«Чудаки из Чудачино»

Глава

Глава 1.

Громыхайло — парень лет двадцати с чем-то, фамилия у него будто гроза на заказ — просыпался всегда с трудом. Не то чтобы он ненавидел утро. Просто утро его ненавидело. Давняя вражда без перемирий, без намёков на передышку.

Каждый подъём — как мелкое хулиганство невидимых сил: подушка норовит съехать на пол, одеяло лезет в ноги удавкой, а пол вдруг оказывается на сантиметр ближе, чем ты рассчитывал. Спал он на раскладушке, пружины в которой давно превратились в рёбра чахоточной лошади — скрипели, стонали, норовили воткнуться в бок. Нормальная кровать? Как и всё нормальное в его жизни — не задерживалась больше двух недель. Последняя развалилась на четырнадцатую ночь. Звук был такой, будто скелет слона решил чихнуть: громкий, сухой треск, от которого вздрогнули даже коты за окном.

А сегодня — непонятно.

Громыхайло продрал глаза. Обычно первый рефлекс — подняться на локтях и проверить: шея там, спина, всё ли сломано, пока спал. Но сегодня шея молчала. Спина не стреляла. И — вот это уже тревожно — он всё ещё лежал на раскладушке. Раскладушка не сложилась. Подушка на месте. Одеяло не спуталось в узел, а аккуратно лежало, словно заботливая рука его расправила.

— Бред, — сказал он осипшим голосом, и звук собственного голоса показался ему чужим, будто доносился издалека.

Повернулся на бок. Пружины скрипнули, по-старчески, но не лопнули. Громыхайло замер, прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Квартирка у него на окраине Чудачина — город назван не зря, чудеса здесь случаются, но всё больше дурацкие. Тишина привычная: за стенкой сосед дядя Коля (бывший водолаз, во сне командует «лево руля») храпит — размеренно, как метроном; на кухне капает кран — триста семьдесят второй день, Громыхайло чёрточки на шкафу ведёт, чтобы не забыть, сколько это длится. Коты за окном грызутся за мусорку, третье поколение уже. Всё обычно. Но что-то не так.

Он сел. Медленно, будто у него внутри хрусталь, который может рассыпаться от резкого движения. Пол под ногами — твёрдый, надёжный. Тумбочка, которая вечно пьяная, не упала, не покачнулась даже. Коврик у кровати — этот вечно загибается уголком, чтобы подножку поставить в три ночи, — лежит ровно, как пришитый. Даже тапок, который всегда под кровать закатывается и ждёт, не споткнулся — стоит, развёрнутый, чуть ли не извиняется, будто говорит: «Прости, что раньше так себя вёл».

Громыхайло встал. Оглядел себя. Руки: на левой синяк — вчера с велосипеда рухнул, голубя объезжал, в столб вписался. На правой царапина от кота снизу, свежая, ещё чуть саднит. Всё своё, знакомое, родное.

Подошёл к зеркалу. Зеркало криво висело с тех пор, как он плечом его задел — тогда оно жалобно дзынькнуло и перекосилось градусов на пятнадцать. Сейчас не упало. Не треснуло. Отражение: рыжие вихры торчком, будто их ктото специально взъерошил; веснушки на носу, рассыпанные, как мелкая россыпь корицы; бинт на лбу (уже грязный, вчерашний) — след вчерашнего приключения. Мешки под глазами — он их называл «подушки безопасности для усталости», и они на месте, тяжёлые, как будто набитые свинцом.

Ни новых синяков. Ни свежих ссадин. Ничего лишнего.

— Так не бывает, — сказал он зеркалу. Зеркало промолчало, лишь отразило его растерянность. — Меня подменили.

Ущипнул себя. Больно. Как обычно. Кожа покраснела, на ней остался лёгкий след от пальцев.

— Не умер, — сказал. — Но мир мир какой-то другой.

Тишина внутри. Не ноет поясница, которая обычно напоминала о себе первым делом. Не тянет предчувствие, что первый шаг к двери закончится лбом в косяк. Пусто. Слишком пусто. Как будто кто-то выключил невидимый шум, который сопровождал его всю жизнь — тот самый шум мелких неприятностей, мелких ударов судьбы, мелких «ой, опять».

Громыхайло выдохнул. Закрыл глаза. Открыл — всё то же. Мир не пытается его убить. За двадцать семь лет такое впервые. Он даже на мгновение испугался: а вдруг это и есть настоящая жизнь, а всё предыдущее было каким-то странным кошмаром?

— Ладно, — сказал он, пытаясь вернуть голосу привычную хрипотцу. — Посмотрим, что ты на завтрак приготовил.

И пошёл на кухню мелкими шагами — как по минному полю, но без мин. Кран капнул три раза, пока он шёл. На четвёртый Громыхайло почему-то вздрогнул, будто этот звук нарушил хрупкое равновесие нового мира. Он замер на секунду, прислушиваясь. Капля упала, разбилась о раковину — звук был чёткий, отчётливый, но в нём не было привычной монотонности. Будто и кран решил сегодня вести себя иначе.

Он ещё не знал, что это только начало. И непонятно — чего: беды или удачи. Но что-то подсказывало: всё изменится. Возможно, навсегда.

Глава 2.

Громыхайло натянул джинсы. Молния не заела. Он даже подёргал — нет, работает, скользит плавно, будто смазанная. Плохой знак. Очень плохой. В его мире молнии обязаны заедать хотя бы раз в неделю, иначе Вселенная теряет баланс. Кроссовки зашнуровал — шнурки целые, не порвались, даже не растянулись. Задвижку на двери отодвинул — не заклинило, скользит легко, как по маслу. Ключ провернулся с первого раза, без привычного скрежета и сопротивления. Громыхайло обернулся на дверь: издевается, что ли? Постучал по косяку, будто проверяя реальность. Дверь молчала, деревянная, обычная, но отчего-то пугающая своей идеальностью.

Вышел во двор. Утро, прохладно, воздух пахнет влажной землёй и чуть-чуть — опавшими листьями. И тихо. Слишком тихо. В восемь утра обычно тут галдёж, шум, жизнь бьёт ключом, а иногда и по голове. Тарарам — здоровенный, из соседнего подъезда — орёт в телефон. Или не в телефон, а так, связки разминает, проверяет, не охрип ли за ночь. Брюзгун — старый усатый, в неизменной кепке — ругается на дворников, голубей, погоду и на то, что утро вообще придумали. Лучезар из ларька «Улыбка» светит своей улыбкой — даже небо розовеет, будто специально для него рассвет раскрашивает облака.

Сегодня — ничего. Ни криков, ни ворчания, ни лучезарной улыбки. Только шелест листьев да далёкий гул города, который будто отодвинулся на километр.

Громыхайло вышел на площадь и встал как вкопанный. Площадь выглядела странно: фонари ещё горели, хотя солнце уже поднялось, а тени лежали не так, как обычно — слишком длинные, будто время замедлилось.

У фонтана сидит Лучезар. Лицо мокрое, слёзы текут по щекам, капают на рубашку. Он плачет. Взахлёб, как пацан, у которого мороженое упало прямо на асфальт, и оно уже не склеится.

— Эй, — говорит Громыхайло, подходя ближе. — Ты чего? Что случилось?

Лучезар поднимает глаза. Красные, опухшие, совсем не похожие на те, что всегда искрились весельем.

— Я счастье уронил, — шепчет. — В кармане лежало, бумажное. А потом — нет. Я больше никогда не улыбнусь.

Громыхайло аж рот открыл. Лучезар — это же вечный оптимист, душа района. Он в прошлом году «предсмертные проводы» себе устроил, всех насмешил, даже Брюзгун уголком губ скривился в улыбке. И этот человек ревёт?

— Счастье не уронишь, — говорит Громыжайло неуверенно, пытаясь подобрать слова. — Оно не монетка. Оно... внутри.

— У меня — бумажное, — всхлипывает Лучезар, достаёт из кармана смятый листок. — Вот, смотри. Я его записал. «Счастье — это... когда». А дальше ветер унёс. Всё, теперь нету.

Громыхайло не знает, что сказать. Молча хлопает Лучезара по плечу, кивает и идёт дальше, чувствуя, как внутри растёт тревога.

На скамейке у киоска — Брюзгун. Обычно он там сидит, но с таким лицом, будто его оштрафовали на три зарплаты и отобрали кепку. А сегодня улыбается. И поёт. Какуюто глупую: «траляля, ромашки, солнышко, птички». Голосом скрипучим, фальшиво, но искренне.

— Солнышко, — поёт Брюзгун, глядя в небо. — Птички. Может, на пруд схожу, уточек покормлю?

Громыхайло трёт глаза. Тот самый Брюзгун, который снег называл «белой пакостью», которая дороги засыпает, а дождь — «небесной каверзой»?

— Брюзгун, — говорит осторожно. — Ты здоров? Ничего не болит?

— Отлично! — старик подмигивает, и в его глазах — непривычный блеск. — Жизнь прекрасна, знаешь? Просто прекрасна. Вчера понял. Вчера всё изменилось.

— Нет, — говорит Громыхайло. — Не знаю. Но уже чувствую, что это ненормально. Очень ненормально.

Дальше — хуже. Видит Тарарама. Здоровяк под два метра, голос — крыши сдувает, а соседи за неделю привыкают или съезжают. Сидит на корточках перед муравейником. И шепчет. Громыхайло подходит почти вплотную, боясь спугнуть эту странную картину....— и тогда муравей говорит другому муравью, — шепчет Тарарам, склонившись над кучей хвоинок. — А ты не поверишь Я шепчу, потому что роса спит. Её будить нельзя. Она такая хрупкая, понимаешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.