Водный барон. Том 1

Глава 1

Я молча смотрел на норвежцев, позволяя тишине стать почти осязаемой. Секунду, две, три — достаточно долго, чтобы они начали ёрзать на стульях, безуспешно пытаясь найти комфортное положение. Переговорная на тридцатом этаже напоминала стерильную операционную: белые стены, стеклянный стол, панорамное окно от пола до потолка, за которым растекался дождливый мегаполис — серые крыши, мокрый асфальт, машины, застывшие в пробках вечернего часа пик, словно жуки в янтаре.

Пятница. Три часа дня. Время, когда нормальные люди уже думают о выходных.

Двое мужчин напротив — один лысый, второй с аккуратной бородой — были мокрыми от пота, хотя кондиционер работал исправно, поддерживая комфортные двадцать два градуса. Их дорогие пиджаки от Hugo Boss были мятыми, словно в них спали всю ночь. Лица красные, глаза налиты кровью. Они явно явились сюда прямо из аэропорта, даже не заезжая в гостиницу. На столе перед ними лежали мятые посадочные талоны, которые они то и дело теребили в пальцах, словно чётки.

Лысый открыл рот первым, и в его голосе я услышал характерное норвежское растягивание гласных, которое выдавало иностранца:

— Глеб, поймите

Я поднял ладонь. Жест был лёгкий, почти ленивый, но фраза оборвалась мгновенно, словно отрезанная ножом. В переговорной снова стало тихо.

Я разблокировал экран телефона, открыл папку с документами и пролистал три страницы — медленно, методично, усиливая напряженность момента, дав поту на их лбах выступить ещё отчётливее. Нашёл нужный пункт, прочитал про себя, кивнул сам себе и положил телефон на стол экраном вниз, давая понять, что я не тороплюсь и все козыри — у меня.

— Пункт четыре-два, — сказал я так тихо, что они оба инстинктивно подались вперёд, чтобы не пропустить ни слова.

Оба норвежца вздрогнули синхронно, словно их ударило током. У лысого был такой вид, словно я вытащил пистолет, а не назвал пункт контракта.

— При форс-мажоре, — продолжил я тем же ровным, почти монотонным тоном, не повышая голоса (кричать нужно только тогда, когда у тебя нет аргументов), — у поставщика есть четырнадцать дней на поиск альтернативного маршрута. — Я сделал паузу, давая словам осесть, глядя им прямо в глаза, фиксируя их реакцию. — Шторм в Норвежском море начался шестнадцать дней назад.

Бородатый дёрнулся, как марионетка, которую резко дёрнули за нитку:

— Но шторм же

— Вы две недели ждали у моря погоды, — перебил я, не давая ему развить мысль: я знал, куда он ведёт, и мне не нужна была эта дорога. — Буквально. Ждали, надеялись, молились, может быть, но не действовали.

Лысый попытался что-то сказать, набрал воздуха в лёгкие, но я продолжил, не дав ему вставить ни слова, раздавливая аргументы прежде, чем он успел их сформулировать:

— Время вышло вчера в полночь. — Я стукнул указательным пальцем по столу — один раз, отрывисто, как судья молотком. — Сегодня это уже не форс-мажор. Это халатность. Ваша халатность.

— Глеб, мы не могли предвидеть, что шторм продлится так долго, синоптики говорили

— Могли, — оборвал я.

Я разблокировал телефон, нашёл нужный контакт, посмотрел на норвежцев, давая им понять, что сейчас расклад сил в этой комнате изменится окончательно.

— Смотрите, — сказал я и нажал вызов, положив трубку на стол и включив громкую связь.

Три гудка, каждый из которых звучал в тишине переговорной, как удар колокола. Потом хриплый мужской голос, явно недовольный тем, что его оторвали от чего-то важного:

— Алекс слушает.

— Алекс, — сказал я, не сводя глаз с норвежцев, наблюдая, как меняются их лица, — это Глеб. Мне нужен борт.

Пауза. Потом недоверчивый смешок, словно он решил, что я шучу:

— Какой борт, Глеб? У меня сейчас свободны два «Боинга» и один

— «Антонов», — перебил я. — Который стоит в Гамбурге. Тот, что ты держишь на случай особых заказов.

Ещё одна пауза, значительно длиннее предыдущей. Я почти слышал, как Алекс делает какие-то расчёты в голове, прикидывает цифры, стоимость, логистику. Потом голос стал серьёзным. Он понял — я не шучу:

— Ты про «Руслан» говоришь? АН-124? Глеб, ты понимаешь

— Да, — сказал я, не давая ему закончить, чтобы не тратить время на объяснения очевидного. — Именно про него.

— Глеб — в голосе Алекса появилась нотка предостережения, которую я знал хорошо: он собирался сказать что-то о деньгах. — Ты понимаешь, сколько это будет стоить? Это не рейсовый самолёт, это

— Понимаю, — ответил я спокойно, почти равнодушно, словно речь шла не о сотнях тысяч долларов, а о такси до аэропорта. — У меня восемьдесят тонн лосося застряли в Осло. Один борт не увезёт — слишком много груза, слишком короткое окно возможностей. Мне нужен «Руслан», мне нужны его сто двадцать четыре тонны грузоподъёмности. У тебя есть три часа, чтобы забрать груз из порта Осло и встать на «окно» в Дубай, которое я уже забронировал через наших партнёров в Emirates.

Лысый норвежец побледнел так сильно, что я на секунду подумал, не вызвать ли ему скорую — казалось, он был на грани обморока. Бородатый сглотнул, и я видел, как его кадык дёргается, словно он пытается проглотить что-то очень большое и несъедобное.

— Три часа — это очень жёстко, Глеб, — сказал голос в динамике, и теперь в нём была не озабоченность, а профессиональная оценка задачи. — Растаможка, документы, команда, заправка Я не уверен, что мы успеем уложиться в

— Успеете? — спросил я, и в моём голосе была не угроза, а простая констатация факта: если он не успеет, я найду того, кто успеет, и Алекс это прекрасно знал.

Пауза. Потом вздох — не раздражённый, а скорее признательный, потому что Алекс любил сложные задачи, и я давал ему именно такую:

— Уже даю команду диспетчеру на подготовку к вылету. Груз заберём, успеем. Но счёт будет впечатляющим.

Я усмехнулся:

— Пришлёшь на почту. Как обычно.

Я нажал отбой, убрал телефон в карман пиджака и посмотрел на норвежцев. Они сидели неподвижно, как статуи, словно боялись пошевелиться, чтобы не усугубить ситуацию. Лысый часто моргал, пытаясь осознать, что только что произошло. Бородатый смотрел в стол, словно пытаясь прочесть там объяснение, как они умудрились так провалиться.

— Мой самолёт будет в Осло через три часа, — мой голос был спокойным, деловым, без торжества и без злорадства: это была просто работа. — Ваша «халатность» только что стоила вам разницы в логистике — разницы между обычным фрахтом и экстренным рейсом тяжёлого транспортника. — Я придвинул папку с документами через стол, и она заскользила по полированному стеклу с тихим шипением. — Счёт пришлют мои ассистенты в течение часа. А теперь подпишите здесь, пожалуйста, чтобы зафиксировать наше соглашение и ваше признание нарушения пункта четыре-два контракта.

Лысый взял ручку. Его рука дрожала — не сильно, но заметно, словно он держал не обычную шариковую ручку, а что-то очень тяжёлое. Он расписался неровно, криво, буквы расползлись по странице, как пьяные муравьи. Бородатый расписался следом, его подпись была чуть увереннее, но в ней всё равно чувствовалось поражение.

Я встал, собрал документы в папку и отодвинул стул. В этот момент в переговорную вошёл Виктор Петрович — мой непосредственный руководитель, человек, который держал в руках все логистические нити компании. Он окинул взглядом сцену: норвежцев, сгорбившихся над подписанными документами, меня, застёгивающего пуговицу пиджака, и сразу всё понял.

— Господа, — обратился он к норвежцам на безупречном английском, которому я всегда завидовал. — надеюсь, мы нашли решение, устраивающее все стороны?

Лысый кивнул, не поднимая глаз. Бородатый пробормотал что-то неразборчивое.

Виктор Петрович вопросительно взглянул на меня, и я едва заметно кивнул.

— Отлично, — сказал он, и его голос был полон той деловой теплоты, которая означала, что переговоры завершены успешно. — Тогда позвольте мне проводить вас. Глеб, увидимся позже.

Для меня это был сигнал к выходу. Я кивнул норвежцам — один раз, коротко, в качестве завершающего штриха в симфонии переговоров — и вышел из переговорной, не оборачиваясь. Мне не нужно было видеть их лица, чтобы знать, что там было написано. За спиной я слышал, как Виктор Петрович начал говорить что-то успокаивающее о логистике и сроках, сглаживая острые углы, которые я намеренно оставил.

Я шагал по коридору к лифту, мимо стеклянных дверей других переговорных, мимо секретарей за стойками, мимо кулера с водой, который тихо булькал в углу. Они думали, я буду торговаться, но я не торгуюсь. Я не играю в эти игры. Я создаю новый маршрут, новое решение, новую реальность. Проблема была не в шторме — штормы случаются, и с этим ничего не поделаешь. Проблема была в узком горлышке их логистики, в их неспособности думать нестандартно, в их надежде на то, что природа сжалится. А я это узкое горлышко только что расширил до размера грузового люка АН-124.

Кабинет встретил меня привычной тишиной — в конце рабочего дня большинство сотрудников уже разошлись. Стол, маленький, но мой, два монитора, стеллаж с папками, за окном всё тот же дождь, который, кажется, не прекращал лить уже неделю. Я сел за стол, откинулся в кресле, потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины приятно щёлкают, и открыл почту.

Сорок три непрочитанных письма смотрели на меня с экрана, как небольшая армия, готовая к атаке.

Я на автомате сортировал письма по приоритету, даже не вчитываясь в темы — после нескольких лет работы здесь я научился определять важность письма одним взглядом. Нужно закрыть неделю. Выходные на турнире — это полное отключение от рабочих процессов. Два дня без почты, без звонков, без срочных вопросов. Я хотел уйти, зная, что ничего не горит.

Я разбирал письма с той же методичностью, с какой разделывал рыбу на турнирах — быстро, точно, без лишних движений. Ответил на срочные семь писем, требующих немедленной реакции. Перенаправил несрочные коллегам с короткими комментариями — двадцать три письма, которые могли подождать, но не должны были потеряться. Закрыл три отчёта — цифры, графики, прогнозы, которые я мог делать с закрытыми глазами, настолько въелась в меня структура этих еженедельных сводок.

Прошло минут сорок, может быть, чуть больше. Я не следил за временем, погрузившись в привычный рабочий транс. За дверью послышались шаги — быстрые, твёрдые, уверенные. Так ходил только один человек. Я даже не поднял головы, когда дверь распахнулась без стука. Виктор Петрович никогда не стучал — он считал, что это прерогатива просителей, а не руководства.

Лицо Виктора Петровича было возбуждённым, с горящими глазами, как будто он только что стал свидетелем чего-то впечатляющего. Он махнул рукой куда-то за спину, в сторону переговорной, словно указывая на место преступления:

— Глеб, — начал он, покачивая головой и подбирая слова, что для него было нехарактерно — обычно он говорил быстро и чётко. — Норвежцы говорили мне, что такого специалиста встретили впервые за двадцать лет работы в логистике. Ты не просто нашёл выход из ситуации, которая казалась патовой. Ты нашёл решение за считаные секунды, причём решение настолько нестандартное, что они даже не могли его предвидеть. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было искреннее восхищение. — Они думали, что мы стали заложниками ситуации, что у нас нет вариантов, что мы будем умолять их найти способ простить задержку, дать нам скидку. А ты за три минуты развернул всю игру на сто восемьдесят градусов и показал, что заложниками были они, а не мы.

Я оторвал взгляд от монитора и посмотрел на Виктора Петровича спокойно, без ложной скромности, но и без бравады:

— Я просто знаю контракт и понимаю логистику. Когда знаешь правила игры, всегда можешь найти ход, который не увидят те, кто играет интуитивно.

Виктор Петрович подошёл ближе, оперся ладонями о край моего стола, наклонился, глядя мне прямо в глаза с той серьёзностью, которая означала, что сейчас он скажет что-то важное:

— Послушай, я знаю, ты уезжаешь на выходные на свою рыбалку

Он усмехнулся. Я знал, что он считал это чудачеством — зачем тратить выходные на сидение в лодке, когда можно отдохнуть в ресторане или на даче?

— Но эта неделя ты вытащил нас. Вытащил компанию, вытащил контракт, вытащил репутацию. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — И знаешь что? Я пообещал норвежцам, что премирую тебя за это решение, чтобы они увидели, что мы ценим таких специалистов, как ты. Это подняло нас в их глазах, показало, что мы — команда профессионалов. — Он выпрямился, довольный собой. — Правда, им это понимание обошлось в кругленькую сумму, но это их проблемы.

Я закрыл последний документ на экране, сохранил изменения:

— Спасибо, Виктор Петрович. Ценю.

— Отдыхай, — сказал он, направляясь к двери. — В понедельник поговорим о деталях. И постарайся не утонуть там на своей рыбалке — ты мне нужен живым и в форме.

Он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь так аккуратно, словно боялся спугнуть мою концентрацию.

Я вернулся к работе, хотя работы, по сути, почти не осталось.

Ещё час прошёл в тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов и гулом вентиляции. Письма, цифры, графики, финальные штрихи. Отправил итоговую сводку Виктору Петровичу с пометкой «неделя закрыта». Закрыл последний отчёт, сделал резервную копию важных файлов на облако — привычка, выработанная годами работы с ненадёжными компьютерами в начале карьеры.

Я посмотрел на часы. Восемнадцать ноль-ноль. Ровно шесть вечера.

«Пора».

Я выключил мониторы, дождался, пока они погаснут с тихим щелчком, взял пиджак с вешалки, запер кабинет на ключ, проверив дважды, что дверь действительно закрыта — ещё одна привычка, выработанная после того случая, когда я оставил кабинет открытым и уборщица случайно пролила воду на важные документы.

Коридор был почти пустым, если не считать пары задержавшихся сотрудников, уткнувшихся в мониторы. Пятница, конец дня, нормальные люди уже давно разбежались — кто в бар, кто домой к семье, кто на дачу. Я спустился на первый этаж, прошёл через турникеты, которые щёлкнули, считав мою карточку, и вышел на улицу, где меня встретили влажный холодный воздух и запах мокрого асфальта.

Дождь не прекращался, превратив город в акварельную картину с размытыми контурами.

Я шёл к парковке неспешно, и с каждым шагом чувствовал, как офисное напряжение уходит из плеч, из спины, из головы, словно я снимал тяжёлый рюкзак после долгого похода. Контракты, цифры, переговоры, игры в корпоративную политику — всё это оставалось за спиной, в том стеклянном здании, которое уже скрылось за поворотом. Впереди была другая жизнь. Настоящая. Та, ради которой я, собственно, и работал в этом офисе.

Я дошёл до своего места на парковке. Седан стоял там, где я его оставил утром — чёрный BMW 5-й серии, всегда чистый, всегда в идеальном состоянии, потому что это был мой рабочий инструмент, моя визитная карточка на встречах с клиентами. Я открыл дверь, бросил пиджак на заднее сиденье, снял галстук, чёртов галстук, который душил меня весь день. Аккуратно свернул его, как учил меня отец, и положил на пассажирское кресло.

Потом закрыл дверь, не садясь внутрь.

И пошёл дальше, через два ряда машин.

Там, на самом краю парковки, где обычно никто не ставит машины из-за удалённости от входа, стоял он. Мой настоящий автомобиль. Пикап Ford F-150 Raptor — огромный, американский, тёмно-зелёный, с широкими грязевыми шинами и высоким клиренсом, позволяющим проехать там, где обычная машина застрянет по самые двери. К фаркопу был прицеплен катер — белый, с синей полосой по борту, метров пять длиной, идеального размера для одного рыбака и всего его снаряжения. На транце, чуть выцветшая от солнца и воды, но всё ещё читаемая, красовалась надпись «Bass Hunter». Охотник за басом.

Я положил ладонь на борт катера и хлопнул — звук получился гулкий, твёрдый, уверенный, как удар по барабану.

«Офис — это игра, — думал я, глядя на своё отражение в мокром пластике борта, где дождь оставлял длинные извилистые следы. — Хорошо оплачиваемая игра, безусловно. Игра, в которой я неплохо преуспел, судя по премиям и повышениям. Но всё равно игра — с правилами, которые кто-то придумал до меня, с ролями, которые мне навязали, с масками, которые приходится носить. А вот это — Я снова хлопнул по борту, чувствуя, как вибрация отдаётся в ладони, — это работа. Настоящая работа, где побеждает сильнейший, умнейший, терпеливейший. Где нет начальников, которые ничего не понимают в деле, но имеют право указывать. Где есть только ты, вода и рыба».

Я открыл дверь пикапа и сел внутрь.

Салон встретил меня запахом, который невозможно спутать ни с чем другим — запахом резиновых сапог, озёрной воды, чего-то едва уловимого, похожего на рыбу и водоросли, смешанного с ароматом машинного масла и застарелого кофе. На приборной панели валялись солнцезащитные очки в царапинах, которым было лет пять. Я их не менял: они были удобными и проверенными. На пассажирском сиденье лежала смятая водонепроницаемая карта глубин Финского залива, вся исписанная моими пометками — места, где я ловил трофеи, где видел косяки, где течение особенно коварное. Сзади, на заднем ряду, громоздились ящики с приманками, запасные катушки, термос — старый, советский, но держащий тепло лучше любого современного, свёрнутый дождевик и запасная пара сапог.

Я повернул ключ зажигания.

Двигатель взревел — мощно, с тем низким утробным басом, который невозможно спутать с жужжанием городских седанов. Это был рык хищника, звук, который вибрировал в груди, в костях, в самой душе, пробуждая что-то первобытное, древнее. Я усмехнулся, чувствуя, как по телу разливается предвкушение.

Достал телефон, открыл навигатор. Набрал знакомый адрес, который уже выучил наизусть, но всё равно вбивал каждый раз: «Финский залив. База Северный берег».

Маршрут проложился зеленой линией по экрану, петляя через город, выходя на трассу, уходя к воде. Два часа пути. Прибытие — двадцать ноль-один. Как раз к регистрации, с запасом минут в десять на непредвиденные задержки.

Я положил телефон в подстаканник, включил музыку — что-то инструментальное, без слов, спокойное. Не люблю слушать песни за рулём — они отвлекают. И выехал с парковки, чувствуя, как катер за спиной послушно следует за пикапом, чуть покачиваясь на сцепке.

Дождь барабанил по крыше с монотонной настойчивостью, в его шуме можно было раствориться. Дворники скрипели, сметая воду с лобового стекла широкими взмахами. Город плыл за окном, превращаясь в размытую картину — серые здания, мокрые тротуары, люди под зонтами, бегущие к метро, светофоры, отражающиеся в лужах красными и зелёными пятнами.

Международный турнир «Сутки на воде» — двадцать четыре часа непрерывной рыбалки. Старт в двадцать один ноль-ноль, когда уже почти совсем стемнеет. Призовой фонд — пятьдесят тысяч евро, которые достанутся тому, кто поймает больше всех по весу. Пятьдесят тысяч. Хорошие деньги, очень хорошие.

Но дело было не в них, и я прекрасно это понимал. Дело было в том, что я лучший. Я это знал, я это чувствовал, и теперь мне нужно было это доказать — не себе, не жене, не коллегам, которые считали мою рыбалку чудачеством. Доказать тем, кто понимает. Другим рыбакам. Профессионалам.

Покинув город, пикап набрал скорость, когда впереди открылась трасса — ровная, широкая, уходящая вдаль серой лентой между полями и перелесками. Дождь не ослабевал, превратившись в затяжную морось, которая может идти часами, днями, неделями. Небо было тяжёлым, свинцовым, давило сверху, словно хотело придавить всё живое к земле.

Я ехал и думал о турнире, прокручивая в голове стратегию, которую разработал за последние недели.

Двадцать четыре часа на воде. Без сна. Без отдыха. Только ты, лодка и рыба. Четыре контрольные точки — каждые шесть часов, где нужно подойти к судейскому катеру и показать улов. Пропустишь хотя бы одну — дисквалификация без права на апелляцию. Взвешивание строгое, профессиональное. Судьи проверяют каждую рыбу: размер, вес, вид, состояние. Если поймал что-то запрещённое — молодь, краснокнижный вид — штраф, вычитание баллов. Если пытался схитрить (кто-то в прошлом году пытался подложить в живорыбный садок рыбу, купленную в магазине) — вылет с позором и пожизненный бан на участие в турнирах этой серии.

Чистые правила. Честная борьба. Настоящее дело.

Мне это нравилось больше всего — эта прозрачность правил, эта невозможность скрыться за отговорками и оправданиями.

В офисе всё было по-другому, я это понимал каждый день всё отчётливее. Там люди хитрили не для победы, а для выживания. Врали, потому что система заставляла. Прятались за словами, за контрактами, за корпоративными улыбками, которые не доходили до глаз. Там побеждал тот, кто умел манипулировать, давить на нужные кнопки, выкручиваться из неудобных ситуаций, подставлять коллег, когда это выгодно, и притворяться другом, когда это необходимо.

А здесь здесь всё было просто, как в детстве, как в той жизни, которую я помнил до университета, до карьеры, до всей этой суеты.

Есть рыба — ты выиграл. Нет рыбы — проиграл.

Никаких отговорок. Никаких «форс-мажоров». Никаких оправданий типа «я старался, но обстоятельства», «погода подвела», «снасти были не те». Рыба или есть, или её нет. Ты либо лучший, либо нет.

Я свернул с трассы на грунтовку, и пикап загрохотал по ухабам, подпрыгивая на ямах, заставляя катер за спиной раскачиваться на сцепке. За окном замелькали деревья — сосны, ели, берёзы, всё мокрое от дождя, всё серо-зелёное в сумерках. Пахло хвоей и землёй, свежестью после дождя и чем-то ещё — близостью воды, которую я чувствовал, даже не видя её.

Ещё через десять минут, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в тревожный красно-серый цвет, впереди показалась вода.

Финский залив.

Тёмный, широкий, бескрайний под низким небом. Волны шли мелкой рябью, и в сгущающихся сумерках они казались почти чёрными. Вдали, на расстоянии километра или двух, виднелись огни — база «Северный берег», которая в турнирные дни превращалась в маленький город рыбаков.

Я въехал на территорию базы и сразу попал в другой мир, в параллельную реальность, где действовали другие законы.

Шум, движение, жизнь, кипящая на каждом квадратном метре.

Десятки катеров стояли у причалов — от маленьких, метра четыре, на которых выходили любители, до здоровенных, под десять метров, настоящих плавучих баз с каютами и навигационным оборудованием на десятки тысяч евро. Ещё больше машин с трейлерами громоздились на парковке, создавая лабиринт из металла и резины. Люди сновали повсюду: кто-то проверял моторы, наклонившись над ними с фонариком, кто-то перебирал снасти, раскладывая приманки на капотах машин, кто-то просто стоял и курил, глядя на воду с отстранённым видом, который выдавал нервное ожидание старта. Пахло бензином, машинным маслом, рыбой и солёным ветром — запах, который я узнал бы среди тысячи других.

Я нашёл место для парковки, не самое близкое, но достаточно удобное. Заглушил двигатель и вышел, сразу почувствовав, как ветер хватает за одежду.

Ветер ударил в лицо — холодный, влажный, солёный, пахнущий штормом и свободой. Я поднял воротник куртки, застегнул молнию до подбородка и огляделся, оценивая обстановку профессиональным взглядом.

Слева, метрах в тридцати — регистрационная палатка, белая, с огромным баннером, на котором красными буквами было написано: «ТУРНИР СУТКИ НА ВОДЕ — 2024». Справа — причалы, где толпились участники, обсуждая стратегии, хвастаясь снастями, строя прогнозы на погоду.

Я пошёл к палатке, не спеша, чувствуя, как земля под ногами приятно пружинит после асфальта.

За столом в палатке сидела девушка лет двадцати пяти, в ярко-оранжевом спасательном жилете с логотипом турнира. Увидев меня, она подняла голову от планшета и улыбнулась той профессиональной улыбкой, которая говорила, что она уже видела сегодня пару сотен рыбаков и готова увидеть ещё столько же:

— Добрый вечер! Регистрация на турнир?

— Да, — сказал я, подходя ближе и доставая водительские права для подтверждения личности. — Глеб Соколов, предварительная регистрация была через сайт.

Она проверила список на планшете, пробежавшись пальцем по экрану, кивнула удовлетворённо:

— Есть, вижу. Номер участника пятьдесят три. — Она протянула мне пластиковую карточку размером с кредитку с чипом и шнурком, на которой было написано крупными цифрами «53». — Это ваш идентификационный трекер. Крепите на катер в любом видимом месте — на транце обычно удобнее всего. Он будет передавать ваши координаты и данные в режиме реального времени на судейский сервер. Судьи видят всё — где вы находитесь, как быстро движетесь, где делаете забросы. Это для безопасности и для контроля честности соревнований.