Соглашатель

1

Оставив позади мост и городские окраины, осененные крестом типовой церковной постройки, Павел зашагал по трассе в сторону Лужи. Редко-редко мимо проезжала машина. Тогда Павел сходил глубже на обочину и пережидал, стараясь уберечь ботинки и штанины от грязи. Но они уже были не хороши.Хотя Павлу было немногим за тридцать, общее выражение его лица было такое, будто он прожил жизнь, — выцветшее и не способное к удивлению. Одет он был очень опрятно, неброско и при случайной встрече не запомнился бы никакой особенной чертой. Сверившись с картой на телефоне, Павел свернул на перекрестке направо. Дорога забирала немного вверх. За поворотом из кустов неожиданно выскочила среднего размера дворняга со впалыми боками и повислыми клочьями грязной шерсти. Выставив руку, Павел попятился. А когда собака три раза пролаяла и нырнула обратно в голые кусты, осторожно продолжил путь, то и дело оглядываясь. Впереди, в низине, с каждым шагом открывался обширный пустырь с полустершимися следами промышленной деятельности и заброшенной техникой; и посреди — огромный барак.

Вернее, это когда-то было бараком. Когда-то, еще в прошлом веке, это было стройное прямоугольное строение, в котором проживали по какой-то трудовой необходимости. Необходимость исчезла, но проживающие остались. Со временем число их даже стало умножаться. Барак обрастал и обрастал разномастными пристройками, которые лепились к нему со всех сторон и кособоко карабкались вверх, заползая друг на друга, утратил свою зачаточную прямоугольность, расползся, ощетинился, превратившись в исполинское, стрекочущее и щелкающее на ветру членистоногое (вроде уховертки). Это и была так называемая Лужа (местность подтапливалась и постоянно стояла в воде). От тех, кто по какой-либо надобности здесь бывал, было известно, что все помещения внутри барака связаны замысловатой системой коридоров и лестниц, которые испещряли его как муравейник.

Дорога уже спускалась к пустырю. По обе стороны потянулись деревянные мостки, под которыми чавкала не просыхающая c весны до зимы болотина. Павел прошел за железные ворота с табличкой адреса, миновал неширокий двор и, потянув визгливую дверь всю в крапинах ржавчины, оказался сначала в крохотном предбаннике, где зудела невидимая как комар лампочка. За следующей дверью, обитой клеенкой, в нос ударил густой едкий запах. По обе стороны помещения тянулись ряды полок, со стоящей на них уличной обувью, все места были пронумерованы. Кое-где виднелись разнообразного фасона тапочки. Номера на ближайшей к Павлу полке начинались с 77 (рядом с этим номером стояла пара древних калош). В конце помещения была дверь грязновато-синего цвета с полустершейся надписью, призывающей снять уличную обувь. У двери стояло несколько посеревших от времени плетеных корзин. Надпись над ними гласила: «Бахилы». Стараясь не дышать, Павел скинул ботинки и натянул сильно повытершиеся вязаные бахилы. Потом тревожно посмотрел на свои руки, поморщившись, отряхнул их и открыл синюю дверь.Павел неуклюже шел по коридору — бахилы были велики. Из-за дверей слева и справа пробивался свет, иногда доносилась тихая речь и разные звуки привычного человечьего быта. Дежурного освещения в коридоре не было, приходилось светить под ноги телефонным фонариком. В нумерации дверей нельзя было найти разумного порядка. И сам коридор вел себя беспорядочно, становясь то уже, то шире, гуляя из стороны в сторону. Его дощатые стены где-то были обиты рубероидом, где-то листами железа, где-то появлялась и кирпичная кладка. В конце коридора Павел уткнулся в низенькую дверцу, на которой не было номера. Он осторожно потянул дверцу на себя, потом от себя — она поддалась, и Павел очутился в крохотном помещении с отхожим местом. Три небольших треугольных отверстия под потолком выходили во двор, откуда слышалось кудахтанье и воркование кур. Над ямой, прикрытой доской с овальным вырезом, висела лампочка. С другой стороны туалета была еще одна дверь. Пройдя через неё, Павел попал в заполненное клубами пара пространство. Пар с трудом уходил сквозь распахнутые окна. Угадывались исполинские горы нечистого постельного белья, уходившие хребтом в глубину помещения. На чугунных плитах, топившихся дровами, стояли закоптелые кастрюлины, в каждой из которых можно было целиком сварить корову. У одного из чанов на невысокой стремянке стояла женщина в резиновом фартуке и, прилагая немалые усилия, перемешивала кипящее белье. Обернувшись на вошедшего, она провела ладонью по лбу.

— Вам чего? — крикнула женщина сиплым голосом.

В это время в дальнем конце прачечной заскрежетала дверь и в засветившемся проеме появилась невысокая фигура с охапкой дров. Павел поспешил вернуться через отхожее место в коридор и прислушался. С той стороны скрипнули дверные петли, послышались шаги. Пытаясь скрыться, Павел дернул первую попавшуюся дверную ручку и, шагнув в темноту, больно ударился о потолок, который почему-то был ниже уровня двери. Здесь пахло лекарствами и давно немытым телом. Включив фонарик, Павел отшатнулся. Прямо у ног стоял гроб. В гробу сидела разбуженная возней Павла старуха, уставившись перед собой глазами без зрачков и шамкая сморщенным ртом. Не успел Павел прийти в себя, как чья-то крепкая пятерня схватила и выдернула его обратно в коридор.

Его держала за руку коренастая женщина в телогрейке, от которой разносился густой смоляной запах. Из-под платка на Павла зыркнули злые недоверчивые глазки.

— Чего надо?!

Павел сбивчиво стал объяснять, что здесь когда-то жил его дед, и что от него могли остаться какие-то вещи, которые он хотел бы разыскать ради памяти. Но по лицу женщины было ясно, что она не верит ни одному слову. Пятясь, она дергала Павла за локоть.

— Давай-давай, — приговаривала она. — Проваливай.

— Вот. Вот. Посмотрите. Я вас не обманываю, — подсовывал он ей экран телефона.

— Не знаю ничего не знаю... — твердила она.

Потом, вдруг вспомнив о чем-то, она посмотрела на Павла и ухмыльнулась.

— Ладно, пойдем.

Они двинулись по коридору обратно. Проводница шагала вперевалку и тянула пойманного за рукав. Открыв одну из дверей, насельница барака пропустила Павла вперед, — тут был еще один коридор. Теперь она шла позади, как конвоир, время от времени подталкивая гостя в нужную сторону. Путь был утомительно долгим и запутанным. Повороты, плохо освещенные лестницы, еще повороты и еще скрипучие лестницы и коридорчики, и двери, бесконечные двери, из-за которых на Павла иногда настороженно выглядывали. Наконец его проводница остановилась и сказала ждать.

2

Павел оказался посреди гостиной. В центре стоял длинный стол, накрытый простой белой клеенкой, на нем лежали пластмассовые корзинки с нарезанным хлебом. Стол украшали две вазы с веточками вербы. Над столом тускло горела стеклянная люстра. Ширмы и занавески скрывали укромные уголки, из которых выглядывали комод с часами, буфет с посудой, продавленный диванчик и проч. В гостиную, помимо той, через которую Павел вошел, вели еще три двери. И было несколько проемов такого размера, что могло бы пройти небольшое животное. Повесив свою куртку на вешалку, Павел прохаживался по гостиной, осматриваясь. В одном из проемов показался кот, жирный, со слезящимися глазами. Он стал наблюдать за гостем. Внимание Павла привлекла картина приблизительно полтора на два метра, изображавшая барак. Это было то время, когда он только начинал приобретать нынешний облик. Перед бараком, как это принято на коллективных фотографиях, стояли в несколько рядов его обитатели. Лица были написаны довольно условно, без особой индивидуализации, но можно было различить мужчин и женщин разных возрастов, детей и подростков и по одежде или атрибутам догадаться о роде их занятий. Тут был и врач с большим шприцем (как в мультфильмах), и слесарь с инструментом, и экскаваторщик с маленькой моделькой экскаватора в руках, и доярка с игрушечной коровой, и повариха с кастрюлей и половником, и инженер с линейкой и циркулем и другие Над нарисованным бараком — так сперва показалось Павлу — поднимались струи черного дыма. Но вглядевшись он с удивлением понял, что это змеящиеся лучи повисшего в самом углу картины (как рисуют дети) черного солнца. Павел так увлекся, что не заметил, как кот со слезящимися глазами подкрался к нему и крупными грязными лапами схватил за штанину. Павел дернулся от неожиданности и задел рукой стеклянную вазу, которую в самый последний момент сумел подхватить. Тут же из дальнего угла комнаты донесся чей-то смех. Павел обернулся, за занавеской мелькнуло девичье лицо. Павел отряхнул штанину и выпрямился. Из-за занавески, приняв строгий вид, вышла девушка лет шестнадцати-семнадцати на вид. Помолчав, она поздоровалась и представилась Аней. Павел представился в ответ. Аня была невысокая, с широкими плечами, уже определившимися формами груди и каким-то мальчишеским лицом, черные короткие волосы были зачесаны как у мальчика. На ней было длинное простенькое платье, которое ей не шло, движения ее были плавные, но иногда в них появлялась порывистость и неуклюжесть свойственные подросткам. Ее улыбка, которая появлялась неожиданно, была такой чистой, что ее тут же хотелось поцеловать.

— А у нас сейчас обедать будут, — сказала Аня. — Хотите руки умыть?

Павел отказался от обеда. «У меня дело». «Но руки с удовольствием бы вымыл». Аня поманила его к себе, за занавеску. Тут оказалась раковина с умывальником, под которой стоял алюминиевый таз. Поднимая носик латунного умывальника, Павел долго намыливал руки вонючим хозяйственным мылом и потом тщательно смывал. Аня глядела на его руки, не отрываясь.— Какие у вас руки белые и пальцы тонкие А у меня красноватые всегда, не знаю почемуСмутившись, Павел побыстрее стал вытирать руки полотенцем. В комнате стали появляться, постукивая тросточками старушки и старички разной степени ветхости. Они несли с собой тарелочки с приборчиками, беря под локти, приветствовали друг друга, кряхтели, рассаживаясь за столом. Было ясно, что эту церемонию можно было наблюдать в тех же подробностях ежедневно. На Павла не обращали внимания. Только Аня за его спиной, сев на корточки, увлеченно разглядывала его руки (на безымянном пальце левой руки у Павла блестело серебряное колечко). Наконец в комнату из центральной двери вошла высокая, с прямой осанкой женщина лет шестидесяти. Седые волосы были собраны на затылке в тугой пучок, под высоким лбом не прячась сверкали два умных пытливых глаза.

— Меня зовут Александра Егорьевна, — представилась женщина Павлу.

— Павел...

— У нас, видите, трапеза. Пообедайте с нами.

Александра Егорьевна властно указала ему на место, и он послушно сел. Александра Егорьевна села во главе стола.

— Аня, попроси прибор для гостя, будь добра, — улыбнулась краешками рта Александра Егорьевна.

Аня скрылась за одной из дверей.

— Так что вас привело к нам, Павел?

— Видите ли, — Павел старательно отводил глаза, — совсем недавно я узнал, что когда-то здесь жил мой дедушка, которого, я, правда, никогда не видел. И я подумал, вдруг что-то осталось от него, и как было бы хорошо хотя бы таким образом познакомиться с ним. Может быть, кто-то еще даже помнит его?

Павел обвел взглядом сидящих, но старичкам не было до него дела.

— Отец мой умер недавно. Он почти ничего не рассказывал о дедушке. У меня осталась только вот эта фотография.

И он протянул Александре Егорьевне свой телефон. Это была фотография, сделанная когда-то на простенькую цифровую мыльницу. На фоне черной двери с красной цифрой 3 стоял молодой мужчина в джинсах и замызганной рабочей куртке, расстегнутой и обнажавшей его спортивный торс. На плече висела электрогитара. Александра Егорьевна нахмурилась, отрицательно покачала головой и передала телефон старушке слева. Теперь Павел наблюдал, как телефон уплывал все дальше и дальше. Старушки и старички усиленно напрягали зрение, потом с не меньшей силой память и, не узнавая, передавали телефон. Павел мельком взглянул на Александру Егорьевну, она смотрела прямо на него, изучая. Подошла Аня и поставила перед Павлом тарелку с ложкой. Ложка легонько звякнула, когда тарелка коснулась стола. Павел опустил глаза. Это была простая суповая тарелка, белая, со скромным полустершимся рисунком цветка не совсем по центру. По широкому краю тарелки бежал желтый ободочек въевшегося жира. Аня села, но не за стол, а на табуретку у стены. Наконец одна высохшая старуха, перед которой более молодая соседка держала телефон, зумируя изображение и вдобавок поднося увеличительное стекло, висевшее на ремешке у нее на шее, присмотревшись, коротко вздохнула и с нежным чувством, которого в силу возраста уже и нельзя было в ней подозревать, выдохнула:

— Это Назгул... Алпатыч... Эхсхаватор водил.

Все за столом переглянулись, заохали с уважением и к древности и к памяти её.

— Только Марья и помнит. Комнаты такой конечно давно нет. Да и вещей, надо думать, — заключила Александра Егорьевна.

Павел покивал головой, понимая, что на этом его «дело» и закончится. Еле приподняв немощную ручку, обтянутую кожей так, что видны были все косточки и сложив пальцы «козой», Марья продолжала вспоминать:

— Самодеятельность у нас была. Дум-металл тогда играли. Забористое было музло.

Но в этот момент одна из дверей резко, как от толчка, распахнулась и предваряемые клубами ввалившегося и поплывшего к потолку белого съестного пара появились две женщины в серых фартуках и внесли, держа с двух сторон, большую кастрюлю. Сразу запахло кухней: жареным, овощным, рыбным, кислым — всем сразу. Старенькие головки, как у птенцов, вытянулись на шеях в сторону кастрюли и с нетерпением стали следить, как поварихи разливали суп. Ритуал был неторопливый: поварихи ставили кастрюлю на пол, одна из них открывала крышку, брала половник, другая подносила тарелку и полную возвращала обратно на стол, кастрюля закрывалась крышкой, переносилась чуть дальше и все повторялось. Было много времени для разговора. Александра Егорьевна ободрительно улыбнулась Павлу и спросила:

— Чем вы занимаетесь, Павел?

Помявшись, Павел ответил:

— Не буду вводить вас в заблуждение. Я деструктор третьего класса.

Аня даже подпрыгнула на табуретке от удивления.

— Чем же конкретно сейчас вы заняты?

В тоне Александры Егорьевны промелькнули заинтересованность пополам с неприязнью. Откашлявшись, Павел отчеканил:

— Сейчас мы изымаем и утилизируем всё, что было материально создано до последнего производственного цикла Кроме артефактов классической и более архаичных эпох, само собой. Все обновляем.

— А-а-а... Понимаю И все-таки вы пришли сюда в поисках вещей своего дедушки.

— Это личное, — смутился Павел. — Удержание небольшого количества памятных вещей не противоречит городским правилам.

— Конечно.

Александра Егорьевна задумалась на короткое время. В этот момент ей как раз наливали суп, — выглядело так будто ее очень занимает содержимое тарелки. Но одновременно она подергивала небольшой красный камешек, висевший у нее на шее, и Павел догадался, что она задумалась о нем.

— А знаете, возможно в нашем музее что-то и сохранилось, — подняла на него глаза Александра Егорьевна. — Ешьте на здоровье, Павел. И если угодно, приходите завтра. Хранительницы сегодня нет.

Александра Егорьевна принялась есть. Павел зачерпнул ложкой суп. И прежде чем отправить в рот, заглянул внутрь тарелки. Вместе с картошкой и морковью там плавало что-то напоминающее мохнатую тараканью лапку. Павел сглотнул из-за мгновенно подкатившей к горлу тошноты, бросил ложку и метнулся к умывальнику.

— Простите, мне нехорошо...

3

Павел вышел из гостиной в коридор. Сразу за ним вышла Аня.

— Вам получше? Я провожу вас. Пойдемте.

Аня взяла Павла за руку как ребенка и повела. Павел невольно вздрогнул при касании.

— Какой вы чувствительный. А я думала у деструктора должно быть каменное сердце.

— Переволновался. Я первый раз в Луже.

— А я не в первый раз вижу деструктора. Но в вас что-то особенное.

Павлу было неприятно, что Аня держала его руку. Его ладонь начинала потеть. Но сил освободиться не было: он все еще чувствовал легкое недомогание.

— Вообще -то у нас это называется не Лужей, а Собором.

— Да, конечно. Я знаю. Простите.

Аня вела его по лабиринту барака. Трудно было понять: тем же путем, каким он попал в гостиную или — выбирая дорогу по-своему. Теперь Павел на каждом шагу замечал кошек разнообразных мастей, размеров и возрастов. Кошки спали, забравшись на шкаф, или комод, или стул, иногда путались под ногами, привлекая внимание. Аня время от времени приседала перед какой-нибудь из них, называя по имени и интересуясь, как у нее дела. В этот момент она выпускала руку Павла, и он успевал вытереть взмокшую ладонь о штанину. Павел мучительно старался удерживать в памяти какие-то приметы пути. Кажется вот эту комнату, где стоял только стол, стул и топчан, а над столом висел испещренный черточками рисунок, Павел помнил. На столе лежали рулоны синей переводной и белой полупрозрачной рисовой бумаги, карандаши и перья, увеличительные приборы и проч. Павел попробовал задержаться у стола, жадно всматриваясь в рисунок, похожий на гигантский кроссворд, но с ячейками разного размера, нарисованный от руки. Ему сразу пришло в голову, что это детальная карта-схема барака. Но Аня уже открывала следующую дверь и тянула его дальше:

— Пойдемте! Это скучно. Я сейчас такое покажу!

Уже на выходе Павел вытащил телефон и наугад сделал фото в направлении стены со схемой. Потом вокруг стало очень темно. Павел хотел включить фонарик, но Аня строго шикнула.

— Нельзя! Разбудите!

В темноте раздавалось чьё-то дыхание на вдохе переходившее в свист. Аня, силуэт которой Павел угадывал перед собой, остановилась и по последовавшему рывку ее руки Павел понял, что она сделала шаг вверх.

— Здесь высоко.

Павел задрал ногу и неуклюже, не видя, куда ее ставить, теряя равновесие, шагнул, — из-за темноты кружилась голова. Аня, встав рядом, взяла его за талию, как в танце, и уверенно повела вперед. Павлу показалось, что он почувствовал на плече Анину щеку и впервые заметил ее запах: сладковатый с примесью кошачьей мочи. В другой комнате горел свет. В углу стояла красная ширма, перед ней — диван, покрытый пестрым драным ковром. Посреди его складок шевелилось что-то бледное. Вдруг Павел понял, что это обнаженная женщина. Она лежала на боку лицом к ширме. Между ее бедер, у промежности, виднелись пальцы. Повернув на вошедших голову с заплывшими от наслаждения глазами, она, не смутившись, улыбнулась, продолжая ласкать себя. Аня вовсе не конфузясь вела Павла через комнату. Павел, прикрыв глаза рукой, пробормотал извинения. Аня только хихикнула, увлекая его дальше. Они оказались на лестнице, миновали один пролет, другой, затем лестничный проем сильно сузился, лестница круто забирала вверх, так что, карабкаясь, Павел практически прижимался грудью к высоким ступенькам. Вверху перед ним мелькали острые Анины щиколотки и хлопали пятки тапочек. Наконец Аня остановилась, толкнула наверх деревянную крышку, лестница осветилась серым уличным светом, и они выбрались на чердак-скворечник. Чердак был небольшой, половину занимала голубятня. На другой половине стояли какие-то мешки, несколько ведер, лопата, детский столик и стульчик, валялся грязный матрас.

— Это мое царство, — сказала Аня. — Только здесь я у себя.

Пахло пылью и голубиным пометом. Распахнув две низенькие застекленные дверки, Аня вышла на балкончик с невысокими перильцами.

— Посмотрите, — пригласила Аня.

Взявшись за низкую притолоку, Павел поднырнул на балкон. Они с Аней стояли впритирку. На воздухе стало легче. Было довольно высоко и небезопасно, и Павел не решался отпустить притолоку. Сорвавшись, можно было пересчитать плоскости нескольких скошенных крыш и скатиться прямо в корыто с отходами, поставленное для свиней. Павел огляделся. Открывалось невеселое пространство Лужи, усеянное — словно стол деревенской веранды незначительными насекомыми — трупиками ржавой техники. Аня указывала пальцем и объясняла значение каждого объекта. Вот песчаный карьер. Там всегда стоит вода и летом можно купаться. Вот старая водонапорная башня, головастая, с длинной трубочкой-носиком, похожая на птицу (вроде пингвина). Рядом продолговатые каменные развалины. Там держали коров, но это было еще до Ани. Теперь у них хлев прямо здесь, в бараке, но туда далеко, да и неинтересно. Павел чувствовал дыхание Ани и движения ее юркого гибкого тела (тут же он подумал, что она нарочно крутится, давая ему почувствовать свое тело). Окаймлял Лужу темный сосновый лес. С противоположной стороны сквозь редкие посадки просвечивала трасса. За ней поднимались городские высотки. Среди которых самыми высокими были конечно здания Департамента правопорядка. Павел задумался.

— А в лесу у нас маслят полно — продолжала Аня.

Павел невольно задумался. Это было совсем в детстве. Стеклянные банки с серыми плотными кусочками, склизкими, не поймаешь вилкой. Вдруг Павел понял, что Аня кому-то усиленно машет. Женщина с замызганным ведром, только что высыпавшая свиньям в корыто овощные очистки, прикрыв ладонью глаза, смотрела вверх. Павел резко отклонился, интуитивно опасаясь, что его увидят здесь с Аней, и ударился затылком. Поморщившись и почесав затылок, Павел нырнул обратно на чердак.— Больно?Аня потянула его в угол, где валялся матрас, и села.— Идите, я подую.Павел стоял над Аней, глядя в ее темные, блестящие из-подо лба глаза. Аня улыбнулась ему своей наивной улыбкой. Подчиняясь ее силе, Павел встал на колени и склонил голову. Аня положила на нее руки, стала дуть на затылок и гладить.

— Вот и прошло... Прошло...

Павел, будто его охватывал сон, клонился к Ане, пока его лоб не уперся в ее живот, мягкий как свежий хлеб.

— Все... все...

Аня взяла его тонкие белые пальцы и запустила себе под юбку. Пальцы побежали вглубь и коснулись неприкрытой влажной плоти, окруженной жесткими волосками. Павел поднял голову. Лицо Ани с приоткрытыми полупрозрачными губами спускалось к нему. Поцелуй был глубокий как глоток в знойный неподвижный день. Как кусочек соленого масленка — во рту Павла плавал Анин язык. Голуби ворковали, прохаживаясь по вольеру, дергали маленькими головками, прикрывали тонким веком пустые дремлющие глаза.Потом Павел встал, застегивая брюки. Аня лежала неподвижно с застывшим взглядом и улыбкой, не поправляя задранной юбки. Ничего не сказав, Павел подхватил с пола свою куртку и побежал вниз с чердака. Ботинки то и дело соскальзывали с крутых ступенек и он несколько раз чуть не покатился. Он хватался за все вокруг, отчего в ладонях остались занозы. Когда он уже спустился, как ему представлялось на первый этаж, сверху донеслось:

— Подождите! Вы заблудитесь!

Слышно было, как Анины тапки шлепают по ступенькам. Павлу захотелось во что бы то ни стало скрыться и он забился в какую-то темную щель между двух стенок. Тут можно было передвигаться только боком. Павел упрямо пополз в надежде, что эта деревянная кишка его куда-нибудь выдавит. Действительно, вскоре он услышал голоса, глухой звон алюминиевой посуды и выполз в большой зал с угрожающе низким потолком. Между длинными рядами столов, накрытых клеенками, ходили женщины, толкая перед собой поскрипывающие тележки, и собирали оставшуюся после недавней трапезы посуду. Еще несколько женщин средних лет сидели в разных частях зала, тихо доедая свой обед. Павел, стараясь остаться незамеченным, прокрался в другой конец столовой. Здесь была открыта дверь, за ней угадывалась обстановка кухни и был виден еще один проход. Скользнув туда, Павел оказался в подсобном помещении, это был дровяник. Тут был выход во двор, но он был заперт. Сквозь щелку Павел увидел место, приспособленное для колки дров, там ходили куры. Толкнувшись в следующую дверь, Павел наконец выдохнул, радуясь удаче. За дверью была уже знакомая ему прачечная. Бесконечная стирка на сегодня закончилась, на протянутых вдоль окон жердях было развешено чистое белье, но все так же неприступно лежали горы грязного. Павел, понимая, что он у цели, пробежал прачечную, никого не встретив, через туалет попал в коридор, с которого началось его сегодняшнее блуждание, и устремился к синей двери в конце коридора. Затем он попал в прихожую, где не без облегчения обнаружил свои ботинки на том же месте, где и разувался. И вышел. Уже за воротами он перевел дух, нагнулся, уперев руки в колени, и так стоял. Изо рта обильно текла слюна, которую приходилось постоянно сплевывать. Через минуту Павла стошнило.

4

По мере того как он удалялся от стрекочущего и подрагивающего чешуйками ставень и волосками антенн барака, ему становилось лучше. Только ныли, все в занозах, ладони. То и дело досадливо оглядывая себя, он понимал, что выглядит ужасно: на пыльных ботинках засохла рвота, штанины были в каком-то пуху и волосах, на черной куртке остались потертости (они появились, когда он протискивался к столовой). Мучительно он представлял, как покажется в таком виде на городских улицах, как будут на него оглядываться прохожие и что подумает консьержка в подъезде, с деланным сочувствием воскликнув: «Павел, что с вами!?», чтобы потом начать плести сеть некрасивой сплетни. Подобные обстоятельства всегда угнетали его с непропорциональной действительной проблеме силой и доводили иногда до отчаяния. Но однообразный ритм пути и накопившаяся нервная и физическая усталость притушевывали эти переживания. На подходе к мосту он чувствовал себя уже почти сносно. Увидев типовую церковную постройку, которая так тепло провожала его в сегодняшнее маленькое путешествие, он направился прямиком к ней.