В прошлой жизни Я был Котом

Глава 1

Я не помню смерти. Зато помню рождение — в той, другой жизни. Не человеческое рождение с криком и светом, а другое: мгновение, когда мир впервые пришёл в фокус.

Это было похоже на проявление фотографии в кислом растворе. Сначала — ничего. Потом — пятна. Потом — расплывчатые очертания, которые вдруг складываются в картинку.

Я лежал на боку. Подо мной был картон — мокрый, пахнущий прелыми листьями и чем-то горьким, похожим на мазут. Вокруг было темно, но не совсем — сквозь щели коробки пробивался мутный городской свет. Я попытался поднять голову, но мышцы не слушались: они были слишком слабыми, слишком новыми. Вместо этого я издал звук.

Писк.

Я не знал тогда, что это называется «писк». Я просто почувствовал, как внутри, в том месте, где у человека находится диафрагма, что-то сжалось, вытолкнуло воздух — и наружу вырвался тонкий, жалобный звук. Звук, который означал: «Я здесь. Мне страшно. Я голоден».

Никто не пришёл.

Я лежал в темноте и слушал. Дождь капал с жестяного козырька. Где-то далеко лаяла собака. Мимо проехала машина, и её фары на секунду осветили мою коробку — я увидел свои лапы. Маленькие, розовые, с прозрачными коготками. Нелепые.

«Это я», — подумал я. У меня не было слов для этой мысли. Было только ощущение: граница между «я» и «не я» проходит прямо здесь, по коже. И всё, что за пределами моей шерсти, — холодное, чужое, опасное.Я забился в угол коробки и затих.Прошло несколько часов. Или минут. Я не умел измерять время. Я только чувствовал, как голод становится всё острее, как из фонового неудобства превращается в нечто, занимающее всё пространство сознания. Голод пах. Он пах кислым молоком — там, где-то далеко, за стеной коробки, был мир, в котором была еда. Но у меня не было сил до него добраться.

А потом пришли шаги.

Я узнал их, даже не понимая, что такое «узнал». Два ритма. Один — лёгкий, быстрый, с шарканьем подошвы об асфальт. Второй — тяжелее, размереннее, увереннее.

— Мам, там кто-то пищит.

Голос. Высокий, детский, нежный. Я не понимал слов, но понимал интонацию. В ней было что-то, что заставило моё сердце — маленькое, бешено колотящееся — замедлиться на долю секунды.

— Ой, божечки, да это же котёнок… Бросили, что ли?

Второй голос. Ниже, но не менее теплый.

Потом крышка коробки отодвинулась. Свет ударил в глаза — я зажмурился и сжался ещё сильнее. Но свет не был враждебным. Он был просто светом.

Руки, которые меня подняли из коробки были чем-то особенным, от них пахло мамой, наверное, я тогда не знал, вернее не понимал как пахнет мама.

Это трудно объяснить человеку, который всегда был человеком. Быть взятым на руки — не когда тебя берут, потому что ты маленький и тебя надо перенести, а когда тебя берут, потому что ты нуждаешься в тепле, а у того, кто берёт, этого тепла в избытке. И оно перетекает в тебя, как вода из одного сосуда в другой.

Я перестал пищать. Я просто лежал на ладони — большой, тёплой, пахнущей шерстью и шоколадом, — и чувствовал, как вибрация её пульса передаётся через пальцы, через мои рёбра, прямо в то место, где у меня было сердце.

— Заберём его, мам. Ну пожалуйста.

— А папа что скажет?

— А папа не узнает до вечера, а вечером он уже не сможет сказать «нет», потому что полюбит.

Я не понял ни слова. Но я понял всё.

Так начиналась моя кошачья жизнь. Двадцать лет. Почти две трети моей памяти — не хронология, а коллекция ощущений. Тёплые руки. Блюдце молока. Подоконник, на котором я лежал и смотрел на воробьёв. Женский смех. Детский плач. Запах пирогов с яблоками. Запах дождя. Запах страха — когда я болел, когда меня везли к ветеринару, когда я чувствовал, что что-то не так, но не мог объяснить что.

А потом — двадцать лет спустя — я лежал на том же самом коврике, у той же самой батареи, и знал, что умираю. Не потому, что болел. Просто время кончилось.

Я закрыл глаза и приготовился к переходу. Я знал, что кошек ждёт кошачий Бог. Поле мятных трав. Молоко из серебряных мисок. Все мыши, которых ты когда-то не догнал — теперь они будут бежать медленно, специально для тебя.

Но вместо этого…

Что-то крутанулось.

Представьте себе колесо обозрения, которое внезапно срывается с оси и летит вниз, вращаясь с бешеной скоростью. Представьте, что вы внутри одной из кабинок, и вас швыряет из стороны в сторону, а мир за окном смазывается в цветную полосу.

А потом — тишина.

Я открыл глаза. Вокруг была белая комната, яркий свет, люди в масках. Кто-то держал меня вверх ногами и шлёпал по спине.

Я закричал.

Но это был не кошачий крик. Это был крик новорождённого человека.

Меня звали Александр. И я помнил всё.

Глава 2

Первые годы моей человеческой жизни были кошмаром, туманом — но не в том смысле, который вы подумали. Я не мучился от жестокости или бедности. Мои родители были обычными, даже хорошими людьми. Мама — библиотекарь, папа — инженер на заводе. Они хотели ребёнка, ждали его, радовались. Я слышал их голоса ещё до рождения — приглушённые, тёплые, сквозь стенку живота.

Проблема была не в них. Проблема была во мне.

Я видел лица родителей, слышал их голоса, но не узнавал их. Я узнавал их по запаху — мама пахла молоком и ванилью, папа — машинным маслом и табаком. Я мог определить, кто из них вошёл в комнату, ещё до того, как открывалась дверь. Я слышал их шаги за квартал, знал, когда они устали, когда они злятся, когда они грустят — по дыханию, по запаху пота, по тому, как они ставили ключи на тумбочку.

Я помнил.

Родители думали, что я особенный. Они говорили соседям: «Наш Саша такой наблюдательный, он всегда знает, кто идёт!» Они не знали, что это не наблюдательность. Это память. Память о том, как я, будучи котом, за минуту до прихода хозяев вставал с подоконника, потягивался и бежал к двери, потому что слышал их шаги за сто метров.

Не так, как вы думаете. Не хронологию. Не «в 1985 году меня подобрали у мусорных баков». Я помнил ощущения — плотные, почти материальные. Запах шерстяного пледа. Чувство, когда тебя гладят за ухом. Страх грозы — не абстрактный «я боюсь грома», а конкретное, мышечное сжатие, желание забиться в самый тёмный угол и замереть.

Проблема была в том, что я не мог объяснить это родителям.

— Мам, — спросил я однажды в три года, — а почему у людей нет усов?

— У некоторых есть, — ответила она, думая, что я шучу. — Папа, например, бреется каждое утро.

— Нет, я не про такие усы. Я про длинные, которые чувствуют ветер.

Мама посмотрела на меня странно. Потом погладила по голове и сказала: «Ты у меня фантазёр».

Я замолчал. Понял, что мои вопросы — неправильные. Они вызывают у мамы не ответ, а беспокойство. В её глазах появлялась тень — быстрая, как пробежавшая мышь. Я не хотел, чтобы она смотрела на меня так.

Через год я совершил ещё одну ошибку.

Мы сидели на кухне. За окном шёл дождь — крупный, тёплый, летний. Капли стучали по подоконнику, по жестяному козырьку, по листьям старой берёзы. Я смотрел на дождь и вдруг понял — я знаю этот звук. Я слышал его сотни раз, когда лежал на подоконнике и смотрел, как вода заливает двор.

— Мам, — спросил я, — а почему у людей нет хвостов?

Она улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда я говорил странные вещи.

— Потому что мы не кошки, Сашенька.

— А я был кошкой. Раньше. До того, как стал Сашенькой.

Ложка выпала из её рук. Звякнула о тарелку и покатилась по столу, оставляя за собой молочный след. Мама смотрела на меня так, будто я сказал что-то страшное. Её глаза расширились, лицо побледнело, руки задрожали.

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Никто. Я помню.

Она отвела меня к врачу. Психиатру с добрыми глазами и холодными пальцами. Мы сидели в кабинете. За окном шёл снег — хлопья падали медленно, кружились в воздухе, ложились на подоконник. Я смотрел на них и думал о том, как в прошлой жизни я любил снег — сидеть у окна и смотреть, как белые мухи засыпают сад.

— Как тебя зовут? — спросил доктор.

— Саша.

— Сколько тебе лет?

— Четыре.

— Ты любишь животных?

— Да. Особенно кошек.

— Почему?

— Потому что я был кошкой.

Доктор делал пометки в блокноте. Его рука скользила по бумаге — шшш, шшш. Мама сидела в углу и плакала — тихо, невесомо, как снег за окном.

— У вашего сына лёгкая форма расстройства аутистического спектра, — сказал он маме, когда я замолчал. Он будет жить нормальной жизнью. Но у него может быть богатое воображение. Иногда — слишком богатое.

Я не стал спорить. Я уже понял: никто не поверит. Никто не поверит, что я помню дом с зелёной крышей, яблоню во дворе, старый ковёр и женщину, которая гладила меня за ухом и называла Батошей.

Я замолчал. Навсегда. С тех пор я говорил только по делу. Только когда спрашивали. Только когда нельзя было молчать.

Я стал отшельником в собственном теле.

К пяти годам я уже чётко разделял мир на две части: то, что можно говорить, и то, что нельзя. Можно: «Я хочу есть», «Мне холодно», «Почему трава зелёная?» (хотя на самом деле мне было всё равно, почему трава зелёная — я видел её в кошачьей гамме, серо-жёлтой). Нельзя: «Мне снился дом с яблоней», «Я помню, как пахнет твоя шуба изнутри», «Почему люди не сворачиваются клубком, когда засыпают?»

Я стал говорить всё меньше.

Мне пришлось научится молчать.

В школе это заметили сразу. Учителя жаловались родителям: «Ваш мальчик странный. Он не играет с другими детьми. Он смотрит в одну точку. Иногда он начинает раскачиваться на стуле — просто так, без причины».

Причина была. Я раскачивался, потому что моё тело требовало ритма. Когда я был котом, я часами мог сидеть неподвижно, следя за мухой, — но когда я волновался, я начинал бить хвостом. У меня не было хвоста. Поэтому я раскачивался.

Но разве это объяснишь?

В семь лет меня отвели к врачу. Невролог, психиатр, ещё какие-то специалисты в белых халатах. Они давали мне картинки, задавали вопросы, просили сложить кубики. Я выполнял всё механически, думая о другом — о том, что за окном сидит воробей, такой же, как в прошлой жизни, и я знаю, что он сейчас сделает: сначала почистит левое крыло, потом правое, потом чирикнёт три раза.

— Синдром Аспергера, — сказала врач маме. — Форма расстройства аутистического спектра. Высокофункциональный.

— Он будет нормальным? Это серьёзно?— спросила мама.

Врач помолчала. Потом сказала:

— Он будет особенным. У таких детей часто бывают выдающиеся способности в одной узкой области. Обратите внимание на математику.

Мама плакала. Я сидел на кушетке и смотрел на её слёзы. Мне было жаль её, но я не знал, как это показать. Кошки не плачут. Кошки просто трутся головой о руку. Но я был человеком, и трение головой у людей называется «странное поведение».

Поэтому я ничего не сделал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.