Безумная и ушастая. Ваш приговор...моя любовь.

Пролог.

Над Королевством Ночи, где издревле властвовали величественные драконы и их могущественные потомки, неспешно занимался рассвет. Первые робкие лучи едва показались из-за горизонта, мягко очерчивая контуры просыпающегося города. В роскошном особняке, уединенно стоявшем на самой границе этих земель, пробуждался мужчина. Один лишь его облик дышал первозданной силой и неоспоримой властью; казалось, само солнце соизволило взойти сегодня лишь потому, что такова была его молчаливая воля.

В просторной, богато обставленной спальне он медленно открыл глаза. Тяжелые пряди черных, как вороново крыло, волос с редкими багровыми искрами рассыпались по его широкой спине до самой поясницы. Резкие, хищные черты лица, волевой разлет бровей и алые, словно тлеющие угли, глаза безошибочно выдавали в нем существо нечеловеческой природы. Из одежды на нем были лишь легкие штаны, не скрывавшие рельефных мышц, плавно перекатывающихся под его бронзовой кожей. На могучих плечах проступала едва заметная, полупрозрачная чешуя, таинственно мерцавшая в утреннем свете.

С истинно кошачьей грацией он поднялся с мягкой перины, нехотя оторвав голову от подушек, и неторопливо подошел к резным полкам у стены. Мужчина взял в руки необычные песочные часы. Вместо песчинок внутри них покоилась густая черная вода, которая должна была мерно сочиться вниз. Однако сейчас она застыла, скованная неведомой силой: капли замерли в воздухе, будто само время внутри хрупкого стекла прекратило свой бег. Он недовольно повернул часы, разглядывая неподвижную темную субстанцию, а затем бережно погладил пальцем прохладное стекло и тихо, с затаенной горечью прошептал:

— Моя прекрасная «сестренка» Когда же ты снова начнешь дышать полной грудью? Ты ведь была так великолепна, с такой яростью и изяществом выгрызала себе право на жизнь. А теперь ты теряешь себя, скрываясь под маской чужой судьбы. Очнись, тебе пора вновь стать собой. Мы ведь оба жаждем свободы, оба мечтаем перекрыть кислород этим любителям приторных развлечений. Мы с тобой единой крови — «преступники», по которым давно тоскует плаха, пока эти безупречные, «невинные» эльфы строят из себя праведников.

Поставив странные часы на место, он бесшумно распахнул тяжелые двери покоев и направился к террасе. Выйдя на просторное крыльцо, мужчина внезапно застыл. Белоснежные лилии, бережно взращенные в его саду, вдруг окрасились в нежно-розовый цвет. Одним легким движением он перемахнул через резные перила и углубился в тенистые аллеи. Его окружали диковинные растения невиданной красоты, но взор его был устремлен лишь к одному-единственному бутону.

В самом сердце сада он опустился на колени. Цветок, который целых пять лет оставался холодным и лазурно-голубым, теперь переродился в чистейший белый цвет и полностью распустился. Он склонился над ним и тихо спросил:

— Что же происходит в твоей душе? Чему ты так радуешься и какие странные чувства тревожат твое сердце? Моя прелестная Инди, молю, не влюбляйся, пока носишь чужую личину. Он разобьет твое сердце, когда узнает, кто ты на самом деле и насколько строптив твой истинный нрав. Хотя кто я такой, чтобы утверждать, будто тебя настоящую невозможно полюбить? Оживай, мой маленький эльф. Мы должны завершить начатое, иначе нам вовек не видать свободы.

Он ласково коснулся пальцами раскрывшегося бутона и склонил над ним голову. По его щеке скатилась одинокая слеза, упав на светящиеся лепестки, которые затрепетали, вспыхивая нежным внутренним огнем.

— Спаси ее душу, Великий Лес — едва слышно сорвалось с его губ. — Ведь она — твое дитя.

1 глава. Без права голоса и без свободы.

В таверне сегодня было не протолкнуться. Самое просторное заведение города, совмещавшее в себе шумный трактир и постоялый двор, никогда не знало недостатка в посетителях. Сюда стекалась самая разношерстная публика: заезжие маги в пыльных дорожных мантиях, хмурые оборотни, а порой за тяжелые дубовые столы присаживались даже свирепые на вид орки. Повсюду пахло элем и жареным мясом, раздавался хмельной хохот, но мне это место за долгие годы встало поперек горла, сделавшись невыносимо гадким и чужим. И все же именно здесь я была вынуждена «работать», волоча свое бесправное существование.

Тихо шипя от острой боли в разбитом вчера колене, я упорно пыталась оттереть въевшееся темное пятно у одного из столов. Стоя на коленях и наспех перетянув непослушные рыжие волосы в тугой узел, я со злостью терла щеткой доски, не понимая, почему пролитое вино так намертво въелось в дерево. За спиной раздавались издевательские смешки; я кожей чувствовала, как постояльцы тычут в меня пальцами, словно в цирковую зверушку. В этот момент дюжий громила за соседним столом лениво вытянул ногу в грязном сапоге и демонстративно пнул мое ведро. Мыльная вода мгновенно хлынула на пол, сводя на нет все мои усилия, а пустое ведро с грохотом покатилось по залу.

Я до боли сжала кулаки, губы исказились в безмолвной гримасе обиды. Сидя на мокром полу, я глотала подступающие к горлу слезы от этого скотского отношения. Богатый бездельник разлил воду просто так, ради забавы, лишь бы указать мне на мое ничтожное место. Я поспешно спрятала лицо за упавшей на глаза челкой, мои острые эльфийские ушки испуганно дернулись, и я судорожно принялась собирать грязную воду обратно.

— Какая неуклюжая наша нищенка! — покатился со смеху Рид, один из трактирных прихвостней, и брезгливо пихнул меня носком сапога под ребра.Я подняла на него тихий, затравленный взгляд, молча сжала серую тряпку и продолжила собирать лужу под громкий, издевательский хохот толпы. Надо мной потешались изо дня в день: толкали, шпыняли, вытирали об меня ноги, а я могла лишь терпеть и глушить в себе удушающий ком гнева. Здесь, на землях людей, у меня не было ни единого права. Я была для них лишь бельмом на глазу. Люди в принципе не выносили чужаков, упиваясь лишь собственной мнимой исключительностью и слабостью других.

Моим уделом стала грязная работа в чужом краю. Сама я была полукровкой — наполовину эльфийкой, наполовину человеком. Без знатного рода, без семьи и близких — только имя Инди и примерный возраст. Прошлое полностью стерлось из памяти, словно его и не существовало, и я постепенно теряла надежду когда-либо его вернуть. Был ли у меня когда-то дом? Окутывал ли меня кто-то заботой? Теперь моим миром была убогая каморка под лестницей и бесконечная череда хозяйских приказов. Был ли у меня выбор? В редкие минуты казалось, что да, но реальность быстро доказывала обратное.

В моей жизни не осталось светлых чувств — только разъедающая душу обида на людей, высокомерных эльфов и на саму себя за то, что ни на что не способна. Без капли магии, слабая полукровка умела лишь чистить котлы да подметать полы.Пять лет назад я очнулась в грязных переулках людского города без единого воспоминания. Никто не захотел помочь рыжеволосой девчонке с заостренными ушами, и от безысходности я прибилась к этой таверне ради жалкого угла и объедков. Идти было некуда, законы людских территорий безжалостны к слабым: без золота, покровительства или связей ты здесь никто. Заработать легально эльфу невозможно, а человеческие женщины обжигали меня ненавистью, завидуя тонким чертам лица. Да и репутация у нашего народа среди людей была дурной, а я выглядела именно как чистокровная эльфийка — и не знала, что во мне осталось от человека.

Уже пять лет я влачу это жалкое существование. Границы эльфийских земель закрыты наглухо — без пропуска от высокородного лорда туда не пройти, а кто станет помогать трактирной служанке без документов и прошлого? Я была экстренным случаем, системной ошибкой, которую проще вышвырнуть вон, чем выслушать. Дурацкие законы людей, жестокая политика разделения территорий Если бы у меня была хоть какая-то семья, я могла бы заявить права на возвращение к эльфам, но в одиночку у меня не было ни единого шанса на другую жизнь.

— Шевелись, тварь паршивая! Скоро прибудут важные господа, а ты устроила тут болото! — гаркнул Аркадий, хозяин таверны.Этот крупный, мускулистый мужчина с жесткими черными волосами и хищными серыми глазами шакала отличался редкой скупостью и жестоким нравом. Я вымученно выжала тряпку в ведро под издевательские ухмылки постояльцев и хозяина. Обида жгла грудь, но слез не осталось — они давно выкипели, уступив место глухой пустоте. Говорят, эльфы живут веками. И от мысли, что мне суждено провести сотни лет в этой грязной дыре под градом пинков и оскорблений, сердце застывало от леденящего ужаса.

2 глава. Развлечение для богатого лорда.

В этот день в таверне царила еще более неистовая, изнуряющая суета. Ночью в лучшую из комнат заселился важный и до неприличия богатый гость — из тех людей, кого за глаза зовут «жирными хряками». Он прибыл в разгар бури, спасаясь от ледяного осеннего ливня, который уныло барабанил по черепице. Осень окончательно вступала в свои права, принося с собой промозглую сырость, холод и липкую, мерзкую грязь на дорогах.

Меня бесцеремонно выволокли из постели среди ночи, не дав поспать и четырех часов. Пришлось наспех выгребать сор, взбивать тяжелые перины и перестилать свежее белье для знатного господина. Меня без конца подгоняли, грубо толкали в спину и обидно хохотали над моей сонной медлительностью. Но даже когда комната была убрана, отдых мне не светил — хозяин тут же прогнал меня на кухню готовить ранний завтрак. Глаза мучительно слипались, от усталости я то и дело прижималась пальцами к раскаленной плите, обжигая кожу, и едва не уронила тяжелое блюдо. Мне до безумия хотелось закрыть глаза и провалиться в забытье, но я не имела права на такую непозволительную роскошь, как обычный человеческий сон.

Мельком взглянув на этого важного постояльца, я сразу поняла причину всеобщего раболепия. Перед ним буквально ходили на задних лапках. Его пухлые, лоснящиеся от жира пальцы были усыпаны тяжелыми перстнями с драгоценными камнями, а на запястье тускло поблескивали золотые часы. Очевидно, это был один из тех лордов, чьи карманы лопались от золота. Промозглая непогода заставила его прервать путь — тяжелая карета попросту завязла бы в раскисшей глине, а наше заведение, увы, считалось самым сносным пристанищем во всей округе.

Весь день тянулся как нескончаемая пытка. Мне не позволили перевести дух даже на мгновение. Я без устали стряпала, накрывала ломящиеся от яств столы, мыла и натирала паркет до зеркального блеска. К вечеру гудящие ноги уже отказывались служить, но впереди ждало самое худшее — вечернее прислуживание. Стоя у стола важного гостя, я ловила на себе его липкие взгляды, слушала похабные сальные шуточки в адрес своей эльфийской внешности, пока мужчины вальяжно обсуждали новости и большую политику. Служанка не имеет права уйти, присесть или возразить — она должна безмолвно стоять, покорно опустив глаза в пол и натянув фальшивую улыбку. Под конец смены спина буквально каменела от усталости.

Когда к полуночи я наконец доползла до своей каморки, сил не осталось даже на то, чтобы смыть с лица осевшую за день копоть. Я без сил рухнула на жесткую постель и тонкий, свалявшийся матрас. Тело ныло от нещадной боли, суставы крутило, а израненные колени горели огнем. Я забылась тяжелым сном без сновидений, лишенная даже возможности оплакать свою горькую участь. Никакой хваленой человеческой доброты, о которой так любили разглагольствовать менестрели, в моей жизни никогда не было. В детстве я еще надеялась на чудо, на прекрасного спасителя, который укроет от невзгод, но суровая реальность давно растоптала эти глупые девичьи иллюзии. Я смирилась.

Утренний вызов к хозяину таверны не сулил ничего хорошего; тревожное предчувствие ледяной змеей скользнуло под ребра. Наскоро натянув привычные лохмотья — заношенную серую рубаху и шорты, я направилась к кабинету Аркадия. Эта комната всегда была кричащим воплощением его тщеславия и жадности. Напыщенная позолоченная лепнина, массивный кожаный диван, казавшийся мне верхом блаженства, высокие беленые потолки и широкие окна в тяжелых рамах Посреди этого мраморного великолепия возвышался огромный стол из лакированного черного дуба. Что-то оборвалось внутри, когда я робко постучала и перешагнула порог. За столом сидел Аркадий, а напротив него вальяжно расположился тот самый ночной гость. Мужчина походил на огромного борова: лоснящиеся складки жира на шее, свисающий тройной подбородок, крошечные хитрые глазки и дорогой бархатный камзол. Его сальный, раздевающий взгляд скользнул по моему телу так плотоядно, словно на каторжный аукцион выставили породистую кобылицу. Я инстинктивно сжалась, чувствуя себя грязной и оскверненной.

— Инди, моя прелестная служанка, — вкрадчиво начал Аркадий, неторопливо пригубив вино из кубка. — Этот щедрый господин возжелал купить тебя. И я нахожу его предложение весьма заманчивым.

Мир вокруг меня с грохотом рухнул. Сердце испуганной птицей забилось о ребра, а затем камнем упало вниз. По торжествующей мерзкой улыбке хозяина было ясно: хряк выложил за меня гору золота. И никто, абсолютно никто в этом жестоком мире не поднимет голоса в мою защиту. У меня нет ни имени, ни семьи, ни покровителя. Законы людей защищают лишь тех, у кого полны кошельки, а бесправная полукровка — лишь сухой мусор под их ногами.

— Милочка, изволь вечером хорошенько отмыться, — хрипло заговорил покупатель, оглаживая пальцами пухлый подбородок. — Я люблю порядок во всем и привык публично заявлять свои права. Приведи себя в надлежащий вид. Клеймо рабыни лучше ложится на чистую кожу. Чистую одежду тебе выдадут.

Я оцепенела. Дыхание перехватило, пальцы задрожали мелкой дрожью. Стать вещью. Живым товаром, скотиной с раскаленным железом на плече Нет! Я внутри кричала от ужаса и отторжения, но губы выдали лишь безмолвный судорожный вдох.

Аркадий небрежно взмахнул рукой, отпуская меня. На ватных, подкашивающихся ногах я добрела до своей каморки и заперла дверь. Лишь оставшись одна, я позволила слезам хлынуть из глаз. Я судорожно растирала их по лицу, пока в груди разрасталась глухая, удушающая боль. За что?! Что я сделала этому несправедливому миру? Почему именно меня обрекли на эту бесконечную пытку? Зачем люди держат рабов, когда на землях других рас это клеймо давно признано варварством и пережитком прошлого?

Я обессиленно рухнула на ледяной пол и закричала без звука, боясь привлечь внимание. Чтобы заглушить душевные терзания, я до крови впилась ногтями в собственное бедро, раздирая кожу. Физическая боль принесла секундное отрезвление, но не изменила приговора. Зачем мне долгая эльфийская жизнь, если она превратится в вечное, беспросветное рабство на цепи? Сбежать отсюда невозможно. Спасения ждать неоткуда.

— Ну за что?.. — прошептала я в пустоту сырой каморки. — Чем я провинилась перед тобой, жизнь? Пожалуйста ведь я не сделала ничего дурного. Моя история не может закончиться так бесславно.

3 глава. Мечта о смерти.

Я проревела три часа и так и не выплакала жалость к себе — слёзы кончились раньше, чем боль. Просто лежала, глядя в потолок, обессиленная до такой степени, что даже ненависть ощущалась как что-то далёкое и чужое — не живое чувство, а просто тупая, хроническая тяжесть в груди.

Из-за двери доносились смешки. Разговоры. Голоса таверны жили своей жизнью — сытой, беззаботной, тупой жизнью людей, у которых есть завтра. Они обсуждали сегодняшнее шоу. Шутили. Один голос был громче остальных, и каждый его смешок бил меня где-то под рёбра — туда, где у нормальных людей живёт что-то тёплое, а у меня давно поселился яд.

Ярость бушевала во мне — тихая, слепая, никуда не направленная. Она не могла выйти. Ей некуда было деться. Мои права заканчивались на праве молчать и делать то, что мне говорят, — а значит, ярость просто гнила внутри, разъедала меня изнутри, шла по жилам вместо крови. Волны яда, что не могут выплеснуться. Я не имею права даже на собственные эмоции. Даже на это.

Я поднялась и подошла к двери — просто чтобы куда-то двигаться, просто чтобы тело что-то делало, пока голова медленно горела.

За дверью щебетали подавальщицы.

Приехал кто-то богатый, говорили они. Путник на простой лошади, но с деньгами — это чувствовалось. Странно красивый. Пугающий. Маг, говорят — его аура тянет смертью, с таким и заговорить страшно, но он безумно красивый, правда же, правда, ты видела, как он посмотрел

Моя жизнь летит к чертям.

Моя жизнь сегодня ночью перестанет быть моей жизнью.

А они стоят и пускают слюни на мужчину в зале.

Сука. Больно. Завидно. Чтоб вам так жить, как мне.

Я ударила кулаком в стену — не сильно, не с размаху, просто приложила костяшки к холодному дереву и почувствовала, как боль прошла по руке снизу вверх. Это было хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что я выбрала сама.

Всхлипнула.

А я бы познакомилась с этим магом. Познакомилась бы и умерла — лишь бы не дожить до сегодняшней ночи. Лишь бы не почувствовать, как клеймо рабыни выжигают ниже ключицы. Лишь бы не знать, что значит потерять последние остатки своего «я» под чужими руками и чужими приказами. Если бы только меня выпустили — я бы пошла к нему прямо сейчас. Попросила бы убить. Красиво, быстро, без лишних слов. Я бы не отказалась от красивой смерти. Но стоит мне выйти из этой каморки, как меня развернут обратно — все уже знают, что меня ждёт, все уже всё решили, и никому, ни одному человеку в этих стенах, не жалко. Потому что я нищенка. Потому что я никому не нужна. Потому что у меня нет ничего, что делало бы мою боль важной.

Я села у окна.

В голову полезли мысли — тихие, страшные, почти спокойные. Я начала думать о том, как хотела бы умереть. Быстро. Без боли. Последний удар сердца — и темнота, и тишина, и вечный сон без сновидений. Без клейма. Без жирных рук, что возьмут меня как вещь. Без завтра, которое хуже вчера.

Нет у меня сил сражаться. Я не боец. Я никогда не была бойцом — я просто существо, которое существует, потому что не умеет иначе. Комок яда и ненависти, что гниёт в тёмной комнате и никому не нужен. Я даже ни одного доброго слова не слышала за пять лет. Ни одного. Только приказы, только насмешки, только чужие сапоги, оставляющие синяки на моих рёбрах.

Мне незачем жить.

Я не знаю, что такое — жить.

Стук в дверь.

— Одежда у двери, — вкрадчивый голос, масляный, довольный собой. — Прекрати себя жалеть и приведи себя в порядок.

Конечно. Конечно же. Это ведь не дочерям хозяина таверны уготовано стать рабынями — только жалкой нищенке, эльфийке без рода и без прав, без имени, которое кто-то счёл бы важным запомнить. Чтоб вам всем жить так, как живу я.

Я ненавижу людей.Собрав себя из состояния лужицы — буквально по частям, как будто складывала обратно что-то разбитое — я кое-как добралась до двери и открыла её. На пороге лежала одежда. Белая рубашка с пуговицами. Белые обтягивающие лосины. Белое бельё. Всё белое — как будто они хотели, чтобы цвет унижения был как можно очевиднее. Как будто им было мало того, что они делали, — им нужно было ещё и это маленькое издевательство.

Я всё понимала. Я давно всё понимала. Перед началом шоу рубашку расстегнут — я буду стоять полуголая перед толпой зевак, что пришли смотреть, как гордая эльфийка сложит всю свою гордость к их ногам и перестанет быть тем, у кого остались права. Они будут смотреть и смеяться. Некоторые — с интересом. Некоторые — с жалостью, которую никто не выразит вслух. А потом клеймо.

Я добрела до душа.

Встала под струи воды и долго стояла — не двигаясь, просто позволяя воде течь по телу. Рыжие волосы потемнели от влаги, прилипли к плечам и спине. Я смотрела на себя в зеркало и видела жалкое зрелище: зелёные глаза, покрасневшие от слёз. Рыжие пряди, облепившие худые плечи. Тело — слишком худое, слишком измученное, слишком долго живущее на объедках и нелюбви. Рёбра, видные под кожей. Синяки на коленях — старые, желтоватые, и новые, свежие. На животе — большой синий синяк от чьего-то сапога, оставленный несколько дней назад за нерасторопность.

Я прикоснулась к нему пальцами.По щекам потекли слёзы — бесшумные, бессильные. Моё тело скоро перестанет быть моим. Меня начало тошнить — по-настоящему, до кома в горле — от одной мысли о том, что мне придётся лечь под этого жирного борова. Что он станет моим владельцем. Что его руки будут трогать это измученное тело, и я не смогу сказать «нет», потому что у меня не будет права даже на это слово.

Если бы только кто-нибудь заступился. Если бы хоть один человек вошёл в эту комнату и сказал им: нельзя. Эльфов нельзя делать рабами. Это закон. Это запрещено. Но никто не войдёт. Никто не скажет. Потому что я нищенка, и моя боль не стоит чужих усилий.

Я опустилась на холодный кафель. Прижала колени к груди, уткнулась в них лицом и попыталась стать невидимой. Маленькой. Несуществующей. Если зажмурить глаза достаточно крепко — может, мир исчезнет первым.Отвращение не уходило. Мысль о его руках была невыносимой — физически невыносимой, как боль. Это неправильно. Это страшно. Это мой приговор, и я слишком слаба, чтобы его оспорить. Слишком слаба, чтобы что-то изменить. Слишком слаба даже для того, чтобы умереть — потому что смерть тоже требует решимости, которой у меня нет.

Я встала.Вытерлась полотенцем — медленно, механически. Последний раз посмотрела на своё отражение. На своё лицо без клейма. Запомнила.Добрела до каморки. Высушила волосы. Собрала их в высокий хвост — потому что мне сказали привести себя в порядок, не потому что я этого хотела. Начала одеваться трясущимися руками — натянула лосины, кое-как справилась с пуговицами рубашки, хотя прекрасно знала, что их расстегнут. Что под ними поставят клеймо.

Села ждать.

Сжала костяшки пальцев до побеления.

Думала о том, что лучше бы я умерла.

Думала о том, что лучше бы этот жирный боров подавился сегодня за ужином — и никто бы не успел.

Мечтала о лёгкой смерти.

И слушала, как за дверью смеются люди, которым до меня нет никакого дела.

4 глава. Публичная казь её права на собственное тело.

Увядание моей жизни наступило пугающе быстро. Кажется, сумерки сгустились над моей судьбой в одно мгновение. Раздался резкий, бесцеремонный стук в дверь — и меня без единого слова поволокли вниз, к залитой ярким светом сцене, где обычно выступали заезжие музыканты. Сейчас эти подмостки пустовали, ожидая иной, куда более жестокой драмы.

Окружающая толпа нетерпеливо гудела. До моих ушей доносились плоские, сальные смешки и издевательские выкрики:— Эльфийка на торгах — вот это улов!— Жгите клеймо, эти ушастые только для этого и годятся.— Смотрите, как дрожит! Наверняка уже предвкушает, как будет ублажать хозяина.

Это были самые безобидные слова из тех, что летели в мою сторону. В ту секунду мне казалось, что против меня ополчился весь мир. Что жизнь, едва начавшись, подошла к концу. Сердце испуганной птицей билось в груди, отсчитывая последние удары моей свободы. Прежде я гадала, каким окажется мой последний день под солнцем. Теперь я знала ответ: это был день крушения моей воли. Впереди не ждала милосердная смерть — лишь бесконечная серая полоса боли, унижения и беспросветного отчаяния. Я буквально кожей ощущала, как тают минуты, отделяющие меня от превращения в безликую вещь, в кусок плоти, ценность которого будут мерить лишь похотливыми взглядами.

Собрав остатки мужества, я обвела взглядом ликующий зал. Тошнота подступила к горлу. Зрители моего позора торжествовали: они пили эль, жадно ели и упивались моим беззащитным положением. Я смотрела на их расплывающиеся в пьяных улыбках лица и ловила себя на страшной мысли — я желала им всем мучительной гибели или такой же незавидной участи. Словно вся человечность, о которой эти существа так громко рассуждали при свете дня, испарилась без следа. Словно я лично нанесла каждому из них смертельную обиду. Мне хотелось кричать до хрипоты, царапаться, рваться прочь, но сковывающий разум страх шептал: бежать некуда. Слишком много рук удержат меня здесь. Ведь сегодня я — главное блюдо на этом пиршестве порока. Нет зрелища забавнее, нежели сломленная гордость эльфийского народа. Принято считать, что детей леса не клеймят. Но я стою здесь, жалкая, слабая и беззащитная перед целым миром.

От этого сосущего чувства пустоты и бессилия на глаза наворачивались слезы, горячими каплями оседая на досках сцены. Я не могла выдавить из себя ни звука.

— Дамы и господа! — зычно разнесся над залом голос Аркадия, указывающего в мою сторону. — Сегодня вас ждет поистине незабываемое зрелище! Эльфийская дева переходит в полную собственность почтенного купца Элара Краина. Отныне она лишается даже имени, становясь лишь послушной тенью своего господина. И вы станете свидетелями этого священного союза купли-продажи! Сейчас на нее наденут ошейник — символ абсолютной покорности.