Стражи равновесия. Пробуждение

Глава 1. Серафима

Глава 1. Серафима

1.

Это был один из тех августовских дней, когда остро осознаешь, что лето на исходе. Жаркое солнце светит еще по-летнему, но в тени уже дышится легко и прохладно.

На залитой солнцем набережной было безлюдно. Жара середины дня прогнала с улицы мамочек с колясками и бабушек с лыжными палками, собачники и спортсмены отправились по кондиционированным офисам. Только у мостков пруда плескались несколько подростков, стараясь в последние перед школой дни насладиться уходящими вслед за летом каникулами.

По дорожке для бегунов и велосипедистов, отделяющей одних от других широкой белой «сплошной», шла девушка. Ее синие «лягушки» ступали точно на полосу. Подол голубого легкого платья развевался на ветру. Светлые волосы свободно струились по спине, едва доставая до лопаток. Чуть позади нее, то и дело ныряя в кусты, бежала небольшая лопоухая собака. Громадные стоячие уши поворачивались локаторами, выискивая малейшие звуки, мокрый нос периодически шевелился, вынюхивая, читая, узнавая новости, которые случились здесь с ее последнего посещения, белая с рыжими пятнами шерсть играла солнечными бликами.

Солнце зажигало пшеничные искорки в белокурых волосах девушки, пересчитывало золотистые веснушки и обновляло румянец на щеках. Серафима, так звали девушку, шла, стараясь наступать четко на белую полосу. Полоса вела вперед, звала туда, где дорожка скрывалась в зеленом сумраке липовой аллеи. Серафима всей кожей впитывала солнечное тепло, наслаждалась ветерком, изредка налетавшим на путников. Энергия наполняла каждую клеточку ее тела. Кажется, еще немного, и ритмичный шаг перейдет в бег или танец. Серафиме хотелось раскинуть руки и побежать, быстрее и быстрее, пока ноги не оторвутся от земли. Хотелось подняться над парком, набережной, аллеями, розовыми клумбами, лавочками и прудом. Она хотела парить, купаясь в солнечном свете, ловить руками теплые земные потоки, чувствуя спиной близкую прохладу облаков. Чтобы иллюзия стала реальней, Серафима прищурила глаза, раскинула руки и пошла по белой полосе как по канату. Девушка растопырила пальцы и почувствовала, как потоки воздуха омывают ее пальцы, ладони, руки. Запахло мятой и свежескошенной луговой травой. Кончики пальцев порозовели под солнечными лучами, и, казалось, ветер запутался в них.

Жесткие когти коснулись ноги, на бедро навалилась тяжесть. Собака решила, что хозяйка хочет поиграть, и стала прыгать, пытаясь достать ладонь девушки.

– Марта, Марта, ну перестань! – голос девушки говорил о том, что она совсем не сердится и тоже готова включиться в игру. Собакена уловила настроение хозяйки и ракетой понеслась по широкому кругу, центром которого была Серафима.

Девушка разулась и пошла к лавочке, стоящей под большим раскидистым серебристым тополем. Тополь и лавочка стояли отдельно от других деревьев в парке, чуть в стороне от беговой дорожки, прямо на газоне. Дерево выросло тут задолго до того, как построили дома и разбили парк. Его толстый, в три обхвата, ствол покрылся бороздами темно-серой коры, а слева от скамейки чуть выше человеческого роста виднелось небольшое дупло. Раскидистые ветви нависали над лавочкой изумрудно-серебристым шатром. Почему решили оставить это дерево, кто поставил под ним лавочку – неизвестно. Самым загадочным было то, что лавочку не облюбовали ни мамашки, ни пенсионеры, ни подростки. Трава вокруг была мягкая и густая, никакой тропинки не было протоптано вездесущими гуляющими гражданами от асфальтовой дорожки до лавочки. Даже садовники не стригли здесь газон. Стриженая почти под корень тимофеевка ближе к дереву незаметно переходила в мелкий клевер с белыми головками и гусиные лапки, делая из обычной травы шелковистый ковер.

Трава приятно щекотала голые ступни. Серафима пошевелила пальцами, глубже зарывая их в нежные листики. Тонкие нити-лучи, пробившись сквозь густую листву, наполняли пространство мягким, золотистым светом, делали полумрак тени чуть мягче, туманнее.

С лавочки открывался обзор на центральную часть парка с набережной, которая тянулась вдоль пруда, постепенно переходящего в речку. Марта перестала сновать по кустам, рыть ямы и охотиться на кузнечиков в траве, прискакала к хозяйке и села перед ней, навострив свои уши-локаторы и глядя на обожаемую хозяйку карими в черную обводку глазами. Уголки пасти приподнялись, и, казалось, что она улыбается.

– Иди сюда! – хлопнула ладонью Серафима.

Собака легко запрыгнула на лавку, лизнула в знак признательности нос хозяйки, и, повозившись, улеглась рядом на прохладные дощечки.

Рассеяно перебирая шерсть на загривке своей любимицы, Серафима смотрела на залитую солнцем набережную. Здесь, под деревом, было тихо, уединение нарушал лишь ветерок, привлеченный тем, что лавочка перестала пустовать. Удивленно пошептавшись с серебристыми листьями, спустился вниз и тихонько подул в белокурый затылок. Серафима уловила дуновение, слегка тряхнула головой. Ветер решил не тревожить девушку и унесся морщить водную гладь на пруду.

2.

Серафима размышляла. Вернее просто позволяла мыслям возникать у себя в голове и уплывать, уступая место другим мыслям.

Десять дней свободы, и начнется новый семестр в институте. Коридоры заполнят толпы студентов, снующих туда-сюда, вечно спешащих и одержимых фикс-идеей свинтить с лекций куда-нибудь, может в этот самый парк, пройтись по дорожкам, покормить уток и посидеть в маленьком кафе на окраине парка. Но, как правило, их воображение дальше комнаты в общаге и «хлопнуть пивка и поржать» не заводило. Придурки.

Серафима вспомнила рыжего лохматого Стасика в его вечной хлопчатобумажной рубашке в клетку. Когда было тепло, он закатывал рукава, когда холодало – надевал под нее футболку, а когда становилось совсем холодно, то из-под толстовки выглядывал все тот же знакомый красно-синий клетчатый воротник. Стасик был немного «не от мира сего». Он не был ботаном в худшем смысле этого слова. Он был разгильдяем, которого любили все – от девчонок-первокурсниц до солидных дам-преподавателей, даже почтенные профессора прятали улыбку за напускной строгостью, говоря: «Миронов, пора бы уже повзрослеть!» Идя по коридору, он задевал углы, толкался в столовой, разливая компот, и ронял книги под ноги девчонкам и преподавателям. Однако, среди парней он был «за своего». Падкие на то, чтобы кого-нибудь потроллить, парни курса здоровались с ним за руку, дружески хлопали по плечу, звали с собой на вечеринки и пивные загулы. Он вежливо отказывался, и убегал в библиотеку. Парни прощали ему неловкость и рассеяность и не замечали его интереса к белобрысой однокурснице с серьезным, чуть мечтательным выражением в глазах.

С самого первого дня учебы Стас во все глаза пялился на Серафиму. Его разворачивало к ней на переменах, на общих лекциях. Он постоянно встречался ей в библиотеке, даже на практику они попали в один архив. Девчонки подшучивали над Серафимой:

– Смотри, смотри, Миронов опять тобой любуется!

Серафима смущалась и сердилась на подружек за бестактность, а на Стасика за его одержимость ею. Он ей ну ни капельки не нравился! Вообще-то, ей нравились парни совсем другого склада. Такие, например, как Влад с третьего курса – жгучий брюнет с пронзительным взглядом, серьгой с черным камнем в ухе, рассекающий на громадном, тоже черном, байке.

На втором курсе Станислав Миронов неожиданно перешел к ним в группу, и его одержимость Серафимой постепенно прошла. Теперь он сидел в противоположном углу аудитории, чуть сзади Серафимы. И его не разворачивало каждый раз, когда она проходила мимо. После первого семестра Иван Глухов, староста курса, перевелся в другой ВУЗ, и Стасик занял его место. Он умудрялся учиться на пятерки, прогуливать лекции, блистать на семинарах неожиданными, неизвестно где вычитанными, идеями. Иногда пропадал на неделю или две, потом появлялся, каждый раз немного другой. Молча сидел на лекциях, уткнувшись в смартфон, так же угрюмо отмалчивался на семинарах. Преподы безуспешно пытались его расшевелить, ставили ему двойки: «Придется отрабатывать, Миронов!» Он рассеянно кивал, продолжая хмуро поглядывать на экран гаджета. Потом смартфон тренькал, присылая долгожданное сообщение, и Стасик, как по волшебству, становился прежним – веселым, рассеянным студентом.

Однажды, после его недельного отсутствия, Серафима заметила, что его глаза из карих стали зелеными. Она поделилась этим наблюдением с подружкой Машкой. Машка единственная из группы не высмеивала странную молчаливую связь между Серафимой и Стасиком.

- Ну и что, это линзы. Обычное дело, – Машка открыла банку колы и шумно отхлебнула пенную сладкую фигню. – А ты сама спроси у него!

Подружка хитро прищурилась, но выдержать нужную паузу ей помешали пузырьки выпитой шипучки. Смешно зажмурившись, Машка чихнула и засмеялась своим совершенно потрясающим заливистым смехом. Она смеялась безудержно, заразительно, и Серафиме казалось, что ничего в этом мире не может стереть с лица подруги широкую улыбку в тридцать два брекета и выключить ее смех. И еще она без слов и оправданий поняла, что смеется Машка не над ней и ее робостью перед Стасиком, а над тем, как смешно пузырьки щекочут у неё в носу. Что и говорить – подруга умела радоваться жизни.

Марта завозилась, спрыгнула со скамейки, ненадолго прервав мысли Серафимы, и умчалась присесть под кустик и побегать за бабочками. Мысли девушки, как те бабочки, едва улетев, вернулись опять.

Вот Машка. Серафимина подруга. Они познакомились еще на ЕГЭ, сначала стояли рядом в толпе одинадцатиклассников, ожидая вызова на экзамен, потом оказались в аудитории за соседними столами. И практически одновременно сдали свои работы. Выйдя из аудитории, Машка получила назад свое добро, выудила из недр огромной джинсовой сумки бутылку колы и протянула напиток Серафиме:

– Будешь? Я – Машка!

– Спасибо, нет. Я Серафима, – так они и познакомились.

Тогда их знакомство продлилось недолго – до выхода из здания. Там новую знакомую окликнул невысокий коренастый парень в тельняшке без рукавов и с синим парашютом на тугом выпирающем бицепсе. Под парашютом было выбито «ВДВ». Машка, махнув на прощание Лорке рукой «увидимся!», укатила с ним на невообразимо грязном УАЗике. Второй раз они встретились в приемной комиссии пединститута, когда подавали документы на истфак, а когда оказались в одной группе, уже не расставались.

Машка была небольшого роста, не сказать, что полненькая, но какая-то вся крепко сбитая, аккуратненькая, слегка широковатая в кости. Она легко могла сесть на шпагат, встать на мостик. Зачеты по физкультуре сдавала «не парясь», легко и весело. Два слова, которые можно было применить ко всему, что делала Машка – «легко и весело». Одевалась она в то, на что утром упал ее взгляд. Но, как бы нелепо ни сочетались цвета и стили наряда, на ней всё было уместным. Иногда Серафиме казалось, что вокруг нее скачет ярмарочный паяц. Не хватало только колпака с бубенцами, но Серафима подозревала, что он у подруги имеется – хранится где-нибудь в дальнем углу шкафа.

3.

Размышления Серафимы грубым образом прервала шишка, упавшая на колени. Серафима уставилась на шишку, потом нашла взглядом собаку, резвившуюся на траве. Марта была далеко – шишку не докинет. Странно.

И тут сверху раздался смех. Серафима вздрогнула, резко вскинулась, подняв голову.

На нижнем суку тополя, метрах в двух над землей, сидел пацан лет десяти. Рыжий. С карими глазами и в рубашке в синюю и красную клетку. Что-то в его облике девушке показалось очень знакомым. Словно она давно знает этого пацана.

– Что застыла? Привет! – мальчик потер друг о друга загорелые до черноты, а может и не совсем чистые, в цыпках, босые ступни, – испугалась? Брат говорил, что ты пугливая.

Брат? Серафима вспомнила рыжие вихры и клетчатую рубашку. Стас. Серафима облегченно выдохнула и улыбнулась.

– И как тебя звать?

– Игорем. Но можно и Гариком. Стас зовет меня Гарик, друзья Игоряном, а мама: «горе ты мое». – Гарик свел выгоревшие бровки домиком, глубоко вздохнул и прижал ладони, сложенные лодочкой к груди. Серафима прыснула. Гарик отыграл свой маленький спектакль, подмигнул и спрыгнул с дерева прямо на скамейку.

В воздухе разливалось жаркое тепло, пахло хвоей и нагретой смолой. Серафима удивленно посмотрела наверх – не выросла ли вместо тополя сосна? Но нет, тополь все также склонял над ними свои серебристые резные листья.

– Не парься, это от меня пахнет. – Гарик наблюдал за девушкой, лукаво щурясь на нее снизу вверх, – ну мама мне шампунь такой купила хвойный.

Серафима перевела взгляд на копну рыжих волос мальчишки. Расплавленным золотом они переливались на солнце, вспыхивали медовыми и янтарными искрами. Густые кудри лежали так, как им хотелось, куда уложила их матушка-природа. Как-то совсем некстати вспомнился Тициан.

Словно в ответ на ее мысли, Гарик вздохнул и закатил глаза: «девчонки!».

– Ладно, некогда мне тут с тобой мечтать, – басовито пробурчал малец. – Ты это, слушай сюда.

Гарик поманил ее согнутым пальцем с обкусанными ногтями и, оглядевшись по сторонам, словно их могли подслушать на этой поляне, где кроме них, никаких людей больше не наблюдалось, заговорческим тоном начал шептать:

– Выйдете на учебу, у вас практика будет. Так ты это, запишись на практику в Берёзовскую школу!

– Так ведь практика музейная! – Серафима удивленно уставилась на пацана, – я в усадьбе графа Панина хотела ее проходить. Там музей хороший, хранилище, библиотека документов много.

Гарик поболтал ногами и пожал плечами: – В школе тоже музей есть. Знаменитых земляков. – Серафима фыркнула.

– Не «фрр», а Стас сказал, чтоб в школу записалась! В Березовскую!

– Да где эта ваша Березовская школа? У черта на куличках?! – Серафима потеряла терпение. Ребенок оказался на редкость упрямым.

Девушка не любила, когда ее вынуждали делать то, чего она не понимала. Внезапно налетевший ветер подул прохладой, разогнал душный хвойный аромат, принес откуда-то ароматы мяты и скошенной травы.

– Ой раздухарилась-то как! Торопыга! – ребенок отреагировал на ее нетерпение совсем не так, как она ожидала. Задавить авторитетом девятнадцатилетней дерзкого десятилетку не получилось. – Средняя школа сельского поселения Березово. Из города туда маршрутка ходит. Не боись, от мамки недалеко уедешь!

Гарик спрыгнул с высокой скамейки, подтянул штаны, поправил клетчатую рубашку и добавил, опять оглянувшись по сторонам:

– Да, и это Берегись ворон! Ну, не доверяй, значит! – крутанулся на пятках, побежал через лужайку, по газону, туда, к синеющей глади пруда, где слышались голоса купающихся подростков. Его белобрысая голова ярко выделялась на зеленом фоне газона. Белобрысая?! Пацан же огненно-рыжий! Серафима зажмурилась, потом протерла глаза. Но на лужайке уже никого не было. Только там, у пруда, кто-то кричал:

– Игорян, айда к нам! Пошли раков ловить!

– Следуй за белым кроликом. – Серафима, сама не зная почему, вспомнила эту фразу из любимой книги.

И тут, словно ветер принес, над ухом прошептали:

– Ну ты все правильно поняла

Тренькнул забытый смартфон. На экране оранжево светилось новое сообщение «Не забудь, Березовская средняя школа!» В отправителях сообщения значилось «ГАРИК».

Серафима вспомнила фразу из старого сериала.

– Да прибудет с тобой сила, - растерянно пробормотала она, глядя на экран. Опять блимкнул мессенджер. В этот раз на экране появилась подмигивающая веселая рожица и «СПАСИБО!»

Серафима медленно встала с лавочки. В носу плескался ментол. Поняв, что может грохнуться в обморок, глубоко вдохнула, подставила вспотевший лоб услужливо налетевшему ветерку и подозвала собаку.

– Марта! Марта! Ко мне! – собака, вспомнив про хозяйку, стремглав помчалась к ней. – Пошли домой! Домой!

Девушка и собака пересекли беговую дорожку, вышли на Центральную аллею парка, и, пройдя сотню метров, свернули на боковую, выложенную старым кирпичом, дорожку. Дорожка привела их к старинному мостику через речушку, в которую превращался пруд. Между замшелыми плитами моста пробивалась трава. Перейдя речку, парочка вскоре вышла на дорогу, ведущую к видневшемуся неподалеку жилому микрорайону, построенному несколько лет назад на жилищные сертификаты военных, вышедших в отставку.

Глава 2. Стас

Глава 2. Стас.1.

Виляя, как заяц в неведомом лабиринте, по пыльной улице заречного поселка бежал мальчуган в клетчатой рубашке. Полы рубахи были подвернуты и по выпирающим буграм можно было опознать яблоки из ближайшего сада. Брюки Гарика, ибо это, как вы уже догадались, был именно он, мокро темнели именно в тех местах, которые у малышей предполагают небольшой конфуз, а у людей постарше наводят на догадку, что человек только что купался и как был в мокрых плавках, так и натянул на них штаны. Гарик причислял себя к людям взрослым и «конфузиться» перестал уже очень давно.

Добежав до старого, ещё довоенного, двухэтажного дома, Гарик свернул во двор. Массивная кованная калитка была распахнута, такой же забор кое-где был срезан ещё в 90-е годы предприимчивыми охотниками за металлоломом, но кирпичное основание забора и квадратные колонны ворот сохранились хорошо. За ними ухаживали – места, где старая желтая штукатурка осыпалась, заботливо замазаны цементом, а кое-где виднелась современная кладка. Заросли американского клена вдоль забора скрывали от посторонних глаз двор. Сквозь пролет калитки видно было, что пыльная дорога улицы во дворе переходит в мелкую зеленую травку.В глубине двора, у сарая, по-совместительству бывшему гаражом, высокий рыжий парень, сидя на дубовом бревне, ремонтировал велосипед. Парень коротко глянул на младшего брата и вернулся к погнутым спицам колеса.

– Стас! Стас! Смотри, что мне дядь Леша дал! – Гарик показал на бугрившийся живот.

– Мамка теперь пирог спечет! А ты что, мой велик чинишь? Ух, ты!

Пацан во все глаза уставился на волшебный процесс превращения рухляди в транспортное средство. Его рука, больше похожая на куриную лапку, ослабла, и золотистое с розовым боком яблоко выпало из подвернутой рубашки, прокатилось между колес велика и уткнулось в босую ногу парня.

Стас не спеша отложил плоскогубцы, поднял яблоко, потер его об рубашку. Яблоко засветилось золотистым блеском, сквозь тоненькую кожицу просвечивала медовая мякоть.

– Дядь Леша, говоришь, угостил? А он знает об этом? – карие с золотыми искрами глаза добродушно прищурились, и лицо парня осветила легкая улыбка.Казалось, он хотел казаться строгим, но любовь к младшему брату и легкий добрый характер мешали ему всерьез на него сердиться. Стас надкусил яблоко и в нос ему ударил свежий медовый аромат, а рот наполнился сладким соком. Прожевав хрустящую мякоть, он вопросительно уставился на Гарика: – Ну? Видел её?– Кого? Гарик нарочито широко раскрыл глаза и вопросительно поднял брови. Но его актерства хватило буквально на секунду. Обожаемый брат ждал вестей, и Гарик был счастлив помочь ему.– Да видел, виделГарик метнулся в сарай, вытащил оттуда эмалированную миску и высыпал изрядно надоевшие ему яблоки. Отряхнув от листьев и мелкого сора рубашку, он уселся рядом с братом: – Ну, я скажу тебе, она и фьююю... – присвистнул синицей и искоса поглядел на брата. Тот снова вернулся к велосипеду. Лишь глаза из золотисто-карих стали почти зелёными. – Красивая, но какая-то слишком бледная И пугливая, ты точно сказал! Как она вскинулась, когда я ей сверху шишку кинул! – Гарик вспомнил недавнюю встречу в парке и засмеялся заливистым смехом пацана, голос которого еще не начал ломаться. – В общем, передал я ей про практику и про школу сказал.– А она что? – голос Стаса был спокойным, словно его волновал совсем не ответ брата, а непокорная спица колеса.– Да что, сначала брыкалась: «что» да «почему», потом – Гарик запнулся на секунду, – ну, в общем, я ей все передал. И про вороньё тоже. Только она мне не поверила. Гарик повернулся всем телом и посмотрел на брата: – Слушай, она что, ничего не знает? Стас молча покачал головой, продолжая возиться с велосипедом. – Во, блин! А я ей менталку кинул. – Гарик испуганно посмотрел на брата. – и что теперь будет?– Да ничего не будет. С этим пусть ее семья разбирается. Это их проблемы, что она до сих пор непосвященная. Рано или поздно все равно узнала бы... Только бы не слишком поздно.

Последние слова Стас пробормотал почти слышно, нахмурился и уставился куда-то, сквозь приунывший велосипед, который своим десятым механическим чувством понял, что не быть ему сегодня починенным. Пригорюнился и Гарик. Подперев ладошкой подбородок, обнимая другой рукой тазик с ворованными яблоками, задумался он, каково это – не знать о том, кто ты и для чего пришел в этот мир.Так и застала их мать – сидящих рядышком на бревне и погруженных каждый в свои невеселые мысли. Остановившись в дверях дома, она несколько мгновений смотрела на сыновей. Вся гамма материнских чувств отразилась на ее лице. Она гордилась старшим и оберегала младшего. Она знала, что сыновья достойны своего рода и своих предков. И понимала, что путь, который им уготован, будет труден и тернист, даже опасен. Глубоко вздохнув, отогнала тревожные мысли и легким шагом подошла к ним.

– Нуууу, – певуче растягивая слова, обратилась она к ребятам, – что сидим? Обед уже готов. Стас, иди руки мой и бабу Нюру обедать зови. Игорек, горе ты мое, что у тебя со штанами? И откуда яблоки? Никак дядь Лешины?Ребята, увидев мать, сразу отбросили свои думы, ее улыбка прогнала тревоги, оставив только этот жаркий летний день, зелень травы и уют родного двора. Оба одновременно втянули воздух, ноздри одинаково затрепетали, глаза засияли золотыми искрами, а лица осветили одинаковые улыбки. Сразу стало видно, что эти двое – старший и младший – похожи как две капли воды с разницей в девять лет. – Мам, ты на обед борщ сварила? – Гарик подхватил таз и помчался к подьезду. Слышно было, как его босые пятки стучат по деревянным ступеням. Потом он появился на большом угловом балконе-веранде второго этажа и помахал рукой.– Мам, не переживай, все хорошо! – Стас приобнял мать за плечи, на мгновение склонился к ней рыжей головой, поцеловал в висок, где билась тонкая синяя жилка. – Пошли обедать?Оба – мать и сын – зашли в подъезд. Двор опустел. Лишь в самом углу двора, среди листвы старого ясеня, незамеченный, сидел ворон. Его тонкий слух не пропустил ни одного слова, а зоркий глаз внимательно следил за братьями. Когда семейство село обедать, птица неслышной тенью скользнула между ветвей и улетела.2.Остаток дня прошел в обыденных делах. Велосипед, к его машинной радости, был не только починен, но и обкатан неугомонным Гариком. Из принесенных яблок испекли пирог на ужин и пирог для дяди Леши. И лишь поздним вечером Стас, уже лежа в кровати, позволил себе думать о том, что тревожило и волновало его вот уже почти два года.

Станислав Миронов, выпускник школы, мастер спорта по русскому бою, мечтал о военной карьере. Его отец, полковник разведки, погиб, выполняя задание, в чужой стране. Стасу тогда было всего лет двенадцать, маленькому Гарику едва исполнилось три. На всю жизнь запомнил Стас тот черный день. Вернувшись с тренировки, удивился, что в квартире нет света, а потом увидел мать, в темноте сидящую за большим круглым столом, и испугался, сразу догадавшись обо всем. Перед ней лежал конверт, дрожащие пальцы мяли извещение. В памяти всплыло старое слово – «похоронка», и детский мир мальчика рухнул.

Именно тогда в густых темно-вишневых волосах мамы появились первые седые пряди, а вокруг рта залегла скорбная складка. Мальчик никогда не видел, как мама плакала. Не увидел он ее слез ни теперь, сидящей перед роковым письмом, ни потом, когда она шла за закрытым гробом. И от этого становилось еще страшнее. Портрет отца стоял на комоде в большой комнате. Там же теснились в рамочках и другие фото: мама и отец сразу после свадьбы, молодые и веселые; мама с маленьким Стасиком на руках; отец, на одной руке держащий смеющегося первенца, другой обнимающий жену с округлившимся животом; Стас-первоклассник с букетом огромных георгинов; Игорь в костюме львенка на утреннике в детском саду В жизни матери, кроме сыновей, так больше и не появился другой мужчина. А Станислав мечтал стать военным, как его отец. Он надеялся, что эти мечты сбудутся. Но понимал, что в его жизни есть обстоятельства, которые превыше любой мечты.

В жизни его семьи была тайна, которая определяла жизнь родителей, его жизнь и будет определять жизнь младшего брата.

Так и случилось. И вместо того, чтобы поступить в Рязанское десантное училище, ему пришлось сдать документы в местный педагогический, на исторический факультет. На Стаса повесили задание – присматривать за скромной, белобрысой девчонкой. Досаде не было конца. Ему всегда нравилась история и он легко сдал вступительные экзамены. И если бы не пример отца, то, кто знает, может быть, он выбрал бы историю. Его раздражало, что его приставили нянькой к девчонке. Годы подготовки, как ему тогда казалось, пошли коту Ваське под полосатый хвост.