Ошибка Имхотепа

Глава

Надеюсь, мы научимся не только жить вечно, но и умирать вовремя

Ошибка Имхотепа

1. Хроники кривого паяльника

Я всегда говорил своим студентам: «Господь Бог создал человека из праха, а мы, биоинженеры, лепим новые нейроны из грязи и системных ошибок». Эту фразу я повторяю на каждой вводной лекции, обычно глядя в потолок аудитории, где ещё со времён моей молодости осталась жёлтая протечка.

Я и представить себе не мог, что однажды стану соавтором величайшего открытия. Непосредственным же творцом новой эры человечества окажется не маститый академик с десятком регалий, а мой самый безалаберный студент-дипломник — Роман Горохов.

Рома попал ко мне случайно, по административной необходимости. Его родной факультет программирования и робототехники получил грант на разработку нейроинтерфейсов, а поскольку своих биологов у них не было, студентов распределили по профильным кафедрам для прохождения практики. Так Горохов оказался в моей лаборатории, где требовались руки, умеющие паять микросхемы и писать прошивки. Как программист он был действительно гением. Я это понял сразу, едва взглянув на его чистый, элегантный, с минимальным количеством строк и дающий максимальный результат код. Но как прилежный ученик Рома был катастрофой. Лентяй и оболтус, он мог неделями не появляться в лаборатории, а потом прийти в три часа ночи и за два часа сделать то, на что у целой группы уходил месяц.

Его совершенно не интересовала биология. Медицинские термины он путал с названиями деталей для дронов, а на вопрос о разнице между буферным раствором и физраствором однажды ответил: «Ну, один солёненький, а другой не очень». Однажды я застал его за тем, как он загружал в лабораторную центрифугу клубнику и банан. «Смузи захотелось, Илья Андреевич, — пояснил он, не моргнув глазом. — А что, нельзя? Она же крутится». Центрифуга после этого сбоила ещё неделю. Я хотел выгнать его с кафедры, но его код был безупречен, а руки — золотыми. Он паял микросхемы с закрытыми глазами, и они работали. Именно парадокс гения программирования и беспросветного оболтуса в естественных науках и стал причиной всего, что случилось дальше.

Тема его диплома звучала скромно и гуманно: «Разработка чипа управления органами чувств для передачи сигналов мозга к больным органам». Мы хотели помочь людям с ограниченными возможностями. С одной стороны, идея, как всё гениальное, была проста, и в то же время сложна, как всё нейробиологическое. Если из-за разрыва зрительного нерва глаз слеп, а этот проклятый кабель от сетчатки к коре не спаять, то наш чип мог бы поймать импульс мозга, усилить и преобразовать в сигнал, имитирующий электрический ритм здоровой аксональной проводимости, и передать прямо на зрительный перекрёст, минуя разрыв. Мы хотели создать «мост» через пропасть. Протез для умирающего нерва.

Рома не был гением в теории, но зато был виртуозом «кривого паяльника». Пока я мучился с вычислительной мощностью, фильтрацией шумов и спектральным анализом сигналов, этот оболтус в общежитии на коленке собрал опытный образец. Когда он притащил его мне в лабораторию, я даже поперхнулся кофе. Это был гибрид слухового аппарата и старых советских часов «Электроника», примотанный синей изолентой к разъёму для батарейки.

— Это что, камень Имхотепа? — спросил я, брезгливо трогая пинцетом торчащие контакты.

— Это рабочий прототип, Илья Андреевич. И током не бьёт, я проверял, — он улыбнулся, потирая мочку уха.

— На себе?

— Я что, похож на идиота? Конечно на товарище. Вы же знаете, у моего соседа зрение минус восемь. Валерка долго не соглашался тестировать, я силой нацепил это устройство, потом он немного подёргался, но выжил.

— Что, всё так плохо? — ухмыльнулся я.

— Да вы что? Ему так понравилось, что я еле отобрал.

Валерку я вызвал на следующее утро. Он мялся в дверях лаборатории, щурясь на мой халат, и смотрел на Рому с плохо скрытой обидой.

— Не дёргайся, — сказал Рома, снова прилаживая конструкцию товарищу на висок. — В прошлый раз ты сам виноват, сказал же: не трогай усиление.

— А она гудела, — буркнул Валерка.

— Что гудела? — насторожился я.

— Ну, поначалу, эта штука. Как холодильник старый.

Рома закатил глаза.

— Так настройка шла на твой тупой мозг.

А Валерка сидел в противоположном от меня углу лаборатории, он снял очки, выпрямился на стуле и повернулся ко мне.

— Блин, супер-штука, — сказал он уже другим тоном. — Я в этой штуке всё вижу. Чётко, ясно, как до того случая, когда мне петардой на выпускном в школе ослепило. Хотите, табличку на вашем халате прочитаю? Оставите эту штуку мне, а?

Он замолчал, подбирая слова.

— Я когда понял, что вижу, у меня аж дыхание перехватило. А Рома тут же: «Снимай давай, тестирование окончено». Я ему говорю: «Дай ещё посижу». А он... — Валерка покосился на Горохова, — отобрал.

— Потому что прибор один и ещё даже на крысах не проверялся, — огрызнулся Рома. — Хватит с тебя.

Пока они препирались, я потянулся к стойке анализатора спектра. Рома, несмотря на свою безалаберность, как любой уважающий себя схемотехник, решил доверится приборам с визуальным контролем. Провода от прототипа тянулись к входным гнёздам анализатора, стоявшего тут же, на тележке.

Я бросил взгляд на экран. Сигнал шил идеально чистый, один острый пик на несущей частоте, никаких гармонических искажений, никакой цифровой зернистости, чистейший сигнал, будто сама клетка пела в унисон с прибором.

Принцип работы, который Горохов описал в пояснительной записке, на одной странице с двенадцатью грамматическими ошибками, зиждился на аналоговой волне. Это было архаично, как патефон на выставке лазерных дисков, но в этом и крылась дьявольская логика. Цифра требует декодирования, преобразования, она дискретна. А живая клетка работает на непрерывных градиентах ионов натрия и калия и Рома просто скопировал этот ритм.

После этого случая я взял разработку под личный контроль. Нет, я не перестал доверять Роме. В конце концов, его прибор работал, и работал чертовски хорошо. Но одно дело тестировать «Око Имхотепа» — так Рома назвал свой первый прототип, на товарище по общежитию, и совсем другое подготовить прибор к настоящим клиническим испытаниям. Я перетянул Горохова работать из общаги в лабораторию, выделил ему отдельный стенд, доступ к нормальному оборудованию и, к приборам, которые не сбоили после клубничных смузи. За две недели Рома собрал новый аккуратный микрочип на гибкой подложке, размером меньше чем рисовое зёрнышко и никакой синей изоленты. Даже я, повидавший десятки дипломных поделок, признал, что вещь вышла ювелирная. Оставалось проверить её на том, у кого нет привычки читать таблички на халатах.

2. Эпилептический шторм

Мы имплантировали прототип лабораторной крысе линии Wistar. Старая, злая самка с каталожным номером W-117. Ей хирургически перерезали седалищный нерв на правой задней лапе. Крыса волочила конечность, как ядро каторжника, и по всем прогнозам дня через четыре, должна была тихо угаснуть в углу клетки. Мы подключили чип, настроили частоту на ритм здоровой мышечной ткани. И включили.

Вместо того чтобы заставить икроножную мышцу сократиться, чип ввёл моторную кору крысы в состояние эпилептического шторма. Это был не тета-ритм сна и не альфа-ритм покоя. Это была гамма-буря. Осциллограф захлебнулся, ломая перо. Крыса замерла, выгнулась дугой, из пасти пошла пена. Я выругался, хотел обесточить стенд, но Рома схватил меня за руку.

— Подождите, профессор, ещё чуть-чуть, а вот теперь гляньте.

До этого мутный Глаз крысы, затянутый старческой катарактой, стал чистым, как капля чёрного стекла. Я всё равно был уверен, что она подохнет, но на третьи сутки, когда я зашёл в виварий, то не поверил своим глазам. Крыса W-117 стояла на задних лапах, уцепившись за прутья клетки. Её клочковатая, седая шерсть стала густой и шелковистой. А ещё отрос удалённый при операции хвост. У млекопитающего в условиях лаборатории отрос хвост.

Проведённый лабораторный анализ меня ошеломил. Я заказал проточную цитометрию и ПЦР-анализ теломерных повторов. Когда пришли результаты, я заперся у себя в кабинете и минут пятнадцать просто смотрел в распечатку. Потом вызвал Рому.

Горохов явился через полчаса, жуя бутерброд. Соус с сыром капал на халат.

— Рома, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты знаешь, что такое теломеры?

— Это... ну, эти, — он помахал бутербродом в воздухе. — Которые как наконечники на шнурках. Чтобы ДНК не разлохмачивалось. Вы же кажется так рассказывали.

Я мысленно поставил ему четвёрку. Для человека, путающего физраствор с буфером, потрясающая точность.

— Именно. С каждым делением клетки они укорачиваются. Это как счётчик. Когда теломеры кончаются, клетка умирает. Это называется предел Хейфлика. У человека примерно пятьдесят делений, у крысы правда побольше, но тоже не бесконечно. Это защита от рака, понимаешь? Старые клетки должны уходить. Они должны уметь умирать.

— А наши типа не умирают, — сказал Рома.

Я посмотрел на него внимательнее, может, не такой уж он и профан?

— Ты откуда знаешь?

— Так вы ж меня вызвали не чтобы лекцию пересказывать. — Он доел бутерброд и вытер пальцы о халат. — Если б всё было нормально, вы бы просто написали отчёт. А раз вызвали значит, там какая-то дичь. Чё, теломеры удлинились, что ли?

Я молча подвинул ему распечатку. Он уставился в цифры, наморщив лоб.

— Ого. А вот эти... как их... ну, которые клетку убивают, когда она старая. Каспазы, да? Которые этот, как его, апоптоз запускают. Они что, вырубились совсем? Типа, клетка состарилась, а сигнал «пора на свалку» ей не приходит? Как будильник, который не зазвонил?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.