Коромысло

Аз. Глава 1. Проблеск маяка

Не умножай существующего — не унижай себя подражанием.

Отвернись от зеркала бытия и твори всё новое, ибо ты человек.

Надпись на могиле неизвестного стихотворца

Узкий каменистый проход тянулся всё дальше, уводя Мяча в непроглядную мглу. Было ясно: человече зашел не туда, и тупик уже поджидает его, считая шаги. Но Мяч всё равно катился по выпавшей ему ветке, повторяя на своём наладоннике ее причудливые изгибы.

По правилам он должен был бежать, но волхв уже не помнил правил. Не созданный для долгих дистанций, он шел как мог, ускоряясь только по требованиям лича.

«И куда спешить? Всё равно выход обрящу не я» — ворчал он, готовясь к очередному рывку. Светильник на его шлеме скользил по мокрым стенам, отыскивая в тумане очертания всегда внезапного поворота. Гулко топая по мохнатым плитам, Мяч наступал на спящие числа, через шаг исчезавшие в серой мгле.

Весь мир свернулся в бесконечную кривую: ползи вперед — и ни о чем не думай. Но Мяч не мог не думать. Он всё сильнее подозревал, что попал в петлю. Всматриваясь в числа, проплывавшие под ногами, он пытался вспомнить, не видел ли их прежде — но числа смеялись над ним, путая своей безликостью. Давя их ботинком, волхв сжимал в ладони зеленый маркер, похожий на жезл фараона, отмечая пройденные повороты светящейся буквой «Я».

Так он и шел, высматривая в тумане проблеск оставленных им знаков.

«Сколько еще идти?» — спрашивал он себя, тяготясь затянувшейся одномерностью.

«Дин-дон», — раздалось в его шлеме, напоминая, что человече в этом мире не один. Мяч остановился, переводя дух. В голове зазвучал голос вожатого:

— Михайла, я обрел выход! Отверзаю врата!

— Внял тебе, Саша. Иду следом, — просипел он, опасаясь выдохнуть вместе с ответом последний остаток сил.

«Ну вот и всё», — с облегчением подумал Мяч, шагая в расползающееся лиловое пятно.

Наладонник вспыхнул созвездием новых веток, покоренных Ляксандром. Изучив карту, волхв с досадой отметил, что выход скрывался в левом нижнем квадрате.

«И пошто я сразу не пошел туда? Ведь был же чуй!» — обругал он себя и стал соображать, куда идти дальше.

Постояв с минуту, он поднял взгляд и снова выругался: на стене белела жирная хвостатая стрелка, оставленная для него вожатым. Мяч двинулся на запад, глубокими вздохами выгоняя из легких туман. Здешний воздух был прозрачен и сух, обещая близость исхода.

— Поднажми, салага! — донесся из шлема командный голос Ляксандра.

Мяч попробовал перейти на бег, но виски тотчас застучали, требуя привала. Пришлось вернуться к привычному шагу.

После поворота проход наконец перестал кружить и стал ровным. Впереди что-то мерцало. Мяч знал, что это кончи́нный маяк. Ласковое сияние напоминало звезду, посетившую когда-то его детское небо. Увидев ее, маленький Миша застыл, выронив из заиндевевшей варежки готовый к полету снежок.

Мяч ускорился. Лазоревый свет придавал сил, заставляя верблюжьи ноги двигаться быстрее.

«Ну, здравствуй, вот и я!» — только и успел подумать он,

врезавшись в 45.

Поросшее желтым мхом, оно насмешливо смотрело на него из-под намокшего ботинка и вдруг стало быстро разбухать, преграждая путь раскидистыми гроздьями чисел.

«Только не сейчас…» — застонал Мяч, сбиваясь с шага.

«45 — это просто отметка. А может, вообще ничего. Забудь. Не думай».

— Сорок пять — это наш аз-резон… — послышался чей-то голос. — Мы забыли сменить его на последней наладке.

Мяч остановился, погружаясь в воронку быстро вращающихся формул:

«Если отнормировать аз-резон по числу Маха…»

— Эй, ведомый! Чего мешкаешь? Сейчас сожрут! — окрик вожатого вернул его к яви. Ляксандр уже окончил свой бег и теперь следил за ним, находясь по ту сторону точки кончины.

Мяч вздрогнул — кто-то яростно дышал ему в спину. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять: позади цербер. Одичавший, трехголовый, ростом с крупного лося, он догонял всё живое, что двигалось недостаточно живо, чтобы жить. Особенно его привлекал сбой ритма. Любая задержка в движении пахла свежей кровью.

Понимая, что ему не уйти, волхв побежал. Цербер не торопился — двигаясь следом, он равномерно обдавал Мишину спину жаром, будто готовил мясо на огне. Мяч пытался ускориться, но не мог: мышцы ног забились, предательски задеревенев.

— Давай на толка́ч! — крикнул вожатый и был прав.

Оторваться от цербера можно было только сильным прыжком с толкача. Его плоская, отполированная словно паперть, ступень со скрытой пружиной виднелась в паре саженей.

Рассчитав шаг, Мяч с разбега вскочил на нее опорной левой ногой, но ступня его подвела. Зацепив ботинком за край, волхв полетел вперед, ощущая всем телом внезапную легкость.

Звезда маяка блеснула ему напоследок и исчезла. Перед глазами всё поплыло. Выставив руки, Мяч летел навстречу заросшему мхом полу — летел так долго, что успел хорошенько рассмотреть узоры замысловатых трещин.

«Ладная вязь», — отметил он, влетая в потертый гранит.

Где-то высоко разодрал тишину погребальный рев цербера. Словно младенец, человече сжался в комок и, потянув за шнур аварийного исхода, сорвал с головы уже ненужный шлем.

И словно тот, кто, тяжело дыша

На берег выйдя из пучины пенной,

Глядит назад, где волны бьют, страша,

Так и мой дух, бегущий и смятенный,

Вспять обернулся, озирая путь,

Всех уводящий к смерти предреченной.

Данте

В глаза бил невыносимо белый свет уходящего вверх купола. Лежа на гладком полу, Мяч наблюдал, как замедляются вокруг самоприводы, привыкая к мысли, что он еще жив. Здесь, в сердце Акижи́ва — Академии исследования жидкостей и воздуха, — людей когда-то учили летать. В Сибирскую войну отсюда сражались ястребы Перуна, а потом, по воле благого Трояна, устроили пу́таник. Всё в нем работало согласованно: пол, стены и даже воздух подчинялись кристамозгу, гладко погружая человека в пу́таную навь.

«Даже слишком гладко. Исход могли бы сделать и помягче», — подумал Мяч, растирая колено.

Бесстрастный голос из купола объявил:

— Испытание окончено. Произошло падение. Вы уловлены цербером.

После короткой паузы голос добавил:

— Уровень «два-веди» пройден на девяносто семь долей. Благодарим за попытку.

«Чёрт, не достало всего трехсот саженей», — с досадой посчитал Мяч.

— Благой Сварог, по правде, я почти добежал! Дозволь засчитать мне сей забег?

Лич вспыхнул красным, возвращая отказ. Волхв закусил губу. Оставалось смириться и пройти искус заново.

С трудом поднявшись, Мяч пошатнулся и пошел к выходу. Овальная самодверь покорно отворилась. Придумывая оправдание перед Сашкой, человече поплелся в омывальню. Он шел по спиральному коридору, оставляя на гладких холодных стенах отпечатки соленых ладоней.

— Опять дрыхнешь на ходу, Вий тебя подери! Третий раз заваливаем уровень! — проворчал нагой Ляксандр, выходя из водяной клети.

— Тяжело бежалось сегодня, ноги едва слушались, — вяло произнес Мяч, стягивая с себя костюм второй кожи.

— Тяжело — потому что ты тяжкий! Худеть тебе надо, вон как разжирился.

Вожатый хлопнул себя по античному животу.

— А то без тебя не ведаю! — огрызнулся волхв, ненавидя свое растущее пузо.

— Благой Троян, назначь мне воздержание в пище! — громко попросил он, входя в клеть. — Только со следующей седмицы… — добавил он шепотом.

Лич подмигнул зеленым — лукавая просьба была услышана.

Встав на отпечатки чьих-то бледных стоп, Мяч поднес дрожавшую ладонь к зрачку, следившему за ним из-за стены. В ответ что-то щелкнуло и со всех сторон полилась теплая, будто материнские слезы, вода. Вместе с потом она возвращала земле скопившуюся в теле усталость. Полоса здоровья на запястье медленно зеленела. Мячу казалось — каждая его клеточка пела.

И только аз-резон не давал голове расслабиться и впустить тишину.

«Как же мы могли забыть про него? Может, Зинка нарочно пропустила наладку?»

Неприятная догадка ужом скользнула под череп.

Мяч мотнул головой, вытрясая гадливый образ.

— Эй, опять дремлешь? — удар в дверцу вырвал его мысли из пара.

— Тут я… — буркнул он, завершая омовение.

— А хочешь весть? — примирительно спросил Сашка, перекрикивая шум включившегося суховея. — У меня вчера было собеседование с какими-то айболитами.

— И что? — вяло отозвался человече, подставляя волосы под горячий ветер.

— К наместнику вызывали. Спрашивали, чем занимаюсь, куда восхожу.

Мяч высунул взъерошенную голову и попытался понять, не шутит ли он. Невысокий, коренастый Ляксандр Булеклиев стоял перед зеркалом и боронил гребнем свой по-перунски стриженный ежик. Кровь Чингисхана бродила в его поджаром теле, не находя себе выхода.

— Ну и куда ты восходишь? — спросил волхв, убедившись, что приятель не шутит.

— Да неважно куда! Мутные они, вот что. Сплошные тайны. Готовы ли вы послужить благому Трояну? А что за служба — молчок. Кот в мешке, да и только.

— А вдруг это кот Срединго́ра? — пошутил Мяч, вспоминая парадокс зернового естествознания.

— Кого? А… — отмахнулся Ляксандр. — Вот вызовут тебя к наместнику — там и выказывай свою смышленость.

Закончив с прической, он будто в седло запрыгнул в серые шаровары. Надетая серебряная косоворотка окончательно придала ему вид академического волхва.

— Да кому я нужен с такой былиной? — усмехнулся Мяч, направляясь к поставцу.

— Ну не скажи. Все мы тут кому-то надобны, — философски изрек вожатый, подходя к двери.

— Будь здоров, не падай! За трапезой увидимся! — бросил он на прощанье.

— До встречи, — кивнул Мяч.

Лениво одевшись и нацепив на нос запотевшие очки, он вышел в коридор и в ожидании чёлна привалился к стене, повторяя за Сашкой: «надобны», «за трапезой».

«Эти слова из века семидесятого будут… Покорение ногайской орды. И вот покоренный потомок вовсю глаголет на языке победителей».

Волхв невесело усмехнулся. В голове промелькнули хмурые послевоенные лица; город, захваченный обезьянами; грузовики, увозящие куда-то учебники — и древнеяз, корявый, но спасающий. Мяч будто бежал по заплутавшей лесной дороге, рядом с которой любой путаник выглядел бы прямой линией. Вот только аварийного шнура на ней не было.

Из Устава пестуна

«При обучении кристамозга пестуну надлежит хранить ровность чувств. Гнев человеческий есть главная помеха правильному мыслепотоку».

Створки перед Мячом бесшумно разошлись. Поправив очки, он вошел в прозрачную клеть прибывшего за ним чёлна. Коснувшись запястьем значка нужного ряда, он развалился на сиденье и закинул руки за голову.

«Вверх, налево, вперед, паки налево и вниз…», — мысленно проходил он знакомый путь, освежая двигательную память.

Акижив напоминал ему рыжий муравейник. Но, в отличие от муравьев, знать его устройство сотрудникам не полагалось. Путаное движение чёлна легко сбивало ориентацию в пространстве.

Выйдя из клети, Мяч разбудил запястьем зрачок под славянской надписью «Ряд ИЗ-1». Проснувшись, тот приветливо блеснул, пропуская внутрь.

Слегка прихрамывая, человече шел по родному ряду Исчислительного Звуковедения. На крупных пожелтевших часах было без четверти девять. Дойдя до середины, он остановился и постучал в дверь с полинявшей табличкой «Нач. ряда Липатов А. Л.».

Не дождавшись обычного «да входи, не съем!», Мяч заглянул внутрь. Палата мастера пустовала. Лишь Мертвое море ласково плескалось в настенном пузыре, висящем напротив крепко сбитого стола.

«Странно… Где же он?»

После завтрака Али обычно сидел у себя, изучая свежую сводку. Пожав плечами, Мяч прошел к следующей двери с блеклой надписью «Учебная палата 1-аз». Он не понимал, отчего все таблички в Акиживе старились так быстро. Совсем недавно эта надпись радовала глаз девичьей новизной — теперь она выглядела старухой. И только красный неоновый запрет: «Не входить! Идет обучение!» не поддавался коварству времени.

Приложив запястье к двери, Мяч резко дернул за ручку. В тот же миг, спрятав за спину розовый сообщник, Зинаида приняла озабоченный вид. Подняв голову, она спросила голосом диктующей учительницы:

— Ты всё уразумел, Малыш? Готов к следующей доле?

Зина говорила с оком, свисавшим с потолка черной изогнутой каплей. Из его глубин ответил почти обычный детский голос:

— Еще потребно четверть часа, извольте подождать!

Это сказал маленький кристамозг, которого Мяч пестовал уже несколько месяцев. Здешние волхвы ласково звали своих питомцев — комами.

— Приветствую, сколько долей сегодня прошли? — спросил он у трудницы, стараясь не выдать голосом вспыхнувшую неприязнь.

— Приветик, подмастерье! — ответила она, напомнив Мячу о его невысоком научном звании. — Всего четыре.

Зина сказала это как бы с сожалением, поправляя пружинистый локон. Увидев, как волхв хромает к своему креслу, она спросила:

— Ой, а что у тебя с ногой? Неужто опять запнулся в путанике?

Мяч махнул рукой и плюхнулся на сиденье. Приняв человече в свои объятия, самокресло подстроилось под его нелегкое тело. Заботясь о его спине, оно всегда знало, какое положение ему сейчас полезнее.

— Сильно зашибся-то? — не унималась Зинка, вытягивая трубочкой янтарные губы.

— Со мной всё мерно! — отрезал Мяч, не желая обсуждать с ней свои падения.

Зинаида была навязана ему наместником в обход благого Велеса. Она не была глупа, но делала ровно столько, сколько требовалось. Этот самобережливый подход раздражал Мяча, вынужденного терпеть эту «трутницу» до защиты Малыша.

Стараясь не подпускать ее к кому, он работал со вторым трудником — Василием. Но, как назло, Вася уже месяц лежал в чистилище и Мячу поневоле приходилось поручать что-то Зине, что, как он подозревал, и довело Малыша до нынешнего ступора.

Взглянув на око, волхв прищурился, входя с ним в зрительную связь. Уловив движение его густых век, око засветилось, принимая форму входной двери. Кликнув по ней щекой, будто допотопной мышкой, Мяч вошел во внутренний мир Малыша.

Он помнил здесь все коридоры, двигаясь по ним не задумываясь. Дойдя до нужной двери с надписью «Резоны роста», он толкнул ее левой щекой. Око замигало, став земным шаром, вращающимся в обратную сторону. Мяч встал с кресла, ожидая, пока сведения подтянутся из акиживского комхоза. Подойдя к аптечке, он вдруг резко спросил:

— Что показала вчерашняя проверка?

— Ничего нового. Причина замедления не установлена, — спокойно ответила Зина, продолжая приглаживать упрямый локон.

Увидев, как он втирает мазь в посиневшее колено, девушка поморщилась.

В этот момент око вздрогнуло. Остановившаяся планета превратилась в комод с выбитыми на ящиках старинными буквами. Мяч выдвинул верхний с золотым вензелем «Аз». Тот развернулся в пеструю схему, в центре которой зеленело знакомое число 45. Человече сглотнул и начал проверку. Спустя несколько секунд число поменяло свой цвет, став ярко-желтым. Это означало конфликт с другими настройками.

— А это, по-твоему, что? — воскликнул Мяч, тыча пальцем в мерцающий желток.

— Ой, — пискнула Зина, всплеснув руками.

Мяч заметил, как в ее ладони мелькнул розовый сообщник.

Делая вид, что занят проверкой, он стал следить, как девушка водит ухоженными пальчиками по скрытой поверхности. Блестящие глаза выдавали, что эта переписка не относится к работе. Не выдержав, Мяч вскочил и потребовал отдать ему сообщник.

— Не могу, там личное! — огрызнулась Зина, ловко пряча руку за спину.

— Мы уже неделю учим Малыша с неверной настройкой! Чуть не загубили весь слой по твоей вине! Ты должна была проверить все резоны, а не отвлекаться на чепуху!

Дав волю гневу, Мяч вывалил всё, что накопилось в нем за последний месяц, и тотчас почувствовал укол в запястье. Полоса здоровья на его личе окрасилась марганцем — Троян просил его успокоиться.

— Я ни в чем не виновата! — изогнувшись в кресле, прошипела Зина. — Я делала всё, как ты велел. В моих записях нет ни слова про резоны! И не смей на меня орать!

С минуту Мяч стоял молча, не зная, на что решиться. Он считал себя терпеливым, однако, когда дело касалось здоровья Малыша, сдерживался с трудом. Трудница тоже молчала, но в глазах ее читалось:

«Ну что ты сделаешь, зубрила? Вот напишу наместнику, и посмотрим, на ком тут вина».

Послышался тихий стрекот. Девушка достала из-за спины сообщник и открыла его перед Мячом, больше не стесняясь. Это сорвало в нем последние врата терпения. Подскочив к входной двери, волхв распахнул ее и зарычал:

— Немедля отключай это розовое дерьмо или выметайся вон!

Сердце его колотилось, зубы свело до хруста. Полоса здоровья налилась кровью.

Выкатив на него близорукие глазища, Зинка пыталась оценить, насколько серьезен этот бунт. Наступила пауза. Никто не собирался уступать, но тут в спор вмешался третий:

— Получен запрос на отключение… Я не болен… Я не болен… Я могу работать. Прошу… отменить запрос.

Волхв замер, глядя на око. Посреди розоватых туч, готовых вот-вот разрыдаться, на него смотрели два испуганных детских глаза. От их взгляда Мяча пробил озноб.

«Я не выключил режим общения… Малыш решил, что розовое дерьмо относится к нему…»

По сбивчивой речи кома было ясно, что тот на грани срыва.

«Перезапуск? Нет! Он решит, что его и вправду хотят отключить… Надо как-то иначе…»

Поднеся палец к губам, Мяч дал знак еще не понимавшей, в чем дело, Зинке, чтобы та молчала. Трудница, уже открывшая рот, осеклась и уставилась на око.

— Малыш, всё в порядке. Ты нас неправильно понял, — ровным голосом начал подмастерье. — Мы вовсе не хотим тебя отключать. Мы токмо…

— Мы токмо переживаем за тебя и думаем, как тебе помочь! — ласково подхватила трудница.

Мяч одобрительно кивнул и продолжил:

— И мы знаем, как помочь. Сейчас ты излечишься.

— Что делать? Что делать? — Малыш продолжал говорить странным ломаным голосом.

— До́лжно сменить твой аз-резон роста с 45 на… — тут волхв задумался. — На 30!

— Исполнено… Исполнено…

— А теперь попробуй переобучиться.

Око пришло в движение — облака вокруг горной гряды закрутились.

— Миша… — прошептала Зина, но Мяч вновь приложил к губам палец.

Несколько минут учебная палата пребывала в томительной тишине. Наконец тучи просветлели. Сквозь сизую дымку на людей снова смотрели глаза ребенка, но теперь они светились радостью. Снежная улыбка проступала на складках горных вершин.

— Малыш здоров! Скорость обучения: три доли в минуту! — раскатился по палате вернувшийся звонкий голос.

— Ты молодец, Малыш! — похвалил Мяч.

— Мы всегда в тебя верили! — с чувством подхватила Зина.

— А сейчас отключи режим общения и пройди полное переобучение, — приказал подмастерье.

Радостные глаза покорно мигнули. Око погасло, сжавшись в шар размером с детскую голову.

Мяч опустился в самокресло, которое тотчас начало делать расслабляющий массаж.

— Миша, мы же его не испортили? — спросила Зина, всё еще говоря шепотом.

— Кажется, пронесло, — ответил он, тяжело дыша.

Глядя на ее аллеющие щеки, волхв подумал:

«Вот как после такого с ней работать? Впрочем, сам-то хорош. Так нарушить устав пестуна… И чего я к ней прицепился? Да пусть себе любит хоть пол-академии».

Зина подошла к столику с вечно кипящим чайником, заварила иван-чай и протянула ему дымящуюся чашку. В ее глазах мелькнуло сиюминутное раскаяние.

Мяч кивнул и сделал глоток. Чай успокаивал и бодрил, проясняя мысли.

— Когда он переобучится, — заговорил он будничным тоном, — надо еще раз пройти все наши проверки. Вдруг мы еще чего забыли.

Сказав примирительное «мы», он повернулся и увидел, как трудница записывает его слова в сообщник.

«Еще бы не так…» — устало подумал волхв.

В этот момент его запястье нетерпеливо заблестело. Вызов шел из приказа академии.

Глубоко вздохнув, Мяч попытался отрешиться. Это помогало ему в общении с неприятным начальством. Но поймать тишину никак не удавалось. Нервная дрожь в спине мешала найти равновесие. Видя, что медлить больше нельзя, он выпустил воздух из неволи пухлых щек и нажал «Принять вызов».

Планета голых обезьян

Примечание автора: эта и дальнейшие главы без номера являются памятками, не связанными напрямую с основным сюжетом.

Это началось незаметно, когда Мише было шесть.

С каждым днем его мир всё глубже погружался в кошмар, из которого нельзя было проснуться. Миша долго не понимал, что происходит, пока не пригляделся к глазам окружавших его взрослых.

Отец, так любивший свою работу, теперь уходил на завод, бросая на сына взгляд лошади, понуро тянущей свой плуг. Похожий взгляд появился и у матери, с трудом сажавшей себя за письменный стол, чтобы дописать статью. Даже дед, всю жизнь болевший проклятыми вопросами, забросил свой трактат о русском призвании и целыми днями выгуливал Джека вдоль заросшего берега Московь-реки.

Вскоре Миша заметил, что он и сам переменился, потеряв интерес к чтению. Волшебные миры, так ярко расцветавшие в нем, исчезли, оставив после себя глухую пустоту. Вечерами мальчик начинал плакать и сам не мог объяснить, что он оплакивает.

Жизнь в городе шла по-прежнему — словно катящая под уклон телега, не заметившая, что осталась без лошади.

Так продолжалось около двух недель, а потом наступило утро, когда всё изменилось.

По дороге с мамой в поликлинику Миша задержался на детской площадке. Качаясь на скрипучих качелях, он заметил знакомого дворника. Тот лениво подметал дорожки, небрежно сметая мусор прямо в кусты. Закончив, он сел на лавку и, закурив, стал сплевывать под ноги.

Это показалось странным — но еще не страшным.

Страшно стало, когда мальчик увидел мусоровоз, сваливавший содержимое на опустелый двор через пролом в ветхом заборе.

Высыпав мусор, водитель воровато оглянулся и захлопнул кузов.

Миша взял маму за руку.

К концу дня он уже понял, что изменились не только мусорщики.

Всегда приветливая аптекарша продала им лекарство, ни разу не улыбнувшись.

Знакомый врач заглянул в детское горло, будто в сломанную игрушку.

А любимая воспитательница прочитала сказку так равнодушно, словно отбывала наказание.

Внешне все продолжали делать то, что и раньше, но в лицах появилось что-то чужое.

Вечером у телевизора Миша наконец узнал, что случилось: в его город пришел мор уныния. Эта странная болезнь не трогала тело. После короткого кашля она забирала у человека его радость. Взрослые объясняли это путанно, говоря про какие-то эндорфины и дофамины.

Первое понятное объяснение Миша услышал на проповеди в монастыре, куда они с бабушкой поехали на богомолье.

Старый батюшка, крестясь, сказал с амвона:

«Крепитесь, братья и сестры, тяжелые настают времена — дух от людей отходит. Некому сдержать зверя».

Дух отходил быстро — как обоняние при тяжелой простуде.

Но Мишин мир не умер. Он стал зоопарком — планетой голых обезьян.

Глава 2. На светофоре судьбы

Из Уложения о соответствии своему призванию

Знание без дела порождает разлад и сомнение.

Кто несёт лишнее — устаёт прежде времени.

Надувшись пузырем, лич стал похож на шляпку тропического гриба-паразита. Еще секунда, и шляпка превратилась в лицо писари́цы Авдотьи. Сплошь покрытое румянами и белилами, оно было полем бесконечной битвы женщины с возрастом. Увидев Мяча, Авдотья принялась верещать:

— Мяч! Вы где?! Вам на девять уготована встреча! Немедля прибудьте в приказ!

— Не вем сие! — вспыхнул подмастерье и открыл рабочее расписание.

Красная плашка горела ровно напротив девяти. Выругавшись, волхв начал соображать, почему лич не предупредил его заранее.

Решив, что виновата сама писарица, добавившая его в состав участников только что, он буркнул, что сейчас прибудет. В ответ Авдотья фыркнула и, закатив накрашенные глаза, отключилась. Залпом допив иван-чай, Мяч рванул к выходу. К счастью, чёлн еще не уехал. Заскочив внутрь, он ударил запястьем по золотому значку Приказа и замер, уставившись в стену.

Подмастерье не думал о предстоящей встрече с наместником. Его мысли не отпускал Малыш. Случившееся в расчетной не походило на обычный сбой мыслепотока. В этом ломаном голосе, в этих повторах было что-то пугающе живое. Малыш взывал к ним, словно раненый, загнанный в угол зверек.

«Я не болен… Я могу работать… Прошу, не отключать…» — пронеслось у Мяча в голове.

Он поморщился.

«И какой черт меня дернул устроить эту разборку с Зинкой. Не зря мастер говорит: устав пестуна пишется кристальной кровью. Хорошо еще, что всё обошлось. Хотя… обошлось ли? Надо бы заказать проверку в службе почина… А если начнут копать?»