Меняя реальность

Глава 1 - Шестой

При срыве реальности ремни

пристёгивать бесполезно.

Прогуливаясь между двумя точками – густо населённой вьюнами клумбой и дорожным знаком «стоп», Синица размышлял о том как ему следует поступить – встретить гостя вежливо, чтобы направить события по добродушному сценарию, либо же не церемониться и просто молча вдарить от всей души прямо во вражескую физиономию. Второй путь самый простой, но к доверию не склоняет, а Синице нужно было непосредственно доверие оппонента. Минус загнанной псами лисы на охоте в том, что ластиться она не станет, как ни старайся. Синица был загонщиком номер Шесть, и расположить к себе беглеца априори не мог. Какой дурак будучи в бегах внезапно проникается к своим врагам и слезливо изливает душу? Если хорошенько порыться в памяти – ни одного не найдёшь. По крайней мере познаний у Артёма Синицына на этом поприще не было. Но надежду терять – это не в его стиле. Надежду теряют только глупенькие слабаки, а он умный, да ещё и сильный в некотором смысле.

Вообще Артём проснулся недавно. Да и что вообще можно обозвать таким словом, если не банальное пробуждение ото сна со звоном будильника? На ум ничего более не придёт, а Артём вот взял и проснулся дважды подряд. Сначала, когда стрелки на часах к семи подползли и немелодичный зов потребовал восстать из сна, а затем и после, глядя на себя в грязненькое зеркало собственной ванной. Просто «проснулся». И никак иначе этот феномен не назвать. Внезапно Артёму вдруг стало понятно всё предельно и также предельно пофиг. И на работу идти – пофиг, и не идти тоже – пофиг. Пофиг всё вообще.

Нормальные люди зовут это «депрессией», но у Артёма её не было. Он как бы взглянул на весь мир и на себя в частности со стороны и увидел шкурным зрением, третьим глазом, если изволите, вообще всё. Крошечные игры людей в важных персонажей с красивыми званиями вроде «директор», «главный», «лучший» или ещё страшнее «кредит», «коммуналка», «ипотека». Всё это потускнело и выстроилось перед глазами в детскую песочницу, только масштабами побольше. И все эти важные люди вдруг обрели лопатки, ведёрки и начали с серьёзными лицами строить куличики, считать, оценивать рентабельность. Артём и себя увидел, стоящим босыми ногами в песке с красивым голубым совочком и красным ведёрком и отчётливо услышал как вместо привычных слов про дедлайны начальник требовал строить самые ровные и красивые куличики. Вот тебе игра, Артём Валерьевич, иди лепи куличики, чего стоишь.

Это точно не депрессия. И даже не кризис среднего возраста – красного кабриолета и орды любовниц не хотелось. Артём, как и каждый уважающий себя человек, прекрасно мог налегке выдать тысячу и одно «не хочу» и «не нравится», но вдруг осознал, что заменить эти слова нечем. Ни одного «хочу» за долгие годы труда в компании и проживания на отдельной собственной жилплощади, не накопилось. Даже душераздирающий роман с роскошной женщиной не хотелось. Со скромной и любящей тоже не хотелось. Потому что странно это – лепить куличики со сложными лицами, а потом идти из офиса в другую песочницу под названием «дом» и лепить куличики ещё и там.

Чего ему хотелось на самом деле, не понимал, но чувствовал, что оно где-то есть и куда-то зовёт пробудившееся нутро всеми своими могучими магнитными невидимыми силами.

Для Артёма всё было кончено именно в эту минуту. И оплакивала его душу только слезливая капелька запотевшего зеркала.

Артём капельку вытер. Ныть ему тоже не хотелось. Категорически.

«А чего тебе надобно, старче?» - Голос золотой рыбки зазвенел в ушах, словно кто-то включил мультфильм и тут же потух. Только эхо протяжно отдавалось в сознании ядовитым вопросом «чего».

Ну, Артём и задумался. Хорошо так задумался, на долгие месяцы, не делая никаких резких движений и не предпринимая патологически неверных решений. Просто решил плыть по течению, пока голова активно работает, выискивая из миллиона «хочу» те звенящие и особенные, от которых душа поёт. Душу он не слышал. Точнее не знал как она вообще поёт и что это выражение значит. Всё что у Артёма пело – это желудок перед обедом, но вряд ли его можно считать душой.

Но вот нашлось, накатило тихонечко рекламным плакатом метр на два на остановке, а внутри вдруг сжалось всё и больно кольнуло куда-то от ребра под глотку. И тут же стихло. Нет, это не инсульт.

Душа пела об отпуске. Вынуждала подслеповатый взгляд полусонного человека скользить по изображению океана, шелестела на уши ветром, подобно бегущей от волны гальке, копилась солью на подсохших губах. Душа скромно мурлыкала об океане и возможности наблюдать за затухающим солнцем. Просто хотя бы разок оказаться в глади воды, пока волна услужливо ластится к ногам. Доля секунды, а потом убегает. И гадаешь каждый раз вернётся ли к тебе или просто подразнит вдалеке, выманит подойти поближе и игриво окатит с ног до головы холодными пенными барашками.

Артём подумал что этого он и хочет – поиграть с волной в догонялки и испытать на себе все мирские ощущения: как мокрая рубашка к телу липнет, как песок забивается между пальцев, а потом оказывается везде – в носках, в кедах, даже в белье. Как туда попал – угадай.

Скромное крошечное желание длиной в пол минуты, но зато его, священное и непоколебимое Артёмовское желание.

И в подобном порыве жизни и души было столько, что впору захлебнуться. И какое-то интересное ощущение бытия. Словно сливаешься со всем миром, становишься мелкой капелькой, но в то же время обособленно зришь сквозь океан и видишь не глазами, а нутром, всё-всё-всё. Включая мелкий гравий на том берегу безгранично огромного океана и пролетающую в облаках чайку. И почему-то океан ощущается везде, даже в пригоршне дождевой воды. Как будто вся в мире вода – любая – это нечто единое с Артёмом и вообще со всем вокруг. И это ощущение затягивает глубоко, словно самая настоящая бездна. Обычно принято бояться бездны, но Артём отчётливо знал что в ней нет ничего зловещего и, скорее всего, непременно окажется его собственное отражение. Почему думалось именно так – обоснований не было, но думалось естественно, свободно, как само собой разумеющееся.

Так и начал собирать образы, с интересом рассматривать мир вокруг – от чего ещё больно кольнёт в грудине или заноет под ребром. Природа отвечала мгновенно, иногда какими-то странными путями: то обрывками чужих фраз, врезающимися в уши, то постоянно повторяющимися цифрами на часах, то внезапными исполнениями сиюминутных желаний. До странного дошло – клубники захочешь, так девочки из соседнего отдела непременно угостят. Даже в октябре.

Артём стал наблюдать за миром активнее, начал выстраивать теории, даже завёл себе тетрадь где скрупулёзно записывал что из задуманного сбылось само собой, а что вот хочется, но ни в какую. Связи не увидел, расстроился, но записывать продолжил. Тетрадь становилась всё толще, постепенно разрастаясь до целой книги и норовила раскинуться на второй том. Тёма не анализировал, не пытался вычленить какие-то смыслы, а писал всё что варилось в голове, после привыкая уже слышать иные интонации собственного сознания, о которых ранее не подозревал. Постепенно чужие навязчивые идеи и шаблоны в виде «нужно вот так, а не так как ты делаешь» померкли и растаяли. Важного становилось всё меньше и меньше, ценного – наоборот. Артём Валерьевич внезапным для себя образом научился смотреть не на поверхность, а в самую суть вещей и видеть не их характеристики и строение, а душу. Можно сказать – сакральный смысл. Видеть-то видел, а связать в какую-то простую логическую цепочку, коей можно было всё объяснить, не мог.

Вопросов становилось нет, не больше. Меньше. Постепенно их вообще задавать расхотелось, ибо ответы зачастую лишь забрасывали ворохом ненужных понятий и слов, сумбурных значений и уводили скорее в попытку понять значения этих самых значений. В общем, вопросы – это усложнения. А Артём был адептом простоты.

Вот есть, к примеру, небо, и какая разница почему оно голубое, если куда интереснее понять – как в него взлететь. А если не думать как, то почему нельзя просто взлететь и всё тут. Ответов, как и полагается, не было. Но Артём отметил про себя, что запретов тоже не было. Просто никто не летал и это было нормально. А Тёма за свою жизнь понял, что понятие нормы совершенно растяжимое и субъективное, а потому пришел к выводу что чтобы полететь, нужно просто жить среди людей для которых летать – нормально. Вот и весь ответ. Ведь если летать «нормально», то никто не скажет что это невозможно. Шмели же летают. А вроде не должны. И это вообще-то «нормально».

С понятием «нормы» у Артёма тоже было по-своему и настолько безгранично обширно, что он зачастую забывал удивляться тому, чему все вокруг спокойно искренне удивлялись. Если бы сейчас мимо него пролетела старушка с авоськами, пересекая траекторию «магазин – дом», он бы точно не удивился, а кивнул про себя «я же говорил». Шатать в разные стороны логику, нормы и запреты у Артёма было естественной привычкой от рождения и запретов он себе никогда не ставил, потому как не видел в этом смысл. И всегда твердил «если хочешь – просто сделай это». В ответ получал довольно много слов, которые, как всегда, были банальными отговорками, лишь бы свои собственные запреты защитить. И Тёма понял ещё одну простую вещь – людям очень нравится себе что-то запрещать. Настолько, что они запрещали себе всё что хотели бы иметь. До собственных нежных желаний людям дела не было, а мечтать они вообще никогда не пытались. Даже о какой-то сиюминутной глупости. Тут же отвечали «нет нельзя» и закидывали ворохом причин. Запретили себе и всё тут. А самым глупым, по мнению Артёма, был запрет на счастливую жизнь. Но, пожалуй, этот запрет боготворили окружающие сильнее всех, даже писали огромные оды со сложными сплетениями обстоятельств почему всё-таки «нельзя» и охотно делились с другими множествами выдуманных причин почему ещё можно сказать себе «нет». Единственное чего Артём так и не мог простить человечеству – это ещё большую страсть эти самые запреты обсасывать как вкуснейшую конфету и наигранно страдать. То что страдания были наигранными знали все, а когда их изобличали, впадали в ярость и тыкали пальцем в бесчувственного разрушителя запретов. Ведь им же нельзя! Как он смеет говорить своё глупое «так купи ты себе эту чертову дорогую клубнику, наешься вдоволь и больше не мучайся».

Стало интересно каково это – заигрывать с людьми. Что если дойти до неслыханного и самому начать говорить о своих потребностях вслух. И, о чудо, окружающие словно ждали этого, постепенно превращаясь в волшебных фей и джинов.

- Чего изволите, Артём Валерьевич?

Дошло до смешного и практически невероятного – скажет приятелю про какое-нибудь мероприятие, куда хочет попасть, как на тебе – и билеты и место ночлега, и всё что хочешь.

Артём начал побаиваться. Сомневаться в реальности происходящего, но душа-то пела уже во всю. Душу он уже слышал так отчётливо, что не сразу сообразил что это она. Просто знал, что внутри всё уже не болит, а словно поёт и ластится тёплой шерсткой о рёбра и лучится во всю какой-то непоколебимой вселенской любовью. И ведь хрен её заткнёшь.

А вокруг всё такое смешное, красочное и какое-то совсем нереальное. Вроде и лица у людей серьёзные и куличики все лепят также сосредоточенно, да и сам он процессу отдаётся с фантазией, с интересом, но как будто в затяжном нескончаемом сне.

И как проснуться не знает. И спит ли на самом деле – тоже. Ведь он уже дважды подряд проснулся.

И уже практически не разделяет где сны, а где пресловутая банальная реальность.

К доктору бы сходить стоило, просветить череп навылет и узнать что за гадость вызывает в нём такой яростный приступ счастья. Но Артём никуда не идёт, а зачем-то замедляется, замирает посреди городской суеты, наблюдая и зрением, и шкурой, и нутром.

Уголки губ сами вверх тянутся, выстраиваются в ироничную улыбку. Стоит глаза потереть, сфокусироваться на моменте и вроде как не спишь, вроде как адекватный. Тёма даже позлился на коллегу из вежливости, обсудил какой он гад целых три раза, но на четвертый интерес к сплетням потерял, как и к остальным «важным взрослым вещам». Не хотелось ему чтобы то мягкое и тёплое в грудине вдруг снова начало яростно скрести когтями о позвоночник и с оскалом на прохожих кидаться. Вот тогда и заметил, как некоторые добрые с виду личности, зачем-то вынашивают и распространяют некую тёмную субстанцию, которая словно сочится из их ртов ядом, проникает в чужие сердца и делает их тяжелыми и тусклыми. Сами по себе личности ничего такого не делают, даже испытывают дискомфорт и страдания, но так яростно, что рядом с ними непременно вспыхивает какой-нибудь защитник и идёт скандалить во имя справедливости. Удивительно, что проблемы случаются у защитника, а у ядовитых людей проблем не бывает никогда, только большие грустные глаза жертвы. Для любого вокруг они невинны, для Артёма же – полные зловещего яда твари, готовые во имя собственного страдания безжалостно изводить самых близких. «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Это знание помогло Артёму в важный момент притвориться дурачком и даже спасло от увольнения. Теперь Тёма за своим пушистым зверьком в груди тщательно следил и в обиду его никому не давал, даже если мир вокруг рушился. А рушился он регулярно с девяти до восемнадцати ноль-ноль. В восемнадцать ноль-ноль все дружно объявляли мир спасённым и уходили спасать другие миры, уже свои личные.

Впервые у Артёма наступил в жизни полный дзен и уверенное стопроцентное счастье.

И всё это в одном моменте.

Сколько времени с тех пор прошло – неизвестно. Впрочем, это и не важно. Само время словно остановилось, а вселенная расширилась настолько, что Тёма вдруг удивился её невероятной безмерности и проникся ощущением бесконечности от макушки до пят. Она безгранична. Вперёд и назад. И даже вправо и влево – безгранична.

Тёма ещё кое-что заметил, что не вписывалось в нормы реальности никаким образом. В частности слова, настроения и даже лица окружающих людей.

Случилось это так. Стоял себе, тупил в телефон у кофемашины в гордом одиночестве, ругался с козлом на том конце интернета, и вдруг внезапно для себя вместо обидного оскорбления проникся к засранцу и яростно написал «у нас здесь явно недопонимание, ты же на самом деле классный чел и для срача у нас повода нет». Пальцы сами по клавиатуре смартфона бегали, словно за Артёма кто-то другой это всё писал. А потом...

Ощущение было, словно неведомая сила схватила его за всё тело разом и потащила со сверхсветовой скоростью куда-то в сторону, да так быстро, что даже вдохнуть невмоготу. Обычно так задыхаются когда с высоты падают, но Артём стоял строго вертикально у кофемашины и никакой галактики не пересекал явно. Тащило его столь быстро, что антураж офиса замелькал смазанными пикселями, растёкся чернильными завитками в воде и ослепил белым шумом взгляд. Тёма даже пошатнулся, схватился за стол рефлекторно, чтобы уже тащить перестало, с трудом пересиливая грандиозный порыв ветра, отчаянно бьющий в лицо, но обнаружил что этот жест, требующий титанических физических усилий, предпринять запредельно легко. И не стоило так лупить о столешницу. Никуда он не летит, ничего не происходит. Кофе льётся себе с тихим рокотом здоровенной машины и всё вокруг на месте.

Мурашки пробежались по спине, высыпались по плечам и макушке, съежились и разгладились. Тёму бросило в жар, ошпарило кипятком чужого инопланетного воздуха в какой-то иной параллельной вселенной, с бежевыми оттенками всё того же до боли знакомого интерьера офисной трапезной, но какой-то... иной?

Всё здесь иное.

Но ничего и не изменилось.

Только козёл на том конце интернета внезапно ответил очень вежливо и сдержано. И даже хорошего дня пожелал, между прочим. Тёма выключил смартфон, спрятал его в задний карман джинсов и уперся уже обеими руками в столешницу. Постоял, пошатался с пятки на носок, выпрямился и слегка затравленно оглянулся. Вдруг из-за угла на него нападёт стайка санитаров со смирительной рубашкой. Артём решил, что сопротивляться будет. Непременно будет. Просто хотя бы ради того, чтобы всклокоченные напряжением внезапного путешествия через вселенную нервы выпрямить одним точным ударом в чью-то харю. В общем, виноватых не наблюдалось, а страх между тем по лопаткам бегал. Или не страх, ибо так определить своё состояние Артём не мог. Не подходил этот ярлык.

Температура воздуха здесь выше градусов на пять точно, воздух... как будто бы гуще от этой жары, но между тем и лёгкий невесомый. Иной какой-то, непривычный и вдыхается с какими-то сливочными нотками на языке. Тёма подумал что его знобит, но ощущение инородного климата не покидало. Точно также с севера прилетаешь на юг, берёшь свою ручную кладь и делаешь шаг из самолёта. Тут же власть салонного кондиционера прекращается и душный южный воздух обнимает тебя до капелек пота между лопаток и не покидает до самого отлёта на дождливую северную родину. Тёма ощущал воздух именно так и воспоминание о секундном путешествии через всю галактику ерошило ему загривок потусторонними ощущениями здорового ужаса.

Артём был на волоске от желания ворваться в кабинет и сообщить всем коллегам что его похоже клинануло какой-то нездоровой бациллой и срочно нужно проверить психическое здоровье и вестибулярный аппарат.

Кофе он взял, потому что пришел за ним и пока сознание металось от истерики к спокойствию, логично выполнил традиционный офисный ритуал и пошел к своему рабочему месту. Открыл дверь в кабинет и замер.

На него смотрели всё те же коллеги, абсолютно те же самые, что и были до гипер прыжка, но... другие. Вся эта их чуждость блистала на него светлыми добрыми взглядами, полными священной наивности и доброты, сияла мягкими искренними улыбками и чистыми открытыми жестами. Он узнавал коллег, но готов был поклясться что видел каждого из них впервые.

Теперь волосок истерики натянулся сильнее, а вместе с ним и дурацкая улыбка проявилась на лице абсолютно синхронная с окружающими.

Тёма чувствовал себя пришельцем и очень боялся что местные всё поймут и накинутся на него, раздирая на части несчастного путешественника в чужие миры.

Инопланетяне сияли каким-то непривычным светом. Они были какие-то особенно яркие, лица их лучились сочувствием и сопереживанием, но не к расстроенному Артёму, а вообще, друг к другу. Каждый стремился прислушаться к ближнему, подсказать, чем-то помочь. Все они словно представляли лучшие версии себя, в контраст тем, другим, раздраженным, от которых Синица упорхнул делать кофе, лишь бы сбежать. Коллеги мило беседовали в пол голоса, невинно шутили, говорили вежливо и учтиво. Даже особо буйный притих и голоса не подавал. Привычной ауры напряжения не существовало и дышалось на редкость свободно и легко. Эта всеобщая аура добра в желтовато-ванильной подсветке слишком яркого, по меркам Артёма, солнца, в ужас и вгоняла. Привычная реальность обычно щерилась острыми углами и колола то в левый, то в правый бок внезапными неожиданными пируэтами и тащила его как на американских горках то вверх, то вниз, а теперь текла неторопливо, мягко и бережно. А одна из коллег совершенно неожиданно угостила Артёма конфеткой без всякой на то причины и без просьбы срочно спасти от очередного конца света, чем вызвала устойчивый шок.

Вторая половина дня прошла напряженно и долго.

Чужая планета, а Тёма считал её именно такой, была намного ярче его родной. Краски здесь словно сочились из каждого предмета, а взгляд фокусировался легко и непринужденно. Беглый мучающий диалог в голове обрывался по желанию и не нужно было с ним бороться. Люди вокруг смотрели с теплотой и помогали во всём, даже если не просишь. Кто-то подманивал под козырёк рядом встать, потому что дождь пошел, кто-то последнюю булочку уступал, кто-то прощал безбилетный проезд, кто-то просто делился приятными рассуждениями о розовой клумбе и желал всего самого хорошего. Просто так. Без причины. Тёма тоже клумбой любовался и гадал откуда здесь розы, ведь раньше был голый зелёный газон с залысинами. Постепенно воспоминания и о газоне стиралось. Из памяти и даже из тетрадок. Только с бумаги с запозданием. Тёма листал свой импровизированный дневничок и удивлялся – как он мог смотреть на некоторые вещи, но не видеть их в упор. Даже целый парк с заботливо высаженными сакурами и ровно остриженным газоном пропустил. А ведь он у дома...

Тёма качался на стуле, смотрел в потолок и откровенно наслаждался этой новой доброй вселенной с её улыбающимися людьми, которые изо всех сил стремятся быть добрыми и помогать друг другу во всём. Почему раньше всего этого не было? И с родителями зачем-то ссорился... Странный какой-то этот Артём из прошлого. Совсем не похож...

Тёма резко выпрямился.

Сознание потянулось к неприятному воспоминанию о прошлом и почему-то ничего не нашло. Все кадры словно выбелились и частично заполнились новыми. Только будто бы недосмотренные сны – обрываются, путаются, лопаются мыльными пузырями, стоит приблизиться.

Хоть убей, а ни один диалог из прошлого до конца вспомнить не может. Любой день затянут кромешным туманом и облаками, и образы настолько размытые, словно кто-то закинул акварельки его жизни в воду и хорошенько потряс. Бумага впитала в себя всё, спутала и вылилась в космическую бесконечную пустоту с вкраплением мгновений-звёзд. Таких далёких, что ни одно не разобрать.

Артём нахмурился, потёр переносицу, но воспоминания так и не выстроились в ровный рядок.

Артёмова прошлого не существовало.

Априори.

Потому что Артёма в этой вселенной раньше и не было...

День сменялся другим, третьим, четвёртым, воспоминания деформировались. Тёма решил узнать что у других людей. Помнят всё. Даже с охотой пускаются в долгие рассказы с деталями и сочными красками. Только стоит их поймать на вранье о прошлых словах, как тушуются и говорят что этого не было и это он сейчас врёт.

Но Артём не врал. Он вообще никогда не врал и всегда говорил прямо и открыто, чем вызывал не такую уж и трепетную любовь к своей персоне. Только иначе он не умел, и не хотел утруждаться необходимостью запоминать каждую сказанную ложь или внешние очертания образа, что скорчишь однажды и прилежно выдерживаешь всю оставшуюся жизнь. У Синицы было одно лицо для всех, с легкой флегматической усталостью, но справедливое, честное и искреннее. И ведь другие тоже искренними добрыми глазами на него таращились и удивлялись тоже искренне. Откуда, дескать, ты такое вообще придумал. А «такое» было скрупулёзно записано в тетради, отмечено синими буквами чернил на полях истории и совершенно определённо «было».

Тёма верил в людей и не думал что такой мелкой ложью станет заниматься абсолютно каждый, поэтому винить окружающих в гнильце не спешил, да и не хотел видеть в людях только ужасное. «Это какой-то эгоцентричный прикол», - рассуждал он в своей голове, - «ибо я в точности убеждён что каждый хочет быть хорошим. Просто каждый. И у каждого мотивы кристально чисты. Нет необходимости во вранье. Просто нет». И в сознании вдруг выстроились все персонажи его мира в один ряд и каждый с тёплой улыбкой кивнул «да, мы хотим быть хорошими, правильно вы рассуждаете, Артём Валерьевич». Даже у злодеев мотивы чистые и светлые. Ошибка только в одном – заставлять окружающих думать, что твоё благо какое-то «всеобщее». Тотальная ошибка новичка, который решил изменить мир к лучшему. Тёма знал, что у каждого «лучшее» совершенно своё и особенное, такое что как ни старайся, не воссоздашь. И счастье у всех тоже разное. И только дураки думают что их счастье – это априори правильно. Потому что если счастьем Артёма Валерьевича Синицына накрыть мир, то как минимум каждый второй взвоет, а каждый третий сообщит что такой благой мир – абсолютнейший ад. До этой мысли легко догадаться, достаточно взять чужую жизнь, абсолютно любого человека, и хотя бы один единственный день прожить именно так как живёт он. С точностью до мельчайших событий сконцентрировать всё своё внимание на чужих ценностях, чужом «хочу» и чужом «важно» и тут же взвоешь. Да и пяти минут хватит. Кто же выдержит осознание того, что его любимые ценности превращаются в неважный мусор? Кто осмелится сказать что его любимый человек, прекраснейший из прекрасных, оказался занудным уродцем в чужих глазах. А какой виртуоз выдержит насильного запрета пиликать на любимейшей скрипке? А ведь это важно было для него, а не для того, другого, в чьей шкуре теперь фокус внимания должен сместиться на садоводство, например. Насилие чистой воды. Уничтожать свою личность и жить по приказу и требованиям других – вот он ад. А потому злодеи и герои с их идеальной картиной мира должны взяться за ручки и дружно ускакать в сторону заката, пока не скроются за горизонтом, и творить свои великие дела во благо всего человечества где-нибудь далеко-далеко, где никому не помешают.