Ведьмы не плачут, или как избавиться от принца тени

Глава 1 - Кристина

Наше время. 2025 год. Россия, город Санкт-Петербург

Квартира ещё пахла им — так, будто он всё ещё здесь, и от этого тошнило. Крис стояла посреди гостиной, сжимая в кулаке чужой ключ. Сердце колотилось у горла. Ярость перекатывалась внутри горячей волной, требовала выхода.

«Ты никуда не денешься. Кому ты нужна?» — его слова до сих пор звенели в ушах. Она почти поверила. Почти.

Футболка с логотипом группы, которую она ненавидела, поддалась не сразу — хлопок сопротивлялся, а потом запел: р-р-раз! — противный, сочный треск. Пальцы дрожали, но внутри что-то щёлкнуло и отпустило. Крис швырнула обрывки в угол. Они упали с мокрым шлепком.

«Ну привет, классика жанра. Сцены разгрома в фильмах всегда казались пафосными. А на деле — просто глупо и очень громко».

Джинсы пошли легче. Старые, с протёртыми коленями — он в них возился со своими компьютерными железками, гордый, как ребёнок. Ножницы вошли в шов, и ткань затрещала, разрывая тишину на лоскуты. Каждый треск выдёргивал из груди занозу, но облегчение длилось секунду. А потом возвращалось — тупое, скребущее, требовало: дальше. Ещё.

Она подошла к столу. Комплектующие. Его сокровища. Те, ради которых он мог забыть о ней на три часа, а потом ещё полтора рассказывать, какая у него теперь мощная видеокарта. «Как у космического корабля», — говорил он. Она тогда закатила глаза. Теперь взяла жёсткий диск — холодный, тяжёлый — и с размаху швырнула об пол.

Металл взвизгнул, пластины брызнули осколками по паркету. Видеокарта хрустнула под кроссовками — сухо, с противным треском. Материнская плата переломилась пополам, как сухая ветка. Остальное уже не имело значения.

Виктор. Правильный, гладко выбритый, с улыбкой, под которой гнильца пряталась глубже, чем ей казалось. «Милая, я так тебя жду», — это не ей, это другой, с ником «Заинька_92». Банально до зубного скрежета.

Крис выпрямилась, стирая пот со лба. «Мамочка была бы в шоке. Бабушка — наверное, одобрила бы».

Вещей оказалось до смешного мало. Несколько футболок, джинсы, тёплая кофта, паспорт. Три года с «таким мужчиной», а скарб поместился в студенческий чемодан. И только когда молния почти закрылась, она вспомнила про бабушкин подарок.

Свёрток лежал на дальней полке, за старой простынёй — будто прятался. Мягкая ткань, выцветшая лента. Внутри — блокнот в кожаном переплёте с медальоном, впаянным прямо в обложку. Овальный, с завитушками по краям, а в центре — камень. Тёмнокрасный, почти чёрный, но когда свет падал правильно, внутри вспыхивали искры. Как угли в костре.

«Бабушка, ну и штучки ты любила».

Она помнила тот день. Ей было шестнадцать, она носила чёрную помаду и считала, что мир несправедлив. Бабушка — тогда ещё крепкая, с острым взглядом — вручила ей свёрток и сказала: «Храни пуще жизни. Никому не показывай. Никому не отдавай». Крис тогда кивнула и сунула подарок в рюкзак. А через много лет, осенью, бабушки не стало.

И вот теперь слова той ночи возвращались — не просьбой, не напоминанием, а холодным касанием к затылку.

«Слушай меня, внучка. В ту ночь, когда луна станет кроваво-красной, а звёзды затрепещут, как свечи на ветру, ты услышишь зов…»

Она помнила каждое слово. Чёрный кот, теневое видение, древнее дерево, дар, испытания. Тогда Крис подумала: «Бабуля дала жару». Заглянула в серьёзные глаза и поняла — нет, не шутка. И забыла. Просто стёрла из памяти всё, что не вписывалось в «нормальную жизнь». А теперь воспоминания возвращались — с дрожью и холодком под кожей.

Она уже взялась за дверную ручку, когда услышала звук. Глухой хлопок — как если бы кто-то хлопнул в ладоши в соседней комнате. А потом — мягкое, быстрое цоканье по паркету.

Волосы на руках встали дыбом. «Идеальный финал дня. Мало мне разбитого сердца, теперь ещё и глюки».

Любой нормальный человек на её месте вышел бы, не оглядываясь. Но Крис всегда страдала избыточным любопытством — тем самым, которое в детстве заставляло заглядывать в заброшенные колодцы. И ещё одним: она привыкла идти в опасное, даже когда внутри всё кричало «стой».

На цыпочках двинулась в гостиную.

В углу, в самом тёмном месте комнаты, вспыхнули два жёлтых огня. Крис замерла. Они смотрели. Не моргали. Секунда. Другая. Хлопок — и пустота.

«Чертовщина, — выдохнула Крис, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в колени. — Либо глюки, либо я слишком много смотрела ужастиков в юности».

Фонарик телефона выхватил пустой плинтус, пыль на паркете — и больше ничего. «Отлично. Просто отлично. Я схожу с ума. Это было в планах, но не сегодня».

Она окинула взглядом разгромленную квартиру. В груди было пусто — ни злости, ни боли, только странная лёгкость. — Прощай, Витя. Надеюсь, у тебя аллергия на пыль от твоей видеокарты.

Дверь хлопнула. Лестничная клетка встретила запахом чужой жареной картошки. Крис надела куртку, вышла на улицу — и сразу ветер. Холодный, злой, с ледяной крупой, которая летела в лицо. Злые льдинки жалили щёки, лезли в глаза. «Вот это весна. Климат решил поддержать моё настроение».

Люди шли навстречу, переваливаясь, как пьяные пингвины. Крис поймала себя на том, что улыбается — глупо, нервно. Метро встретило тёплым воздухом, почти ласковым. Она достала телефон.

«Так, мозг, включайся. Куда идти?»

Подруг нет — Виктор позаботился. Денег на съём — кот наплакал. И тут из глубин памяти всплыло: бабушкин дом. Лопухинка.

«Неказистый, обветшалый, зато свой. И бесплатный».

«Решено. Еду в Лопухинку. Бабуля, принимай блудную внучку. Больше идти некуда».

Она набрала расписание. Электричка через сорок минут.

Электричка оказалась полупустой. Крис нашла угол у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном бушевала пурга, а колёса отбивали ритм: так-так, так-так. Звуки складывались во что-то странное — песню без слов.

«Станция Старый Петергоф! Следующая — Калище!»

Крис подскочила, схватила чемодан и вылетела на платформу за секунду до того, как двери захлопнулись. — Дурища, — выдохнула она. — Чуть не проехала.

Вокзал встретил её сквозняками и запахом дешёвого кофе. Крис заняла место у окна, хотела уже задремать, когда дверь хлопнула с такой силой, что задребезжали стёкла.

— Стоять, паршивец!

Мужчина в заляпанном фартуке, красный как рак, нёсся за вихрастым мальчишкой лет тринадцати. Парень петлял между сидений с грацией блохи: глаза горят — смесь страха и азарта.

— Дядь, ну дядь! Не брал я ничего! Чего пристал?

— Врёшь! Я видел, как ты яблоко спёр! Отдай или заплати!

Продавец запыхался. Крис поднялась.

— Мужчина, можно вас на минутку?

Продавец разогнулся, уперев руки в бока. — А вы кто ему? Смотрели бы лучше, чем советы раздавать!

— Никто я ему. Просто не люблю, когда кричат так, будто он корону Британской империи спёр, а не яблоко за тридцать рублей.

Он опешил. — Тридцать рублей или тридцать тысяч — воровство есть воровство!

— Понимаю. — Крис протянула пятьдесят рублей. — Я заплачу. А вы сердце поберегите. Сдачи не надо.

Продавец хмыкнул, но деньги взял. Пальцы у него были красные, обветренные. — Ладно. Но ты, пацан, запомни: ещё раз увижу — разговор короткий.

И ушёл. На полпути обернулся: — А вы, девушка, зря это. Такие на шею садятся. — Спасибо за совет. Я уж как-нибудь сама.

Крис перевела взгляд на мальчика. Тот стоял, втянув голову в плечи, но смотрел изучающе — как бездомный кот, которому протянули колбасу.

Она вернулась на место. Парень помялся, потом подошёл и сел через сиденье. Достал яблоко — помятое, но целое.

— Забирайте. Вы заплатили — значит, ваше. Я чужого не ем.

— Украсть — это, по-твоему, не чужое?

— То другое. Мне доказать надо было. Пацанам. Поспорили, что струшу. А я не струсил.

Крис вздохнула. — Герой. Как зовут?

— Тихон. Все Тишкой кличут.

— А я Крис. Так вот, Тишка: сегодня яблоко, завтра кошелёк, послезавтра — срок. Сколько тебе?

— Тринадцать, — буркнул он и вдруг с вызовом добавил: — А вы мне кто — мамка? Нотации читать?

— Никто. Но я за яблоко заплатила, так что выслушай одну. Считай, что бонус к покупке.

Тишка неожиданно фыркнул. — Ладно. А вы куда едете?

— В Лопухинку. Там бабушкин дом на окраине.

Парень оживился. — Да ладно! Я сам оттуда. А чей дом? На краю только бабка Клавдия жила, но она… померла по осени.

У Крис сжалось сердце. — Это моя бабушка. Клавдия.

Тишка замолчал. — Так вы её внучка? Про вас болтали. Будто у Клавдии дар был. Глупости конечно. Но вас в деревне всё равно побаиваются.

Динамик прохрипел расписание. Автобус до Лопухинки.

В автобусе пахло бензином и старыми носками, но было тепло. Крис села у окна, Тишка — через проход. Он тарахтел без остановки, потом разговор перетёк на Лопухинку.

— Вашу бабушку тут каждая собака знала. Болтали, будто ведьмой была. Я в сказки не верю. Многие к ней тайком ходили. Травы, заговоры, советы. Она вам разве не рассказывала?

— Бабушка много чего не мне рассказывала.

— Дуб её тоже все боятся в деревне. Тот что за огородом стоит — огромный и старый. Один мужик сучок спилил, так ему руку свело. Ощущение что у дуба холодный огонь внутри. И тени под ним необычные. Будто кто-то стоит и смотрит. А когда уходишь вся спина мокрая.

Крис помнила, как сидела под этим дубом в детстве, и бабушка говорила: «Он видит тебя, Кристя. Ты ему нравишься». После того разговора ей снились странные сны.

— А ещё приезжал тут один. Из Питера. На чёрной тачке, пальто до колен. Важный, как директор кладбища. Выкупил кусок у околицы — где ваш дом, и участок у дуба. Фамилия ещё странная такая. Сумрак. Тётка, когда услышала крестилась: «Имя-то нехристьянское».

Ладони Крис стали холодными. Фамилия легла на язык тяжёлым холодным камнем — и отозвалась где-то в груди тупым, сосущим напряжением. Что-то знакомое — словно нота из забытой мелодии.

«В доме появится мужчина — теневое видение». Крис тряхнула головой. «Не накручивай».

За окном мелькали поля. Тишка замолчал. Фонарь на столбе коротко мигнул, и Крис почему-то сразу подумала о дубе. Один раз, коротко, будто кто-то моргнул. Она не успела испугаться: автобус уже затормозил.

Автобус высадил их у остановки с покосившимся расписанием. Деревня лежала перед ними — тихая, притихшая. Чёрные ветви яблонь на сером небе.

— Вам туда. Прямо, потом поворот к лесу. Дом последний. А мне сюда.

— Да уж сама знаю, куда идти. Давай уже беги к тетке.

Тишка вдруг сунул яблоко ей в руки. — Возьмите. Вы заплатили — значит, ваше. Я чужого не ем.

И побежал. Уже на бегу крикнул: — Я завтра зайду! Замок там хорошенько поищите, он просто так не открывается!

«Вот выдумщик», — промелькнуло в мыслях.

Крис убрала яблоко в карман. Оно было ещё тёплым.

Дорога заняла почти час. Снег лежал плотным настом, чемодан постоянно застревал. Ноги проваливались. С матами и такой-то матерью, она плелась с черепашьей скоростью в сторону дома.

Вокруг стояла глубокая, почти осязаемая тишина — такая, что звон в ушах казался громким. И тишина эта была не просто тихой — она смотрела. Где-то каркнула ворона, и одинокий крик только подчеркнул безмолвие.

Дом показался из-за поворота.

Чёрные, чуть покосившиеся стены. Белые наличники с резными знаками — раньше она думала, просто узор. Теперь пригляделась — и по спине пробежал холодок. А за домом, тёмной кроной на сером небе, высился дуб.

Огромный. Больше, чем она помнила. Ветви раскинуты, и даже без листвы он казался живым. Не деревом — существом. Тени под ним лежали гуще, плотнее, будто вечер наступал там быстрее. И воздух был… другим. Тяжелее.

«Холодный огонь внутри». Крис поёжилась. — Так, меньше мистики. Дом, печка, чай. Именно в таком порядке.

Она подошла к двери. Замок не поддавался. Ключ упирался во что-то невидимое, какую-то преграду. И тут она вспомнила: бабушка никогда не запирала дверь. «Замок просто так не откроется. Только для того, кого дом примет».

Крис прижала ладонь к дереву. — Бабуль, ну пусти. Это я, Кристя.

Дверь мягко подалась внутрь. Без скрипа, без щелчка — просто открылась. Дом пах так же, как в детстве. Сухие травы, старая древесина, тепло, которого не должно было быть в пустом доме. Крис шагнула через порог, и за спиной что-то мягко щёлкнуло. Дверь закрылась сама. Не захлопнулась — прикрылась. Как будто дом сказал: «Заходи, я ждал».

Внутри пахло травами, полынью, мятой. Запах бабушкиного дома. Запах детства. Крис нащупала выключатель. Лампа мигнула и разгорелась жёлтым светом. Старый диван под клетчатым пледом. Комод с фотографиями. Пучки трав под потолком.

Она взяла рамку: мама молодая, смеющаяся. Рядом — Крис в пять лет на бабушкиных коленях. Бабушка смотрела с той самой улыбкой — мягкой, лукавой, будто знала что-то.

На столе, придавленное бронзовым подсвечником, лежало письмо. Конверт из желтоватой бумаги, сургучная печать. «Кристине. Лично». Внутри, кроме письма, прощупывался твёрдый предмет.

Крис хотела открыть сразу, но остановилась. Голос внутри: «Не сейчас. Сначала пойми, куда ты попала».

Она положила конверт обратно и подошла к окну. За стеклом стемнело. Только силуэт дуба на сером небе. И ощущение, что она здесь не случайно.

Шорох.

Мягкое скольжение по крыльцу. Крис замерла. Вдох. Тишина. А потом — три удара.

Бум.

Бум.

Бум.

Чётких, неторопливых, весомых. Во рту пересохло. Она сделала шаг к двери, но на полпути замерла, коснулась пальцами медальона в кармане. Камень под пальцами был тёплым — живым. Это пугало больше, чем стук в дверь.

Крис сжала тёплый камень в кармане и пошла.

Глава 2 — Двейн Свайрон, он же Дмитрий Сумрак

Санкт-Петербург, Английская набережная. Кабинет на втором этаже старого особняка.

Карта вспыхнула в половине первого ночи.

Сумрак сидел за столом, просматривая сметы — цифры складывались удачно, когда на периферии сознания что-то дёрнулось. Не звук, не свет — ощущение. Так чувствуют, как за спиной открывается дверь, хотя ветра не было. Древний инстинкт, выработанный за триста лет выживания, сработал раньше разума. И вместе с ним — холодок, которого он не чувствовал очень давно. Страх. Не за себя. За то, что началось.

Он медленно отложил бумаги и повернул голову.

В углу кабинета, на специальной полке у книжного шкафа, стояла магическая карта — старый артефакт, который гости принимали за антикварный барометр. Овальная рама чернёного серебра, тусклое стекло, а под ним — серебристая сетка энергетических потоков северо-запада России. Сейчас эта сетка больше не была серебристой.

Там, где ещё утром тлело бледно-серое пятно — ровное, спокойное, угасающее, как зола в остывающем камине, — горел ярко-красный огонь. Он пульсировал, как сердце. Рядом с ним, по краям, зажигались точки помельче — синеватые, едва заметные. Так реагировали спрятанные артефакты. Так реагировала сила, которую не трогали очень, очень давно. Сумрак смотрел на карту и чувствовал: магия в доме не просто есть — она дышит. Рядом с основным красным пятном проступали слабые синеватые точки — артефакты, спрятанные в земле и в стенах. Дом Клавдии был не просто жилищем. Он был ловушкой. Или хранилищем. Или тем и другим сразу.

Лопухинка. Дом Клавдии.

Сумрак поднялся. Он не бежал к карте — он вообще редко бегал. Но подошёл быстрее, чем обычно.

— Внучка, — произнёс он в тишину кабинета. Слово повисло в воздухе, и Сумрак на мгновение замер. Потом медленно выдохнул — так, как выдыхают перед ударом. Приговор. Или надежда. Он сам ещё не решил. Но внутри, где-то под рёбрами, уже шевелилось что-то старое и опасное: он боялся не её. Он боялся, что она окажется той самой.

Клавдия умерла осенью. Он знал это точно: теневые слуги доложили. С тех пор дом стоял пустой, и магический фон медленно остывал. Сумрак не торопился. Он ждал, пока истечёт срок наследства, чтобы выкупить участок легально — так было проще, чем связываться с неизвестной внучкой, которая могла бы предъявить права на землю. Но теперь внучка приехала сама. И дом проснулся.

Он вспомнил Клавдию. Её спокойную улыбку, её отказ — твёрдый, но не резкий. «Эта земля не продаётся, господин Сумрак. Приходите, когда придёт время». Тогда он решил, что старуха просто не хочет продавать. Теперь — нет. И мысль эта царапнула где-то глубоко — там, где он давно ничего не чувствовал.

Красный огонёк пульсировал ровно. Значит, сила рода всё ещё там. Значит, медальон всё ещё там. А если девчонка уже активировала дар...

Сумрак взял телефон, набрал номер.

— Андрей. Машину к подъезду. Я выезжаю в Лопухинку. И досье на внучку Клавдии. Имя, возраст, привычки. Всё, что нароете.

— Будет сделано, — сухо отозвался помощник. — К утру ждать?

— Нет. Вернусь, когда разберусь.

Он положил трубку, не прощаясь. Затем подошёл к шкафу, достал чёрное пальто. Одевался быстро, без обычной неторопливости, но каждое движение было точным и выверенным. Он не позволял себе спешить — спешка для слабаков. Но мысль о том, что где-то в Лопухинке только что проснулась магия, с которой он не сталкивался много лет, заставляла сердце биться чуть быстрее.

Он не знал, что именно ждёт его в Лопухинке. Девчонка могла оказаться пустышкой. Могла оказаться угрозой. Могла — тем, о ком он запрещал себе думать последние триста лет. Он запрещал себе думать об этом триста лет. Но сейчас запрет слетел сам — сорвался, как заржавевшая защёлка. Пророчество всплыло из глубины памяти не словами, а холодом: «Придёт та, что глушит Тьму, и тогда Принц потеряет всё или обретёт всё». Сумрак поморщился. Он ненавидел пророчества. Особенно те, которые сбываются. Но то, что она появилась именно сейчас, когда сделка по земле почти завершена, — совпадением быть не могло. Клавдия никогда ничего не делала просто так.

Сумрак застегнул пальто и бросил короткий приказ теневому слуге: «Присмотреть за кабинетом. Если что-то изменится на карте — доклад немедленно». Тень в углу шевельнулась и замерла, подтверждая, что приказ принят.

Чёрный «Мерседес» уже ждал у подъезда. Водитель открыл дверь, но Сумрак остановил его жестом: — Сегодня я сам.

Он сел за руль, захлопнул дверцу и на секунду прикрыл глаза. Ему нужно было собраться. Поездка предстояла недолгая — часа полтора по пустой ночной трассе. Но за это время следовало продумать стратегию.

Кем быть? Бизнесменом, который купил землю? И это правда, документы подтвердят.

Но выглядит нелепо: девелопер ночью проверяет участок. Принцем Теней?

«Здравствуйте, я из Теневого Мира, ваш дом только что засветился на моей карте». Он представил её лицо: растерянное, настороженное, и сразу отмёл оба варианта. Одно оставалось безопасным: тот, кто знал бабушку. Сослаться на старую сделку, попросить разрешения осмотреть дом. А там — по обстоятельствам.

Сумрак завёл мотор и вырулил на набережную. Снег валил крупными хлопьями, фары выхватывали из темноты белую пелену. Город оставался позади — сначала огнями в зеркале заднего вида, потом просто смутным заревом над горизонтом.

Он думал о том, что скажет ей. И ещё о том, почему при мысли о неизвестной девчонке с медальоном появлялось незнакомое чувство. Не от страха — с этим он умел справляться. Что-то другое. Словно он слишком долго ждал, сам того не зная. Словно Клавдия, даже мёртвая, продолжала вести свою партию. Он шёл туда, куда она его вела, — и это бесило больше, чем сама неизвестность. Потому что он, Принц Теней, триста лет живший на своей воле, сейчас подчинялся воле старухи, которую уже не было в живых.

— Дело дрянь, — сказал он себе вслух. — Соберись. Он взглянул в зеркало заднего вида. Огни Петербурга уже тонули в снежной пелене. Триста лет он ждал. Ещё пара часов — не срок. Но пальцы на руле дрогнули. Он нажал на газ.

Глава 3 — Кристина «Вечер перестает быть томным»

Жаль, что глазка в двери бабушка не предусмотрела — видимо, в деревне испокон веков было принято доверять соседям. Иначе я бы ни за что не открыла дверь этому пижону.

Хотя, думаю, вы уже догадались: на пороге моего дома стоял господин Сумрак собственной персоной.

Я распахнула дверь и на мгновение замерла. Передо мной стоял мужчина, от которого веяло холодом — не уличным, глубинным, как из погреба. Высокий, широкоплечий, в чёрном пальто, которое сидело на нём как влитое. Снежинки запутались в тёмных волосах, но он, казалось, не замечал холода. Он смотрел на меня так, будто мы уже встретились раньше — и я должна была это помнить. Я сделала шаг назад — не от страха, от неожиданности. Ладони мгновенно стали влажными, а кончики пальцев — ледяными. Так бывает, когда ждёшь кота, а приходит тигр.

За его спиной мела метель — та самая, из которой я едва выбралась час назад. А он стоял как ни в чём не бывало, словно вышел на вечерний променад по Невскому.

— Добрый вечер, — произнёс он глубоким, хорошо поставленным голосом. — Я приехал по очень важному делу. Мы были знакомы с вашей бабушкой.

Я оперлась плечом о дверной косяк, скрестила руки на груди и окинула его взглядом — сверху вниз, от мокрых волос до дорогих ботинок. Один каблук был чуть стоптан. Мелочь, но я зацепилась за неё. Значит, не из тех, кто меняет гардероб каждый сезон.

— Добрый вечер. Вы, полагаю, Сумрак? Уже наслышана, как вы крутились возле дома бабули. Поэтому сразу скажу: дом и участок я продавать не намерена.

Он чуть склонил голову набок, и тени от дверного проёма легли на его лицо причудливым узором.

— Ну что же вы так категоричны? — в его голосе мелькнула лёгкая усмешка. — Возможно, я приехал совсем по другому делу, а вы с порога обвиняете меня во всех смертных грехах.

Он помолчал и добавил, выдыхая облачко пара:

— Может быть, всё-таки впустите меня в дом? На улице далеко не летняя погода. Да и вести диалог сидя куда удобнее — особенно если он, судя по вашему настрою, обещает быть долгим.

Я сузила глаза. Слишком гладко говорит. Слишком уверенно стоит на моём крыльце, словно имеет на это полное право.

— С какой стати я должна вас впускать? Я вас совсем не знаю. Может, вы маньяк, который убивает одиноких девушек? Или у вас неприличные намерения? С виду — респектабельный господин, а вот что у вас внутри — непонятно.

Сумрак моргнул. Потом уголок его рта дрогнул в улыбке — сухой и немного усталой.

— Если бы я был маньяком, поверьте, я не стал бы полчаса мёрзнуть на ветру и стучать в дверь. Существуют куда менее... хлопотные способы. А что касается «сделать с вами что-то неприличное», — он выдержал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то острое, — смею заверить: мои намерения исключительно деловые. По крайней мере, на данный момент.

Я хмыкнула. Ответ был дерзким, но честным. И, надо признать, он не пытался мне льстить или изображать галантного соседа.

Из дома за моей спиной тянуло теплом и запахом трав. Ветер бросил горсть снега прямо в лицо, и я поёжилась.

— Допустим. Что за дело?

— Оно касается вашей бабушки и одного предмета, который она обещала мне передать. Но детали, — он красноречиво посмотрел на метель, — детали лучше обсуждать не на пороге.

Я колебалась. С одной стороны — незнакомец, ночь, глухая деревня. С другой — он знал бабушку. И он явно не простой риелтор. Если я сейчас захлопну дверь, он уедет — и я никогда не узнаю, что ему было нужно. А если не уедет? Значит, он не тот, кем притворяется. В любом случае — я должна знать.

Я прикусила губу и приняла решение. Не из страха — из холодного расчёта. Пусть говорит. А там посмотрим, кто кого.

— Ладно, — я отступила на шаг вглубь дома. — Заходите. Но предупреждаю: если что — вам точно не поздоровится.

Сумрак переступил порог и стряхнул снег с воротника. Когда он проходил мимо, я заметила, что ему пришлось чуть пригнуть голову, чтобы не задеть притолоку. И ещё — тени на его плечах лежали гуще, чем должны были. Даже в свете лампы они не отпускали.

— Ну что вы такое говорите. Я вам ещё не давал повода думать обо мне так плохо. — Он обвёл взглядом прихожую. — Где можно расположиться, чтобы всё обсудить?

С этими словами он неторопливо расстегнул пуговицы и снял пальто. Под ним оказалась матово-чёрная рубашка, плотно облегавшая грудь. А уж про руки я вообще молчу. Он выглядел так, будто приехал сюда не для разговора — но я запретила себе додумывать эту мысль.

Я глубоко вдохнула и заставила себя отвести взгляд. На этот грех нельзя смотреть спокойно — особенно когда он стоит посреди моей кухни, такой... целый. Без единой царапины. Без единой лишней мысли на лице. А у меня, кажется, их было слишком много.

В других обстоятельствах я бы, наверное, уже что-нибудь придумала. Но сейчас — только перевела дыхание и напомнила себе, что он здесь по делу. Не по моему, разумеется.