Книга "Огмы"

Книга Огмы

Из записей Генри Локвуда

Данная тетрадь была обнаружена сотрудником университетской библиотеки Кембриджа 4 ноября 1938 года.

Она находилась на полке отдела ограниченного доступа — на том месте, где прежде хранился кельтский астрономический трактат XVI века, выданный и не возвращённый.

Генри Локвуд, сотрудник кафедры астрономии, был внесён в список пропавших без вести 21 октября 1938 года. Поиски результатов не дали.

Трактат также не был найден.

I

17 октября 1938 года.

Я пишу это не для публикации.

Эта мысль почему-то приносит мне больше покоя, чем следовало бы. Почти вся моя взрослая жизнь была испорчена желанием быть напечатанным, признанным, процитированным хотя бы в сноске человеком, который не морщится при звуке моего имени. Теперь, когда я вывожу эти строки в старой тетради, купленной за шесть пенсов у лавочника на Тринити-стрит, мне кажется, что впервые за много лет я пишу без просьбы о милости.

Вчера доктор Хейз вернул мне рукопись.

Вернул, разумеется, не сам. Пакет лежал у меня на столе, перевязанный серой лентой. На первой странице красным карандашом стояло: «Не имеет наблюдательной основы».

Я перечитал эти четыре слова несколько раз.

Они были написаны твёрдо, почти с удовольствием.

Не имеет наблюдательной основы.

Так говорят люди, которые смотрели в телескоп достаточно долго, чтобы перестать видеть небо.

Я не стану утверждать, что мои работы были безупречны. Я торопился там, где следовало ждать новых вычислений, и позволял себе предположения, которые осторожный учёный спрятал бы в ящик до лучших времён. Но я никогда не выдумывал ради красоты. Я писал о том, что казалось мне математически возможным: о пространствах, где расстояние не обязано быть покорным прямой линии; о формах неба, в которых свет может иметь не точку происхождения, а область присутствия; о мирах, где наблюдатель не просто смотрит на явление, но входит в условие его существования.

За это меня называли мистиком.

Это особенно оскорбительно, когда всю жизнь ты пытался быть только астрономом.

Кембридж в тот вечер был сырой и тёмный. Дождь висел в воздухе мелкой ледяной пылью. Камень колледжей впитывал влагу, окна горели жёлтым больным светом, а портфель с возвращённой рукописью бился о бедро, будто напоминал о себе при каждом шаге.

Я шёл в библиотеку без зонта.

На улице говорили о войне. Газеты лежали у киосков плотными серыми стопками: Германия, Мюнхен, обещания, страх. Люди покупали их, складывали под мышку и шли дальше, будто бумага могла объяснить им будущее.

Меня же в тот вечер интересовало прошлое.

В отдел ограниченного доступа университетской библиотеки я попал около семи. Дежурный старик вписал моё имя в журнал, не задав ни одного вопроса. Он знал меня. В таких местах человека начинают узнавать не потому, что уважают, а потому, что он слишком часто приходит туда, куда обычные люди не возвращаются без надобности.

Я заказал трактат по кельтской астрономии, датированный, если верить каталогу, концом XVI века. Мне нужны были упоминания о древних представлениях северных народов относительно небесной сферы: небо как свод, небо как ткань, небо как живая кожа мира. Иногда в грубой мифологической форме сохраняется наблюдение, которое позднейшие умы слишком поспешно объявляют суеверием.

Книгу принесли через двадцать минут.

Она была тяжёлая, в потрескавшемся кожаном переплёте, с застёжками, давно утратившими замки. Когда я открыл её, поднялся запах плесени, пыли, старого клея и чего-то ещё — слабого, горького, напоминающего высушенные травы, которые моя мать когда-то держала в полотняных мешочках среди белья.

Текст был скучен.

Именно поэтому я поверил ему.

Автор перечислял звёздные названия, связывал их с праздниками, приводил сомнительные соответствия между созвездиями и кельтскими божествами. Я делал пометки, пока не дошёл до сто семьдесят второй страницы.

На нижнем поле была чужая запись.

Почерк отличался от основного текста. Поздний. Неровный. Чернила выцвели, но не исчезли. Кто-то написал эту фразу так, будто рука его дрожала не от старости, а от спешки.

«Не открывать Книгу Огмы под небом, ибо небо — первая ложь».

Я помню, что тогда усмехнулся.

Не от веселья. От усталости.

Фраза была слишком хороша для учёного примечания и слишком странна для монашеской пометки. В ней было что-то от предупреждения, оставленного не для всех, а для одного человека, который когда-нибудь поймёт его слишком поздно.

Я поискал ссылку. Ничего.

Имя Огмы я знал смутно. Ирландская традиция, один из Туата Де Дананн, связанный со словом, письмом, знанием. Бог красноречия, если следовать поздним пересказам. Но это объясняло слишком мало. «Книга Огмы» не числилась ни в одном известном мне каталоге.

Я попросил библиотечный каталог.

В нём её не было.

Попросил старый рукописный каталог.

Не было и там.

Разумный человек на этом остановился бы.

Я же был человеком уставшим, униженным и потому особенно восприимчивым к вещам, обещающим смысл.

Я вернулся к полкам сам, хотя делать этого не полагалось. В отделе ограниченного доступа стояла такая тишина, какую можно услышать только среди книг, переживших слишком много владельцев. Не мёртвая тишина. Скорее внимательная.

Я заметил книгу случайно.

Она стояла за рядом латинских фолиантов, так глубоко, что её корешок почти сливался с тенью. Узкая, тёмная, без названия. Пыль вокруг неё лежала неправильно: на соседних книгах толстым серым слоем, а на ней — едва заметной дымкой, будто её недавно брали в руки, но не оставили следов пальцев.

Я достал её.

Она оказалась легче, чем должна была быть.

Книга такого размера, в кожаном переплёте, с плотными страницами, обязана иметь вес. Она же лежала на ладони почти невесомо, как коробка, внутри которой ничего нет. Обложка была холодная, но знак на ней — круг, пересечённый тремя короткими линиями, — сохранял слабое тепло.

Я провёл пальцем по этому знаку.

Мне показалось, что под кожей обложки что-то едва заметно дрогнуло.

Разумеется, я открыл книгу.

Я не произносил заклинаний. Не читал вслух. Не совершал обряда. Не верил ни в какую силу, кроме силы наблюдения.

Я просто открыл книгу.

Этого оказалось достаточно.

II

Я не помню самого перехода.

Не было вспышки, грома или театрального разрыва мира, каким любят украшать дешёвые мистические книжки. Мне кажется, именно это и было самым страшным. Мир не раскололся. Не закричал. Не предупредил. Он просто перестал быть прежним.

Сначала исчезла библиотека.

Я ещё видел край стола, тёмный переплёт старого трактата, свой мокрый рукав и зелёный абажур лампы. Потом эти вещи стали плоскими, как рисунок на тонкой бумаге. Стол, полки, стены, воздух между ними — всё отступило не назад, а внутрь себя. Я попытался вдохнуть, но воздух на мгновение сделался плотным и холодным, словно кто-то прижал к моему лицу мокрую ткань.

Потом я упал.

Не вниз.

Я не знаю, как можно падать не вниз, но другого слова у меня нет. Тело потеряло согласие с пространством. Верх и низ перемешались. Перед глазами мелькнули белые линии, похожие на следы звёзд при долгой выдержке, только эти линии не принадлежали небу. Они проходили сквозь меня.

Я хотел закричать.

Не смог.

Грудь словно наполнили ледяной водой.

Потом был удар.

Я очнулся оттого, что земля была у меня во рту.

Не образно. Не в каком-либо возвышенном смысле. Я лежал лицом вниз в сырой грязи, и между зубами хрустело что-то мелкое, похожее на песок, смешанный с истолчённой костью. Нос был забит тяжёлым запахом холодной почвы. Но это была не английская земля после дождя, не садовая глина, не болотная тина и не трава у реки. В этом запахе не было привычной жизни. Только сырость, камень и слабый металлический привкус, будто кто-то растёр медную монету в мокрой пыли.

Я попытался вдохнуть и закашлялся.

Потом вдохнул ещё раз.

Воздух вошёл в лёгкие свободно.

И это не успокоило меня. Если бы я задыхался, тело сразу поняло бы опасность. Но воздух был пригоден. Он позволял мне жить. Позволял подняться. Позволял увидеть, куда я попал.

И это было хуже.

Несколько секунд я лежал неподвижно. Слышал собственное дыхание — рваное, постыдно громкое, почти звериное. Сердце било в рёбра так сильно, будто хотело выбраться из меня раньше, чем я успею понять происходящее. Пальцы сами сжимали влажную землю. Ногти скребли по чему-то твёрдому.

Я решил, что это камень.

Повернул голову.

Это была кость.

Длинная, серая, гладкая от сырости. Не целый скелет, не череп, не что-то, что сразу можно было бы назвать человеческим. Просто кость. Но она лежала слишком близко к моей ладони, и от этого весь мир сузился до неё одной.

Я отдёрнул руку так резко, что больно ударился локтем.

Тогда уже поднялся. Не встал — нет. Сначала встал на колени, потом на четвереньки, потом снова едва не упал, потому что земля подо мной была мягкой и упругой, будто не совсем земля. Меня вырвало. Пусто, болезненно. В горле осталась горечь. Я зажмурился, упёрся ладонями в почву и несколько раз повторил про себя, что должен проснуться.

Я не проснулся.

Когда я всё-таки поднял голову, передо мной был не Кембридж.

Не библиотека.

Не Англия.

Надо мной не было неба.

Я знаю, как нелепо это звучит от человека, который всю жизнь смотрел вверх. Но именно поэтому пишу это с полной уверенностью: то, что простиралось надо мной, не было небом в земном смысле. Не было облаков, солнца, звёзд. Высоко — очень высоко, если высота вообще имела здесь прежнее значение, — лежала бледная светящаяся глубина, похожая на мутное стекло, за которым спрятали день. Свет не падал откуда-то. Он не имел источника. Он был всюду сразу, отчего камни, почва и растения вокруг казались не освещёнными, а вынутыми из темноты.

Передо мной тянулась равнина.

Тёмная земля уходила волнами между длинными каменными грядами. Гряды торчали из почвы неровными рядами, как рёбра исполинского тела, похороненного неглубоко и плохо. Между ними росли низкие стебли, похожие на траву только издали.

Когда моя тень упала на них, они втянулись в землю.

Все сразу.

Я отшатнулся, рухнул на бок и больно ударился плечом. Несколько секунд я только смотрел на место, где они исчезли. Почва была гладкой. Ни отверстий, ни корней, ни движения.

Потом, в нескольких шагах дальше, из земли медленно поднялись другие стебли.

Я пополз назад.

Не побежал. Не бросился. Не повёл себя мужественно. Я пополз, как животное, цепляясь пальцами за грязь, пока не ударился спиной о камень. Лишь тогда заставил себя замереть.

Справа, у небольшого склона, лежал башмак.

Я заметил его не сразу. Сначала увидел тёмное пятно, потом форму, потом шнурок. Мужской кожаный башмак. Старый, почерневший от влаги. Шнурок был завязан.

Я смотрел на него дольше, чем на кость.

Кость могла принадлежать зверю. Или существу, для которого у меня ещё не было слова. Но башмак был сделан человеческой рукой. Его кто-то носил. Кто-то завязывал этот шнурок пальцами, возможно торопясь, возможно сидя у огня или на краю кровати, как это делают люди перед дорогой. Кто-то шёл здесь до меня.

И не ушёл.

Я начал искать книгу глазами, ещё до того как понял, что ищу именно её.

Она лежала в двух шагах от меня.

Сухая.

Чистая.

Тёмная обложка не была испачкана грязью, хотя земля вокруг блестела от влаги. Знак на коже казался глубже, чем раньше. Круг и три линии. Я не хотел к ней прикасаться. Но без неё я оставался в этом месте один — без связи, без объяснения, без последней вещи, которая ещё принадлежала прежнему миру.

Я взял её.

Обложка была тёплой.

Не нагретой светом — здесь не было солнца. Не тёплой от моей руки. Она была тёплой сама по себе, как кожа живого существа под тонкой тканью.

Я выронил её.

Книга упала раскрытой.

На пустой странице уже было написано одно слово.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.