Проект «Геенна». Том 1

ГЛАВА 1: КОРМ ДЛЯ ЗВЕРЕЙ

Я впервые понял, что за забором есть что-то еще, когда мне было десять лет.

Не ту узкую полосу травы, которую мы видели с луга каждое утро и каждый вечер, когда нас выпускали «на пастбище». Не небо над головой — серое, тяжелое, знакомое до боли. А то, что за деревьями. Отец говорил, что там море. Бесконечная вода, за которой нет ничего, кроме горизонта. Я не знал, что это такое. Я видел только лужу после дождя и ручейки, быстро текущие к лесу. Но я хотел верить, что там, дальше, есть что-то большее.

Тина стояла на моих плечах, вцепившись в решетку, врезанную в стену почти под самой крышей. Эту решетку сделали для воздуха и света, но мы использовали её по-другому. С луга мы видели небо каждый день. Но за забором, за деревьями, за горизонтом — туда мы не могли попасть. Решетка была единственным местом, откуда можно было разглядеть, что там, дальше.

Она была младше меня на год, но весила меньше, чем следовало бы даже для девяти лет. Я чувствовал это каждый раз, когда поднимал её на плечи — её ноги были тонкими, как ветки, а пальцы впивались мне в шею с силой, которой, казалось, не должно было остаться в таком маленьком теле. Её волосы, когда-то русые, выцвели до цвета соломы и свисали неопрятными прядями, которые она постоянно убирала за уши. Уши у неё были крупные, чуть оттопыренные, и на левом висела деревянная бирка — *F-D-7-052*. Такая же, как у всех нас. Такая же, как у меня.

Я знал её с тех пор, как научился запоминать. Она жила в соседнем углу барака, со своей матерью — молчаливой женщиной с номером *F-D-7-051*, которая никогда ни с кем не разговаривала, кроме дочери. Тина была единственным человеком, который улыбался на ферме. Улыбка у неё была кривая, с обнаженными деснами, потому что два зуба выбили в прошлом году, когда свинья пнула её за то, что она не успела отбежать от миски с кормом. Но она всё равно улыбалась. Каждый раз, когда я поднимал её к решетке. Каждый раз, когда она смотрела на лес.

— Там трава, — прошептала она, и я почувствовал, как её пальцы сильнее сжали ржавый металл. — Высокая. И дальше — деревья.

— И что там, за деревьями? — спросил я, хотя знал, что она не знает.

— Не видно. Солнце бьет в глаза. Но… — она замолчала, и я почувствовал, как её тело напряглось. — Там что-то есть. Дальше.

— Слезай.

Голос матери был резким, как щелчок бирки о дерево. Тина вздрогнула, и я опустил её на землю. Ноги затекли, но я не подал виду.

Мать стояла в трех шагах от нас, сложив руки на груди. Её лицо было худым, с проступающими скулами и глубокими тенями под глазами — такими же, как у всех женщин на ферме, кто отдавал свою еду детям. Ей было, наверное, около тридцати, но она выглядела старше. Гораздо старше. Её волосы, когда-то темные, как у меня, теперь были густо перемешаны с седыми, и она стягивала их в узел на затылке, чтобы не мешали. На левом ухе у неё была бирка — *F-D-7-012*. На правом предплечье, там, где рука сгибается, я знал, что выжжено клеймо с тем же номером. Такое же клеймо было у всех взрослых. У меня его пока не было — только бирка на ухе. Отец говорил, что клеймо ставят, когда распределяют. Я не знал, что это значит. Но видел эти шрамы на руках матери и каждый раз отводил взгляд.

— Ты слишком много времени проводишь у решетки, — сказала мать, глядя на Тину. — Иди к своей семье.

Тина посмотрела на меня. В её глазах — серых, слишком больших для её лица — мелькнуло то, что я уже привык видеть в глазах всех детей на ферме. Не страх. Не печаль. Вопрос. Тупой, бесконечный вопрос: «Почему?»

— Иди, — сказал я. — Увидимся завтра.

Она пошла к дальнему углу барака, где её мать сидела на лежанке, перебирая тряпье. Женщина с номером *F-D-7-051* была одной из самых старых на ферме — ей было, наверное, за сорок, что в нашем мире означало древность. Её лицо было изрезано морщинами, как высохшая земля, а правая рука плохо сгибалась после того, как её сломали и срослась неправильно. Она не говорила почти никогда. Но когда она смотрела на Тину, её глаза становились мягкими, и она гладила дочь по голове своей здоровой рукой.

Тина обернулась один раз. Я помахал ей. Она не улыбнулась.

Мать взяла меня за плечо, развернула к себе. Её пальцы были холодными, но сильными.

— Ты должен понимать, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Она не твоя сестра. У неё есть своя семья.

— Я знаю, — сказал я, хотя не понимал, зачем она это говорит.

— Пойдем, — мать взяла меня за руку. — Ужин.

Мы пошли к нашей лежанке в углу барака. Я оглянулся на решетку — высоко под крышей, откуда Тина рассказывала мне про небо, траву, деревья. Там, за ней, был мир, которого я никогда не видел. И, может быть, никогда не увижу.

—————————————————————

Мира уже сидела на корточках у большой деревянной миски, разбирая то, что вывалили свиньи час назад.

Моя сестра была старше меня на два года, но казалась взрослее на десять. В её движениях не было детской неуклюжести — каждое было выверенным, экономным, точным. Она умела отделять съедобное от несъедобного быстрее всех на ферме, и это было единственной причиной, почему нас кормили чуть лучше других. Свиньи это замечали. Иногда они останавливались у входа в барак и смотрели, как она работает, и я видел в их маленьких глазках что-то, похожее на одобрение.

Мира была похожа на мать. Те же темные волосы, которые она стягивала в тугую косу, чтобы не мешали. Те же острые скулы. Те же глаза — карие, почти черные, которые смотрели на мир с такой тяжестью, будто она уже видела всё, что могло случиться, и не ждала ничего хорошего. Но она никогда не жаловалась. Никогда не плакала. Она просто делала то, что нужно было делать, и не позволяла себе слабости. Я восхищался ею. И немного боялся.

— Сегодня дали больше, чем обычно, — сказала она, не поднимая головы. — Два картофеля целых.

Её руки двигались быстро, привычно. Она откладывала картофель в самодельные чаши из коры, отдельно — гнилые очистки, отдельно — объедки хлеба, который становился твердым, как камень. Всё, что можно было съесть, она раскладывала по кучкам: нам, матери, отцу, и маленький узелок прятала под лежанку — на случай, если завтра дадут меньше.

Я сел рядом. Из дальнего угла барака донесся плач младенца. Тонкий, надоедливый, как комар. Это плакал мальчик — сын женщины с номером *F-D-7-041*. У него была бирка на ухе — повесили на прошлой неделе: *F-D-7-041-B*. Буква «B» означала «birth». Приплод. Отец объяснил мне это когда-то. Он сказал, что «B» ставят тем, кто родился на ферме. Свиньи, когда проверяли бирки, тыкали в младенца копытами и хрюкали — довольно, довольно. Я не знал, что они говорили, но понял: они радовались. Ещё один.

Я смотрел на младенца, закутанного в грязные тряпки, и думал о том, что у меня нет его имени. Никто не называл его по имени. Может быть, у него его и не было.

— Отец где? — спросил я.

— У выхода. Смотрит на тучи. Говорит, дождь будет.

Я посмотрел в сторону открытого проема. Отец стоял там, широкий, нескладный в своей мешковатой накидке, и смотрел на небо.

Отец был самым большим человеком на ферме. Не толстым — в нашем мире толстых не было, — а ширококостным, с тяжелыми плечами и руками, которые, казалось, могли согнуть железный прут. Его лицо было обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз — он всегда щурился, даже когда смотрел в темноту барака. Я думал, что он самый сильный человек на свете. Я думал, что он может всё.

Его бирка — *F-D-7-011* — качалась на веревке, когда он поворачивал голову. Рядом с ним стоял его друг, отец Мэкки. Они говорили о чем-то тихо, почти беззвучно, и я заметил, как отец сжал кулак, когда друг что-то сказал.

Мэкки был старше меня на четыре года, и мы никогда не были друзьями — не потому, что он был злым или жестоким. Просто он всегда был слишком громким. Слишком быстрым. Слишком живым для места, где жизнь была самым дешевым товаром.

Он был шутником. В мире, где никто не смеялся, Мэкки находил повод для шутки. Он передразнивал свиней, когда те не видели. Он шепотом рассказывал истории, которые слышал от своего отца, — о мире, где люди ходили по огромным городам, где свет зажигался по щелчку, где можно было есть столько, сколько хочешь. Он рассказывал их так смешно, что иногда даже мать улыбалась краем рта. Но потом она вспоминала, где мы находимся, и улыбка исчезала.

Мэкки был высоким для своих лет, с длинными руками и ногами, которые, казалось, никогда не знали покоя. Его лицо было узким, с острым подбородком и глубоко посаженными глазами — серыми, как зимнее небо. Он говорил быстро, глотая слова, перескакивая с одной мысли на другую, и иногда я не успевал за ним. Он мог рассмеяться в самый неподходящий момент — когда свиньи проходили мимо, когда кто-то падал в грязь, когда мы разбирали миску с кормом и находили там что-то особенно отвратительное. Смех у него был громким, раскатистым, и я всегда боялся, что его услышат.

Я не любил его. Но я знал, что если начнется драка, я хочу быть на его стороне.

— Ешь, — мать протянула мне размятую картофельную кожуру на куске коры.

Я взял. Не стал жевать. Спрятал за щеку.

— Я не голоден.

— Я сказала — ешь.

Я послушался. Кожура была горькой, но я жевал, потому что мать смотрела.

—————————————————————

Потом подошел отец. Он сел на корточки рядом с матерью и долго молчал. Я видел, как его рука лежит на её руке, как она сжимает его пальцы.

— Сегодня, — сказал он тихо, так, чтобы только мы слышали. — Сигнал был. Три дыма со стороны леса. Лодка на берегу.

Мать сжала его руку сильнее, и я увидел, как побелели её костяшки.

— Смена через два часа, — продолжал отец. — Новые придут только затемно. У нас есть время.

— А ты? — спросила мать. Голос её был чужим, тонким.

— Кто-то должен задержать их.

Мать закрыла лицо руками. Отец обнял её, прижал к себе, и я видел, как его плечи дрожат. Мой отец, самый сильный человек на ферме, дрожал.

— Собирай детей, — сказал он. — Всех, кто сможет бежать.

Я смотрел на них и не понимал. Не до конца. Только чувствовал, как что-то тяжелое встает в груди, мешая дышать.

— Ник, — отец повернулся ко мне. — Ты пойдешь с матерью. Ты и Мира.

— А ты? — спросил я.

Он не ответил. Достал из-под лежанки сверток, развернул промасленную тряпку. Внутри был моток веревки, сплетенной из тонких ниток, и кусачки. Я смотрел на них и не понимал, откуда они взялись. Мы не имели права иметь такие вещи. Если бы свиньи нашли их, отца убили бы на месте.

— Я давно ждал этого дня, — сказал он.

Отец сунул мне сложенный кусок кожи — карту. Я никогда не видел карт, только слышал о них. Отец говорил, что на них нарисован мир.

— На берегу человек с лодкой, — сказал он. — Его зовут Крюстон. Скажешь ему — «отец Ника послал». Он знает.

Потом он посмотрел на меня. Глаза у него были светлые, как вода в ручье, о котором рассказывал отец Тины.

— Ты сильный, — сказал он. — Сильнее, чем я.

Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. В груди стало горячо, и я понял, что если открою рот, то закричу.

— Не оглядывайся, — сказал он. — Что бы ни случилось — не оглядывайся и не возвращайся сюда.

—————————————————————

Дождь начался, когда мы собрались у забора. Сначала редкие капли, потом стена воды, смешивающаяся с грязью под ногами.

Забор был высоким — в три человеческих роста. Колючая проволока наверху блестела в темноте, и я знал, что если прикоснуться к ней, она порвет кожу, как нож. Но отец плел веревку несколько лет, и она легла на проволоку мягко, не задев шипов. Кусачки щелкнули один раз, другой. Проволока лопнула с металлическим стоном, и я испугался, что этот звук услышат свиньи в своей вышке. Но дождь был громче.

Дети лезли первыми.

Мэкки стоял у забора, помогая младшим перебираться через верх. Его движения были быстрыми, резкими — он хватал детей за шиворот, поднимал, перекидывал, и они падали в грязь по ту сторону, поднимались и бежали в темноту. Его бирка — *F-D-7-028* — прыгала на ухе, и я заметил, что он не снял её. Никто не снял. Бирки были нашей единственной защитой — если собаки найдут нас без бирок, они убьют сразу, даже не спросив.

— Тина! — крикнул Мэкки, оглядываясь. — Давай!

Я обернулся.

Тина стояла у стены барака, рядом с матерью. Женщина с номером *F-D-7-051* держала дочь за руку, и лицо у неё было белое, как кость. Она что-то шептала Тине на ухо, и я видел, как девочка качает головой, как её плечи поднимаются и опускаются.

— Тина! — крикнул я, делая шаг к ней. — Идем!

Она посмотрела на меня. В её глазах были слезы, но она не плакала. Она смотрела на меня так, будто видела в последний раз.

— Она остается, — голос матери Тины был спокойным, но я слышал в нем то, что заставило мое сердце сжаться. — Она остается со мной.

— Нет! — я рванулся к ней, но мать схватила меня за плечо.

— Нельзя, — прошептала она. — Нельзя, Ник.

— Тина!

— Беги, Ник, — сказала Тина. Она не кричала. Её голос был тихим, почти ласковым. — Беги. Я потом.

— Ты не можешь…

— Беги.

Её мать развернула её и увела в барак. Я видел, как они исчезают в темноте, как дверь из грубых досок закрывается за ними. Я стоял в грязи, под дождем, и смотрел на эту дверь, и не мог двинуться с места.

— Ник! — Мэкки схватил меня за шиворот, потащил к забору. — Она не пойдет! Бежим!

— Пусти!

— Она не пойдет! — он ударил меня, и я упал в грязь. — Ты понял? Она осталась. А ты бежишь.

Мира подхватила меня, помогла встать.

— Надо идти, — сказала она. — Нас ждут.

Я перелез через забор. Упал в грязь по ту сторону, и кто-то поднял меня, потащил. Я не помню, как бежал. Только помню, как оглянулся один раз — и увидел, как ворота фермы открываются, как из них вываливаются огромные свиньи на задних копытах, как отец и его друг бегут им навстречу с самодельными острыми предметами в руках.

Потом я бежал. И не оглядывался.

—————————————————————

Лес встретил нас темнотой и ветками, хлещущими по лицу.

Я бежал, не разбирая дороги. Вокруг мелькали силуэты — Миры, Мэкки, другие дети, которых я знал только по биркам. Кто-то упал сзади, закричал, и крик оборвался так быстро, что я не понял — человек или собака.

— Сюда! — крикнула Мира, и мы свернули к ручью.

Я бежал за ней, чувствуя, как дождь заливает глаза, как ноги скользят по мокрой траве. В руках у меня было что-то тяжелое — я не сразу понял, что это. Младенец. Женщина с номером *F-D-7-041* сунула его мне, когда я пробегал мимо. «Возьми», — сказала она, и я взял, не думая. Теперь я прижимал его к груди и чувствовал, как бьется его маленькое сердце — быстро-быстро, как у пойманной птицы.

Мы спускались к ручью. Глина под ногами была мокрой, скользкой. Я поставил ногу на камень, и он ушел из-под меня. Я упал на спину, но успел вытянуть руки, чтобы не раздавить ребенка. Он заплакал — тонко, жалобно, и этот звук показался мне громче грома.

— Тише, — прошептал я, поднимаясь. — Тише, пожалуйста.

Сзади залаяли собаки. Близко.

— Сюда! — Мира уже была у нависания скалы, под которым чернела впадина. — Быстро!

Я перебрался через ручей по камням. Младенец плакал, и я знал, что собаки слышат его. Я зажал ему рот рукой, но он не замолкал.

— Тихо! — зашипел я.

Мира вытащила меня из воды и потащила под навес.

— Тряпку! — крикнула Мира.

Я разорвал подол своей накидки, засунул тряпку в рот младенцу. Он захныкал, но звук стал глуше.

— Тихо, — прошептал я. — Все тихо.

Собака спустилась к ручью.

Я видел её силуэт в темноте — огромный, размером с теленка, с горящими глазами. Она нюхала воздух, поворачивала голову, всматриваясь в темноту под навесом.

Я замер.

Мира замерла рядом.

Младенец под тряпкой был неподвижен. Может, он заснул. Может, задохнулся. Я не знал. Я только чувствовал, как мое сердце колотится в груди, и боялся, что собака услышит его.

Собака фыркнула. Развернулась. Ушла.

Я ждал еще долго, прежде чем позволил себе выдохнуть.

—————————————————————

Дождь закончился к утру. Мы вылезли из-под навеса, мокрые, грязные, дрожащие. Младенец уснул на моих руках, и я боялся его разбудить.

Небо было чистым. Солнце пробивалось сквозь тучи, и пар поднимался от мокрой травы, от нагретых камней. Было красиво. Слишком красиво для такого мира.

Моя сестра молчала. Она смотрела вниз, туда, где ручей уходил к морю.

— Нам нужно идти, — сказала она. — Карта у тебя?

Я полез за пазуху. Карта, которую дал отец, была там, в тряпице, пропитанная влагой. Я развернул её — и увидел, как расплываются линии, как чернила смешиваются с грязной водой, превращаясь в бесформенное пятно.

— Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет…

Мира вырвала карту из моей руки. Посмотрела на неё. Её лицо окаменело.

— Бесполезно, — сказала она.

Я стоял, сжимая в руках младенца, и смотрел на размокший кусок кожи. Единственное, что отец оставил нам. Единственная нить, ведущая к свободе. И я уничтожил её.

— Не надо, — вдруг раздался голос. Мы обернулись.

Из высокой травы вышел Мэкки. Он был весь в грязи, на щеке — глубокая царапина, но он стоял прямо, сжимая в руке нож.

— Я думал, вы ушли дальше, — сказал он. — Я искал вас всю ночь.

— Где остальные? — спросила Мира.

Мэкки промолчал. Отвел взгляд.

— Я видел, как их… — он не договорил. — Неважно. Нам нужно идти.

— Карта пропала, — сказал я, показывая размокший кусок кожи.

Мэкки взял её, посмотрел. Потом поднял голову, прищурился на солнце.

— Отец говорил — идти на запад, спускаясь к морю, — сказал он. — Солнце сейчас на востоке. Значит, запад — туда.

Он показал вниз по ручью.

— Идем.

—————————————————————

Мы шли к морю. Ручей вился между камнями, становясь шире с каждым шагом. Вода журчала, и я пытался удержать этот звук в голове, чтобы запомнить его навсегда. Чтобы, когда меня снова посадят в клетку, я мог закрыть глаза и услышать что-то кроме криков и лая.

— Красиво, — сказал Мэкки.

Мира ничего не ответила. Она шла впереди, оглядываясь по сторонам, готовая бежать при первой опасности. Я шел за ней, сжимая младенца.

Также я увидел нож, который Мэкки сунул за пояс. Настоящий нож. Не обломок, не заточенная кость, а настоящее лезвие, которое поблескивало на солнце.

— Откуда у тебя нож? — спросил я.

Мэкки оглянулся, проследил за моим взглядом.

— Отец дал, — сказал он. — Хранил его. Еще до фермы.

— Все эти годы? — спросила Мира.

— Все эти годы.

Он не добавил ничего больше. Не пошутил. Просто шел вперед, и я видел, как его пальцы сжимают рукоятку.

— Смотри, — прошептал Мэкки.

—————————————————————

В этот момент ветка хрустнула сзади.

Я обернулся. Из кустов вышла собака. Та самая, что была у ручья. За ней — свинья. Она стояла на задних копытах, огромная, выше любого человека, которого я видел. На ней был грязный фартук, на поясе болталась связка сухих пальцев.

Свинья смотрела на нас. Её маленькие глазки блестели. Она хрюкнула — довольно, радостно. «Нашлись», — говорило её хрюканье.

Она сделала шаг вперед.

Мэкки вылетел из травы, как стрела. Он ударил свинью обломком ветки в бок. Свинья взвизгнула, развернулась. Мэкки упал в грязь.

— Прячьтесь! — закричал он.

Я схватил Миру за руку, потянул в сторону. Мы бросились к ближайшему дереву — старому дубу с раскидистой кроной.

— На дерево! — крикнул я. — Я полезу, ты с ребенком в корни!

Мира не спорила. Она нырнула под корни, прижимая младенца к груди. Я полез вверх, цепляясь за кору, подтягиваясь на ветках. Руки скользили, кора впивалась в ладони, но я лез.

Собака бросилась к корням, сунула морду в темноту. Мира закричала.

— Мэкки! — заорал я. — Нож!

Мэкки уже был рядом. Он выхватил нож из-за пояса, рубанул собаку по морде. Собака взвизгнула, отшатнулась, но тут же бросилась снова. Мэкки увернулся, вонзил нож ей в бок. Кровь брызнула на траву. Собака упала, задергалась, затихла.

Свинья бежала на нас. Я спрыгнул с дерева, повис на её щетинистой шее. Она тряхнула головой — я отлетел, ударился спиной о ствол. Нож выпал из руки Мэкки, упал в траву.

Мэкки снова схватил нож, подбежал к свинье. Полоснул по ногам. Свинья взвизгнула, рухнула на колени. Мэкки добил её — удар в шею, глубоко, до хруста.