюсь что-то сказать, но звуков не выходит. Горло будто обтянули шероховатой плёнкой. В итоге получается сип:

— Отрубило.

— Это и есть хорошая новость, — криво улыбается он. — Значит, аварийное отключение сработало. На этот раз.

Я отвожу взгляд от него и пытаюсь сесть. Тело сопротивляется, но подчиняется. Ощущение такое, будто под кожей к мышцам кто-то временно подключал дополнительные моторы, а потом выдернул разом все провода, не задумываясь, что будет с остатком системы. Всё дрожит. Я ставлю ноги на холодный линолеум — мозг, как всегда, автоматически оценивает его проводимость, температуру, коэффициент трения, будто всё это важно. Хочется обратно в ту сложную, многомерную, неправильную конфигурацию, и одновременно — ни за что туда не возвращаться.

— Сколько? — спрашиваю я.

Он понимает вопрос без уточнений.

— По хронометру чуть меньше десяти минут, — отвечает он. — По твоему субъективному — понятия не имею. Судя по картинке, у тебя там опять было жарко.

«Картинка» — это то, что он привык называть сложнейшей многоканальной записью. С поверхности кожи, с глубины, с тех мест в голове, к которым официальная медицина пока не решила, имеет ли право подходить так близко без вскрытия. В его терминологии — просто «данные». В моей — отпечаток того, чем я только что была.

— Насколько... — я ищу слово, — всё плохо?

Он отводит глаза. Это всегда плохой знак.

— Субъективно или по протоколу? — уточняет он.

— По протоколу.

— По протоколу — в пределах допуска, — произносит он, как диктант. — Перегрузка сенсорного профиля, попытка удерживать две системы координат одновременно, стандартная паническая реакция, запуск преемственного контрарефлекса и выход через осознание. Ничего, чего мы не видели бы раньше.

Перегрузка, паника, выход. Всё аккуратно разложено по полочкам. Как будто бы вместе со мной там не стояло что-то ещё, чужое, сквозное. Как будто это можно свести к «попытке удерживать две системы координат одновременно». «Ана» и «ката» — он этого не слышал, и, наверное, к лучшему.

— Субъективно? — спрашиваю.

— Субъективно, — вздыхает он, — ты снова забыла, что у тебя есть тело. И слишком поздно вспомнила.

Я улыбаюсь безрадостно.

— Зато вспомнила, — говорю. — А могло и не повезти.

Он не отвечает. Смотрит мимо меня, на экраны. Они до сих пор светятся — там, за прозрачной перегородкой, целый ряд стоек с чёрными блоками, глухо урчащими вентиляторами. На паре мониторов висят цветные полосы, диаграммы, облака точек. На одном — схематичное изображение чего-то вроде человеческой головы с надетым на неё венцом, из которого в разные стороны тянутся тонкие кабели.

Эта схема условна. Настоящая конструкция тяжела, угловата и некрасива. Нет ни элегантного ободка, ни гладких поверхностей. Металлический каркас, пластиковые вставки, упругие ленты, десятки контактных площадок, прижимающихся к коже, к волосам, к тем местам, где череп плавно переходит в шею. Под контактами — тончайшие слои геля для улучшенной проводимости сигналов.

— Я больше не хочу туда возвращаться, — говорю. И понимаю, что вру. Хочу. Просто не хочу боль.

— Ты и не должна «хотеть», — отвечает он, не глядя. — Это работа. Тебе за неё платят. Мне, кстати, тоже.

Он говорит это так, будто бы речь о том, кто сегодня будет выносить мусор.

Я смотрю на его профиль и думаю, что это он меня сюда впервые и привёл. Он показал мне этот венец как игрушку. «Представляешь, — говорил, — мы сможем не только смотреть на твои приступы, но и управлять ими. Переводить из хаоса в структуру. Ты наконец перестанешь просыпаться от того, что у тебя в голове одновременно три разных сна». Тогда это звучало как обещание нормальности. Правда, к тому моменту я уже не была уверена, что хочу быть нормальной.

— Сегодня какая по счёту? — спрашиваю, хотя приблизительно знаю.

Он проверяет в планшете.

— Пятая. Из восьми.

— То есть ещё три?

— Если тебя не снимут с цикла, — кивает он. — Если ты сама не попросишь.

«Снять с цикла» звучит как про оборудование, а не про человека. Выключить стенд, перенести на другую линию, поставить заглушку. Людей здесь вообще редко называют людьми. Официально мы — операторы. В отчётах, наверное, нашу группу называют «нейрокластером». В устной речи — «сонники», иногда «рыбы», если речь о тех, кто уходит глубже всех и подолгу не всплывает. Сами себя мы называем «онейронавтами».

— Я попрошу, — говорю автоматом.

Он молчит. Молчит так, что понятно: не поверил ни на секунду.

Я сползаю с кушетки, с трудом поднимаюсь. Ноги подгибаются, в висках стучит. Мир чуть-чуть двоится: поверх комнаты иногда проступает функциональная сетка. Я вижу, как идут кабельные трассы под потолком, даже если их не видно. Как распределяется нагрузка по стойкам, даже если на них нет датчиков. Это не настоящее зрение, я понимаю. Это мозг всё ещё пытается работать с теми модальностями, которые ему недавно дали, и теперь ему трудно от них отказаться.

— Парадоксально, — бормочу я. — Мы перекрываем участок, который и так давно должен был быть тихим.

— Это к психиатрам, — отмахивается он. — Я всего лишь железки делаю.

«Железки» в его понимании — это комплекс, который связывает мой сон с тем, что происходит далеко отсюда. Там, где уже нет белых потолков и линолеума, где вместо него — чужое небо, чужая земля и чужие люди. Где рой первого уровня работает сам по себе, на своих автономных алгоритмах, но на сложных участках ему нужен кто-то вроде меня: чтобы удержать связность, когда цифровой здравый смысл начинает разваливаться.

— Они просили тебя, кстати, — добавляет он. — На следующем цикле подключить матку раньше.

Я останавливаюсь.

— Раньше чего?

— Раньше, чем ты привыкла. До того, как рой стабилизируется. Хочешь не хочешь, а придётся присутствовать, пока он собирается.

Мне становится холодно. Собирающийся рой — это всегда хаос. Сигналы не отлажены, каналы связи ещё шумные, те самые «значения, которые не успевают сложиться в громко или тихо», наползают друг на друга безо всяких фильтров. Там больнее всего. Там выше шанс, что кто-то где-то погибнет прежде, чем я успею «отпрыгнуть».

— Зачем им это? — спрашиваю.

— Говорят, твой профиль подходит, — пожимает он плечами. — Нейроатипичные операторы лучше справляются с неполными данными. Меньше пытаются достроить картинку до удобной. Они готовы жить с дырками.

«Готовы жить с дырками» — красивое объяснение того, что у меня просто сломана нормальная фильтрация. То, что другим мозг отсеивает как шум и мусор, у меня прилипает и остаётся. Неполные формы, незавершённые паттерны, странные комбинации запахов и цветов — всё это фон, который я несла с собой с детства. Теперь этот фон кому-то понадобился.

— Они хотя бы понимают, что в осознанных сновидениях люди не отдыхают? — спрашиваю я. — Что мозг после такого не восстанавливается? Что сон превращается в ещё одну смену?

— Понимают, — сухо говорит он. — У нас был целый доклад по этому поводу. С графиками. Там очень убедительно показано, что при правильных протоколах нагрузка остаётся в допустимых пределах.

— А по-честному?

Он на секунду задумчиво щурится.

— По-честному, — говорит он, — ты выгораешь. Не быстрее, но и не медленнее, чем они ожидали. Вопрос только в том, что тебя сломает первой: сенсорная перегрузка или собственные страхи.

«Собственные страхи» — удобный термин. Можно всё списать на них, если что-то пойдёт не так. Никому даже не придётся разбираться, откуда взялось то «чистое» ощущение в центре чужого пространства, почему оно не дрожало и не смазывалось. Это просто я. Мои особенности. Моя психика.

Я подхожу к стеклу, за которым стоят стойки, и прижимаюсь лбом к прохладной поверхности. Сквозь отражение вижу венец на подголовнике соседней кушетки, кабели, которые убрали в аккуратные жгуты, комплект одноразовых накладок для контактов. Всё это — инженерия. Жёсткая, правильная, предсказуемая. Люди, которые это проектировали, думали о помехоустойчивости, о температурных режимах, о вибрации. О том, как спутниковый канал выдержит помехи, как сигнал пройдёт через слой ионосферы, как синхронизируются метки по всей группировке.

Никто из них не думал, что по этим же каналам может пройти что-то ещё.

— Ладно, — говорю. — Давай шестую.

Он молча кивает. Идёт отключать аварийные блокировки, прогонять самотесты, прогревать генераторы. В глубине стоек загораются дополнительные индикаторы. Где-то в стороне негромко щёлкают реле, меняя маршруты. Я слышу всё это так, как другие люди слышат далёкий гром — не ушами, а, скорее, инстинктом. Кажется, что мир опять начинает наклоняться.

Я возвращаюсь к своей кушетке и ложусь. Венец холоден, когда его надевают. Контакты чуть покалывают, когда включается опорный ток. По стенам медленно ползут тени от вентиляторов. Свет сверху всё такой же безжалостный.

— Если станет совсем плохо, — говорит он, наклоняясь ко мне, — не геройствуй. Выходи. Команда та же.

«Это всего лишь сон», — думаю я. И прикрываю глаза.

* * *

На этот раз подключение происходит без чёрного провала между гипногогией и осознанным сновидением.

Нет того привычного болота засыпания, нет медленного распада мыслей. Есть ровный, короткий переход: я лежу под холодным светом, моргаю, и в следующий момент уже моргает за меня что-то другое. Щёлк — и точки опоры исчезают. Щёлк — и появляются новые. Я сразу узнаю это состояние.

Сначала возвращается поле — более сложная структура, как если бы привычное гравитационное «вниз» раздробили на множество локальных мини-вниз, привязанных к десяткам отдельных объектов, и теперь это не «вниз», а «ката». Каждое из этих «ката» чуть-чуть своё: у одного — более вязкое тягучее, у другого — хрупкое, как стекло, у третьего — резкое, кусачее. Я ощущаю всё сразу и знаю, что это разные массы, разные корпуса, разные точки крепления к миру.

Потом — воздух. Но не «ветер по лицу и волосам» и не абстрактный вектор, как в прошлый раз. Воздух распадается на множество потоков, струй, завихрений, которые врезаются в меня, обтекают, задевают, откатываются. У одного из тел, которым я являюсь, поверхность шероховатая, с выступами и антеннами — турбулентность вокруг него богаче. У другого — гладкая, обтекатель вылизан аэродинамикой, и там всё спокойнее, ламинарнее. Ещё один висит выше, над слоем, и почти не чувствует ничего, кроме редких порывов.

Я понимаю, что я больше не одно тело, а сразу несколько. Много. Столько, что считать бессмысленно. Они не равны между собой: есть крупные, тяжёлые, есть маленькие, юркие, есть совсем хлипкие, которые ощущают мир предельно нервно, как испуганный зверёк, у которого каждая травинка — возможная угроза. Но моторика у всех одна. То есть решения принимаются в одном месте — во мне, — а уже потом расходятся по ним как вариации одной и той же команды.

Я не вижу интерфейса. Нет привычных экранов, курсоров, схем связи, к которым привыкают обычные операторы. Вся эта отрисовка существует где-то там, в аппаратуре, но до меня не доходит. До меня доходят только ощущения: «слишком близко», «слишком быстро», «слишком ярко», «слишком громко». Мозг сам достраивает из этого команды: замедлиться, подняться, разойтись, сблизиться.

Оптика включается не как зрение, а как вспышки структуры. У одного из тел — чёткая картинка: впереди горизонт, под ним — ломаный рельеф. У другого — только пятна тепла, размытые силуэты над каменными блоками. Третий вообще не смотрит вперёд — его «глаза» обращены вниз, туда, где среди тёмных тонов выделяются ярко-жёлтые и красные точки источников тепла. И я не переключаюсь между ними, как по камерам наблюдения, поскольку они все одновременно — мой «взгляд». Просто в каждый момент чуть громче тот, которому сейчас нужно больше внимания.

Где-то сбоку, на периферии восприятия, лежит то, что мой брат назвал бы «базовыми алгоритмами роевого управления». Простые правила — держать дистанцию, не сталкиваться, следовать за лидером, не уходить слишком далеко от соседей. Только здесь это не правила, а мои собственные телесные привычки. Как рефлекс не наступать себе одной ногой на другую. Я чувствую всех как продолжение себя: если один из моих корпусов идёт слишком близко к другому, в том месте возникает раздражение, как от тесной обуви. Я автоматически корректирую траекторию, даже не успев сформулировать «нужно разойтись».

Где-то дальше, почти на уровне фона, работает автомат. Он считает оптимальные маршруты, распределяет цели, следит за общей формой строя, чтобы мы не превратились в бесполезную россыпь. Это — первый уровень роя. Он справился бы и без меня. Но сейчас я вплетена в эту структуру как дополнительная ткань. Я не управляю напрямую каждым, а задаю общий вкус движению. Я — то, что делает рой похожим на единый организм.

В какой-то момент меня начинает радовать эта согласованность. После человеческого тела, с его ограниченными суставами и хронически больной шеей, быть сразу несколькими десятками — странное, но приятное облегчение. Я могу позволить себе одновременно подставить один корпус под ветер, чтобы тот вынес меня вверх, и другим — проскользнуть в тени складки местности, уходя от фиксации. Я могу держать широкий фронт обзора: один корпус смотрит вперёд, другой — в бок, третий — вверх, контролируя небо над нами, четвёртый — назад, отслеживая хвост.

Я не думаю: «Вот тут я управляю». Слова были бы помехой. Всё происходит на уровне рефлекса. Рой — как мои пальцы. Я не задумываюсь, какой палец изгибать, когда беру кружку, они сами договариваются. Здесь всё так же: дроны сами разруливают мелочи, а я отвечаю за то, чтобы общая фигура движения соответствовала задаче.

Задачи, кстати, тоже нет в словах. Нет брифинга, нет краткой формулировки «удерживать зону» или «подавить цель». Есть ощущение пустоты, которое не должно остаться пустым. Как белое пятно на карте. Оно вызывает лёгкий зуд где-то на том уровне, где у людей рождается совесть или чувство незавершённости. Рой тянется туда, чтобы заполнить. И я — вместе с ним.

В этом многоголосом плавании вдруг появляется знакомая странность. На границе поля зрения — того самого не-человеческого, многоканального, — проступает чистое ощущение. Не из наших. Не оптика, не радар, не инфракрасный луч. Не то, что я привыкла принимать за «шум канала» или «артефакты обработки». Это что-то другое. Слишком чистый штрих, который не подчиняется общему уровню помех.

Он пока очень слабый, как тонкий запах в помещении, где давно уже ничем не пахло. Но я его узнаю. Это та сама точка идеальной тишины, которая была в предыдущем сне. В прошлый раз она была одиночной, выросшей из ниоткуда. Сейчас она встроена в общий рисунок — она аккуратно вписана в геометрию роя.

Я пытаюсь не смотреть туда. Не «поворачивать» на неё своё внимание. Удерживать фокус на том, что можно потрогать: поток воздуха, локальные «вниз», тепловые пятна. На привычных, понятных датчиках, которые имеют калибровочные таблицы и паспорта. Но как только я отворачиваюсь, она смещается — так, чтобы остаться на периферии, но всегда в поле. Не давит, не лезет в центр, просто присутствует. Как чужой взгляд, которым, не моргая, смотрят на тебя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.