Охранник для мага

Пролог

КОРОЛИ И КУКЛЫ

Свет в кабинете северного крыла дворца Сан-Ласко мигал, как пульс умирающего старика.

Магический кристалл в медной оправе на потолке то разгорался, то сжимался в тусклую точку, и при каждом таком вздохе тени на гобеленах оживали — выцветшие короли на выцветших конях начинали судорожную пляску, будто кто-то дергал их за невидимые нитки. Лучшего места для переговоров нельзя было придумать, если, конечно, твоя цель — окончательно добить собеседника тоской. Стены давили, потолок терялся где-то в сумерках, и пахло здесь воском, старым пергаментом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, приторным, как компот из переспелых фруктов, который оставили на солнце.

Король Золотой Бзды - Пирил терпеть не мог этот запах.

Он сидел в кресле с высокой спинкой, чуть развернувшись к окну, и наблюдал, как закат окрашивает столицу Пургении в грязно-медные тона. Свет кристалла падал на его лицо — молодое, красивое, с высокими скулами и светлыми волосами до плеч. Лицо пророка с обложки еретической библии, если бы такой существовал. Только пророки обычно не сжимают подлокотники с такой силой, что костяшки белеют.

— …и поэтому, ваше величество, я предлагаю не просто перемирие. Я предлагаю союз.

Голос говорившего был идеален. Нижние ноты для весомости, паузы для глубины мысли, грамматически безупречные конструкции без единого сокращения. Пирил не слушал. Он считал.

Шестьдесят восемь ударов пульса. Зрачки сужены — оценка или ложь. Левая бровь поднимается на полмиллиметра при слове «варварство». Правая рука лежит на столе слишком расслабленно, будто её владельцу плевать, что он сейчас скажет, потому что он вообще не понимает, зачем здесь находится.

— Не против третьей стороны — против самой природы конфликта. Мы, короли, должны подать пример. Показать, что старые распри — это пережиток прошлого.

Пирил наконец повернул голову.

Напротив, откинувшись в кресле, сидел король Ефрей. Седые волосы, зачёсанные назад, цепкий взгляд, дорогой камзол. Всё на месте. Всё правильно. Слишком правильно.

Знаешь, в чём проблема кукол? — подумал Пирил. Они не умеют ошибаться. Идеальная осанка, идеальная речь, идеальный жест — «пальцы домиком», когда надо выглядеть задумчивым. Настоящий человек через час переговоров уже расстегнул бы верхнюю пуговицу или почесал затылок. Настоящий человек — это несовершенство.

Эта же штуковина даже дышала через раз, потому что кто-то запрограммировал её «дышать естественно», и она делала это с частотой метронома.

— Ваше величество, — голос куклы стал чуть настойчивее. — Я жду ответа.

Пирил выдержал паузу. Пять ударов сердца. Пять тихих «тук-тук» в тишине кабинета, где даже стражники у дверей застыли как мебель — два силуэта в белых плащах с капюшонами, ни жеста, ни вздоха.

— Варварство, — повторил Пирил тихо, с лёгкой улыбкой. — Хорошее слово. Вы любите слова, Ефрей. Вы строите из них дворцы, а внутри — пустота.

Он поднялся. Плавно, без рывков, как хищник, который уже выбрал момент, но не спешит. Стражники за спиной не шелохнулись.

Кукла напротив изобразила удивление. На миллисекунду быстрее, чем следовало, — там, в её черепе, микросхемы уже просчитали «вероятную реакцию собеседника» и выдали соответствующий паттерн. Пирил заметил это. Он замечал всё.

— Я пришёл сюда не за союзом, — сказал он, делая шаг к столу. — Я пришёл посмотреть правде в глаза. И вижу… — ещё шаг, теперь его отделяли от стола только два локтя. — …речь, которую произносили сто раз до вас. Жесты, которые репетировали. Даже морщины на лбу — и те симулированы.

Кукла открыла рот, чтобы ответить.

Меч Пирила уже был у него в руке.

Стражники не видели, как он его достал. Никто не видел. Клинок с гардой в виде распятых крыльев просто появился из ниоткуда — может, из тени, может, из воздуха, может, из той самой пустоты, о которой он только что говорил.

Удар занял меньше секунды.

Клинок вошёл в шею чуть выше ключицы, прошёл через позвонки, как через сливочное масло, и вышел с другой стороны, снося половину шейного отдела. Голова куклы отлетела к стене, ударилась о гобелен с рыцарем, проехалась по ковру и застыла, уставившись в потолок стеклянными глазами. Тело ещё мгновение сидело в кресле — прямая спина, сложенные домиком пальцы, — потом завалилось набок и сползло на пол.

Тишина.

Ничего не происходило. Никто не кричал, никто не звал стражу. Стражники Пирила у дверей стояли как изваяния.

А потом пошёл звук.

Сначала тихий, влажный — чвак-чвак, будто кто-то месил глину. Потом громче. Из обрубка шеи ударил фонтан. Но не крови. Жидкость была густой, розоватой, с металлическим отливом, и текла она медленно, как смола, как рыбий жир в холодную погоду. Она залила кресло, растеклась по столу, капнула на карту Пургении, превратив зелёные равнины в грязно-розовые пятна.

Сладкий запах ударил в ноздри в десять раз сильнее.

Пирил стоял рядом с этим фонтаном, не двигаясь, не отворачиваясь. Жидкость попадала ему на лицо, на светлые волосы, на белый камзол с золотым шитьём. Он не моргнул.

— Мир погряз в фальши, — сказал он тихо, почти ласково, когда фонтан начал иссякать. — Но скоро я смою её. Хаосом.

Он вытер меч краем собственного плаща — жест брезгливости и почти религиозного отвращения. Потом повернулся к стражникам, но не к своим — тем, кто должен был охранять кабинет Ефрея. Два силуэта в серых плащах застыли у входа, как вкопанные.

— Вы видели это, — сказал Пирил. Не вопрос. Утверждение.

Серые стражники молчали. Один из них судорожно сглотнул. Второй просто стоял, глядя в пол.

— Хорошо, — кивнул Пирил. — Значит, умрёте с открытыми глазами.

Он взмахнул мечом, и тишину разорвал влажный хруст.

—

— Ты мог бы предупредить, что он псих.

— А ты бы мне поверил?

— Нет.

— Вот и я о том же.

Голоса звучали из-за гобелена. Того самого, где рыцарь проигрывал битву дракону — выцветшие нитки, отваливающаяся голова победителя, победно расправленные крылья чудовища.

Гобелен сдвинулся в сторону. Бесшумно, как всё в этом проклятом дворце.

Из проёма вышли двое.

Первый был старше своей только что обезглавленной копии лет на двадцать. Седина в чёрных, зачёсанных назад волосах, лицо в морщинах, под глазами мешки — такие бывают у людей, которые не спали нормально лет десять. Одет просто: тёмный дорожный плащ, никаких регалий, никаких золотых побрякушек. С первого взгляда — уставший казначей, который всю ночь сводил дебет с кредитом и теперь хочет только одного — выпить и лечь спать.

Но глаза.

Глаза у него были цепкие, живые. И холодные. Такие глаза бывают у людей, которые считают не овец перед сном, а варианты развития политического кризиса.

— Ваше величество, — сказал невысокий лысый старик с посохом, идущий за ним следом. — Могу я?

— Давай, Бродик, — ответил Ефрей. Он смотрел на Пирила, который замер с мечом на полпути к следующей жертве.

Бродик поднял посох — чёрное дерево, навершие в виде сжатого кулака. Импульса никто не увидел. Не было вспышки, не было треска, не было даже движения воздуха. Просто что-то серое, тусклое, похожее на удар кулаком на огромной скорости, вылетело из навершия и врезалось Пирилу в затылок.

Точно в затылок. В точку между черепом и первым позвонком, где заканчивается одна кость и начинается другая.

Пирил не вскрикнул. Он просто рухнул лицом в пол, как срубленное дерево. Меч выпал из руки и с лязгом ударился о каменные плиты, высекая искры.

Наступила тишина. Такая, в которой слышно, как розовая жижа капает со стола на ковёр.

—

Ефрей не торопился. Он подошёл к телу лже-короля, перевернул его ногой на спину, наклонился.

Затылок был разбит. Вместо черепа и мозга — паутина тончайших серебряных проводов. Микроскопические кристаллы, впаянные в серое вещество. В глубине что-то пульсировало — размером с голубиное яйцо, покрытое перламутровой плёнкой, похожей на мыльный пузырь.

— Ну что, Бродик? — спросил Ефрей, не поднимая головы. — Каков вердикт?

Бродик присел рядом, опираясь на посох. Его длинная седая борода, заплетённая в косички с металлическими кольцами, едва не касалась лужи на полу.

— Дорогой экземпляр, — прошептал он скрипучим голосом. — Самообучающийся контур, сенсорная матрица, эмоциональный модуль. Он не просто реагировал на фальшь, государь. Он чувствовалеё. Это уровень мастерской Кристального трона, не ниже.

— Значит, настоящий Пирил всё же жив, — Ефрей выпрямился и посмотрел на стражников в белых плащах. Те двое, что пришли с лже-королём, по-прежнему стояли у дверей. Не двигались. Не дышали. Только один… чуть слышно: дзынь. Металл о металл. Под плащом.

— Или, — продолжил Ефрей, — он тоже здесь.

Бродик кивнул. Он уже поднимал посох, но Ефрей остановил его жестом.

— Погоди. Сначала охрана.

Он повернулся к серым стражникам у входа. Трое. Двое живых и один, который лежал в луже крови — Пирил всё-таки успел достать его, прежде чем рухнул. Ефрей посмотрел на выживших долгим взглядом.

— Вы видели куклу. Видели, как этот ублюдок её убил. Скажете кому-то — начнётся охота на ведьм. Только ведьмами будут все, кто чихнул не в ту сторону. Паранойя сожрёт королевство за месяц.

Серые стражники молчали. Тот, что сглотнул, сейчас стоял с каменным лицом, но на лбу у него выступила испарина. Второй просто смотрел в стену.

— Сколько? — спросил Ефрей у Бродика.

Маг закрыл глаза. На секунду его лицо стало отсутствующим, как у человека, который прислушивается к чему-то на грани слышимости.

— Семнадцать человек в зоне видимости. Плюс эти двое. Минус один — тот, в углу, уже не дышит, сердечный приступ. Шестнадцать.

— Приказ, — Ефрей сказал это так же, как сказал бы «подай мне вина». — Ликвидировать всех. Быстро и тихо.

Первый серый стражник дёрнулся. Он открыл рот, собираясь заговорить — может, умолять, может, кричать, — но не успел. Никто не успел. Из тени у двери, из того места, где, казалось, никого не было, выскользнула рука в серой перчатке. Что-то коротко хрустнуло, и стражник осел на пол, как мешок с картошкой.

Второй даже не дёрнулся. Он просто закрыл глаза и принял смерть, когда холодное лезвие вошло ему под ребра.

Ефрей не смотрел. Он стоял у окна, глядя на горизонт, где закатное небо встречалось с чем-то… не тем. С чем-то грязно-фиолетовым, пульсирующим, похожим на синяк на теле мира.

— Удвойте вдовьи пенсии, — сказал он, не оборачиваясь. — Нет, тройную. Пусть плачут искренне.

Бродик кивнул, отдавая распоряжения жестами. Тени за его спиной растворялись в темноте — «Тихая стража», бесшумные убийцы в серых плащах, которые не были магами, но которых учили убивать магов. Пять секунд — и шестнадцать человек, видевших сегодня слишком много, перестали существовать.

— Государь, — прошептал Бродик. — Ваш приказ исполнен.

Ефрей кивнул, не поворачиваясь.

— Подойди сюда. Посмотри на это.

Бродик подошёл к окну. Посмотрел на горизонт, где грязно-фиолетовое пятно пульсировало в такт его собственному сердцу.

— Хрустальные горы, — сказал он. — Это очень плохо, государь.

— Я знаю.

Дверь в кабинет распахнулась без стука. Влетел молодой офицер в грязной форме, лицо в саже, левая рука висит на перевязи. Забыв про этикет, забыв про всё на свете, он выпалил:

— Ваше величество! Докладываю…

— Докладываешь по форме, капитан, — перебил Ефрей, даже не обернувшись. — Я не люблю, когда на меня кричат. Спокойно. По порядку.

Офицер судорожно сглотнул, вытянулся, сделал глубокий вдох.

— Час назад, государь. Дворец атакован. Три группы сэн-синов. Одну отбили у южных ворот, вторую зачистили в кухонном крыле. Третья прорвалась… — голос у него сел, — в детское крыло. Принц не пострадал, няня закрыла собой. Но сэн-сины… их тела после смерти превратились в кашу. Органическую. Живую. Пришлось сжигать.

Ефрей наконец повернулся. Лицо не изменилось, ни одна морщина не дёрнулась, но Бродик заметил: пальцы на подлокотнике кресла сжались так, что побелели костяшки.

— Сэн-сины из культовых лабораторий Бзды. Понятно. Что ещё?

— Второе, государь. Дозорные из Хрустальных гор. Прорыв. Большой. Инферно-воронка открылась у северного склона, прямо над старым рудником.Размер — по предварительной оценке, десять локтей в диаметре. Расширяется примерно на локоть в день. Маги барьера изнемогают. Они просят… умоляют о подкреплении. Любыми магами. Даже неподготовленными.

Тишина.

Такая тишина, в которой слышно, как розовая жижа всё ещё капает со стола на ковёр. Кап. Кап. Кап.

— Он не врёт, — сказал Бродик, открывая глаза. — Я вижу отголоски. Энергия Хаоса, государь. Её слишком много. Это не природный разрыв. Его открыли. С той стороны. Кто-то в Бзде знает, что делает. И у них есть чертежи.

Ефрей молчал. Он смотрел на тело Пирила — не Пирила, куклы, двойника, — которое лежало на полу с разбитым затылком и паутиной проводов вместо мозга. Смотрел на застывшую улыбку на лице лже-короля — программисты даже это записали в паттерны.

— Бродик.

— Да, государь.

— Забирай «Тихую стражу» и дуй в Хрустальные горы. Не сражаться — держать. Сдерживайте воронку любой ценой. Я найду того, кто её открыл, и вырву ему позвоночник через рот. Но мне нужно время. Неделя. Дай мне неделю.

Бродик поклонился. Длинная седая борода коснулась пола.

— Сделаю, государь. Но… маги у меня слабые. Боюсь, не вытянут дольше трёх дней.

Ефрей подошёл к столу. Посмотрел на графин с бордовой жидкостью. Не взял.

— Тогда тяни три. А я за три дня найду решение. Или найму того, кто его найдёт.

Он на секунду замолчал. Потом усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Нужно собрать совет. И… — он снова посмотрел на фиолетовое пятно на горизонте, которое теперь пульсировало чаще, будто у этого мира поднималось давление. — …нужно найти пару идиотов, которые согласятся на невозможную работу. Все умные уже либо мертвы, либо работают на того, кто стоит за этой воронкой.

—

В кабинете северного крыла дворца Сан-Ласко гас свет. Магический кристалл в медной оправе мигнул в последний раз и погас — то ли сел аккумулятор, то ли просто устал поддерживать иллюзию.

На полу лежали два тела.

Одно — в луже розовой жижи с металлическим отливом, сладкой и приторной, как прокисший компот. Второе — с разбитым затылком и паутиной проводов вместо мозга.

У стены застыли трое в серых плащах, дожидаясь приказа убрать улики.

А за окном, на горизонте, небо пульсировало грязно-фиолетовым, и этот пульс был похож на сердцебиение — слишком быстрое, слишком неровное, слишком громкое.

Прислушайся.

Тук-тук-тук.

Это не закат стучится в двери реальности.

Это Хаос.

И он хочет войти.

Глава 1

«Похмелье и пираты»

Сон был тяжёлым, липким и бессмысленным — из тех снов, какие снятся только после третьей бутылки дешёвого рома, когда печень уже не столько фильтрует, сколько скорбит. Рэкету снилось, что он — статуя. Огромная, гранитная, установленная на главной площади какого-то города, которого он никогда не видел. Голуби садились ему на голову и гадили с особым, церемониальным усердием. Солнце палило. Ветер нёс пыль. А он стоял и не мог пошевелиться — только смотрел, как мимо проходят люди, тычут в него пальцами и спорят, кого именно он изображает. «Герой», — говорили одни. «Пьяница», — возражали другие. И самое паршивое было в том, что правы были все.

Проснулся он не от крика.

Проснулся он от того, что крик внезапно прекратился, а тишина, наступившая после него, была ещё хуже. Такая тишина бывает только перед тем, как что-то взорвётся, или после того, как что-то уже взорвалось, но ты ещё не понял, что именно.

Рэкет разлепил один глаз. Глаз не обрадовался тому, что увидел, и попытался закрыться обратно. Рэкет ему не позволил.

Таверна «Верблюжий плевок» выглядела приблизительно так, как называлась. Вчера, когда он сюда зашёл, здесь было просто грязно. Сегодня — грязно, плюс последствия вчерашнего. Последствия в виде перевёрнутых стульев, лужи чего-то, что он не стал бы идентифицировать даже под присягой, и собственной головы, которая лежала на столе в окружении пустых кружек, как королевская голова — в окружении подушек. Только подушки не воняли прокисшим вином.

Второй глаз он открывать не стал. Хватит и одного. Один глаз — это уже роскошь.

Во рту было так, словно там переночевал целый эскадрон кавалерии, причём лошади не снимали подков. Рэкет пошевелил языком. Язык ответил сухим, шершавым проклятием и попросил воды. Рэкет мысленно послал его к чёрту. Вода — для слабаков и для тех, кто ещё не понял, что обезвоживание можно лечить тем же, чем его вызвал.

Он как раз размышлял над этой глубокой философской мыслью, когда дверь таверны распахнулась и внутрь влетел мальчишка. Не вошёл, не заглянул, а именно влетел — как ядро из пушки, только менее разрушительный и более шумный.

— Пираты!!! — заорал он так, что Рэкет почувствовал, как его глаз дёргается. — Пираты в бухте!!! Три шхуны!!! Они уже причаливают!!!

В таверне, которая до этого была пуста (потому что нормальные люди в девять утра либо работают, либо спят, а не торчат в «Верблюжьем плевке»), началось какое-то шевеление. Трактирщик — мрачный тип с лицом, напоминавшим печёную картофелину, — выронил кружку. Кружка разбилась. Трактирщик посмотрел на осколки с таким выражением, словно это была не кружка, а его последняя надежда на счастливую старость.

Рэкет не шевелился. Ему было плохо. Ему было так плохо, что даже новость о пиратах не могла пробиться сквозь толстый слой похмельного отупения. Пираты? Ну пираты. В море Кабздец пираты водились всегда, как вши в солдатской казарме. Это было не новостью, а климатическим явлением.

Мальчишка тем временем продолжал орать. Его голос — высокий, визгливый, проникающий прямо в мозг, минуя уши, — действовал на Рэкета примерно так же, как зубная боль. То есть вызывал острое желание кого-нибудь убить.

— ...и они уже грабят портовые склады!!! — надрывался мальчишка. — И капитана стражи убили!!! И...

Рэкет медленно, очень медленно поднял голову со стола. Это было ошибкой. Мир качнулся, сделал неуверенный реверанс и попытался упасть набок. Рэкет удержал его усилием воли. Или, возможно, усилием злости — что в его случае было примерно одним и тем же.

— Заткнись, — сказал он.

Мальчишка не заткнулся.

— А ещё они требуют выкуп!!! Тысячу золотых!!! Иначе сожгут весь город!!!

— Заткнись, — повторил Рэкет. Голос его был тихим и хриплым, но в нём было что-то такое, отчего трактирщик инстинктивно отступил на шаг и спрятался за стойкой.

Мальчишка наконец заметил его. Заметил — и, судя по выражению лица, не впечатлился. Что было понятно: Рэкет сейчас выглядел не как герой, способный спасти город, а как человек, которому самому требуется спасение. Желательно — в виде бутылки чего-нибудь крепкого и затемнённой комнаты на ближайшие трое суток.

— Вы... вы что, не слышали?! — Мальчишка аж подпрыгивал от возбуждения. — Там пираты!!!

— Я слышал, — сказал Рэкет. — Я не глухой. Я похмельный. Это разные вещи.

Он упёрся ладонями в стол и поднялся. Процесс занял больше времени, чем ему хотелось бы, и сопровождался разнообразными звуками со стороны позвоночника. Позвоночник явно был недоволен тем, что его заставляют работать в такой час.

Мир вокруг всё ещё покачивался, но уже не так сильно. Рэкет сделал шаг. Ещё шаг. Тело слушалось плохо, как старая лошадь, которую слишком рано запрягли, но шло. Этого было достаточно.

Он вышел из таверны, щурясь от солнца.

Солнце было мерзким. Оно висело над бухтой, большое, жёлтое и до отвращения бодрое, и поливало всё вокруг таким количеством света, что у Рэкета мгновенно заболели глаза. Он прикрыл их ладонью и огляделся.

Порт Ля-Бомбер был живописен в том же смысле, в каком живописен гнойный нарыв. Деревянные пирсы, построенные ещё при прошлом короле, покосились и вросли в воду. Склады, крытые просмоленной дранкой, выглядели так, словно их жевали, но выплюнули. Улицы были завалены рыбьими костями, битой глиняной посудой и прочим мусором, который жители выбрасывали прямо за порог по принципу «авось прилив унесёт». Прилив не уносил. Приливу тоже было лень.

А в бухте стояли три шхуны.

Они были чёрными, низкими и хищными — такие корабли строили не для торговли, а для того, чтобы другие корабли не доплывали до места торговли. На палубах мелькали фигуры: кто-то тащил награбленное, кто-то размахивал саблей, кто-то просто орал, создавая атмосферу. Пираты. Самые настоящие. С чёрными флагами, на которых вместо черепа был изображён спрут, обвивающий якорь, и с пушками, нацеленными на город.

Рэкет посмотрел на них. Посмотрел на солнце. Посмотрел на свою тень, которая лежала у ног, как дохлая собака. Затем глубоко вздохнул — и поморщился, потому что воздух в Ля-Бомбере был примерно такого же качества, что и выпивка.

— Даю вам десять минут, — крикнул он.

Крикнул негромко, но ветер дул в сторону моря, и слова понеслись над пирсом, ударяясь о сваи и подпрыгивая на волнах. Несколько пиратов на ближайшей шхуне повернули головы.

— Убраться, — продолжал Рэкет тем же ровным, усталым голосом. — Заткнуться. Я считать умею. До десяти. И это угроза.

Тишина. Затем смех.

Пираты смеялись громко, заливисто, с тем особым энтузиазмом, который бывает только у людей, уверенных в своей безнаказанности. Смеялся капитан — здоровенный детина с бородой до пояса и золотой серьгой в ухе, больше похожей на корабельный штурвал. Смеялись матросы — коренастые, загорелые, с ножами за поясами и шрамами на рожах. Смеялся даже юнга — тощий парнишка, который держал в руках абордажную саблю, явно слишком тяжёлую для него.

Рэкет не смеялся. Он стоял на пирсе и ждал.

— Это что за чучело?! — крикнул капитан, вытирая слёзы. — Ты себя в зеркале видел, пьянь?! Ты нам угрожать вздумал?! Ты один, а нас — шестьдесят рыл!!! Шестьдесят!!! Ты считать-то умеешь, храбрец облёванный?!

— До десяти, — повторил Рэкет. — Пока до десяти.

Капитан перестал смеяться. Не потому, что испугался, а потому, что ему надоело. Он махнул рукой, и один из матросов бросился к пушке, стоявшей на носу шхуны.

— Сейчас я тебе покажу, как с пиратами разговаривать, — пообещал капитан. — Будешь рыбам сказки рассказывать. Если они тебя не выблюют.

Матрос поднёс факел к запалу.

Рэкет вздохнул. В его вздохе было всё: и тяжёлое похмелье, и недосып, и острое отвращение к людям, которые не понимают, когда им дают шанс. Он не двинулся с места. Даже не напрягся.

Пушка рявкнула.

Ядро — чугунное, размером с человеческую голову, магически усиленное для большей убойности — вылетело из ствола и понеслось прямо в него. Рэкет видел, как оно приближается. Видел, как воздух дрожит вокруг раскалённого металла. Видел, как капитан скалится в предвкушении.

Ядро ударило его в грудь.

Звук был такой, словно кто-то со всего размаху шарахнул кувалдой по наковальне — глухой, тяжёлый, уходящий в землю. Рэкета снесло с пирса и отбросило назад, прямо в стену таверны. Он пробил доски, пролетел сквозь помещение, снёс стойку, за которой прятался трактирщик, и врезался в заднюю стену, где и застрял среди бочек с прокисшим пивом.

Пыль. Щепки. Тишина.

— Ну вот, — сказал капитан удовлетворённо. — А говорил — до десяти.

Матросы засмеялись. Юнга засмеялся. Даже чайки, кажется, засмеялись — хотя чайкам в Ля-Бомбере было не до смеха, они вообще сюда старались не залетать.

А потом из пролома в стене вышел практически голый Рэкет.

Одежда его была уничтожена. От рубахи, штанов и плаща остались лишь дымящиеся лохмотья, свисавшие с тела, как шкура с линяющей змеи. Сапоги разорвало в клочья, и он стоял босиком на расщеплённых досках. На теле — ни царапины. Ни синяка. Ни ссадины. Только на груди, там, куда пришёлся удар, виднелось небольшое серое пятно — как от грязного снега.

В руке он держал трактирный якорь.

Это была не метафора. Трактир «Верблюжий плевок», как и любое приличное заведение в портовом городе, имел собственный якорь на случай штормов. Якорь был старый, ржавый и весил примерно столько же, сколько сам Рэкет. Трактирщик использовал его, чтобы подпирать дверь в погреб — на случай, если посетители решат туда залезть без спросу. Сейчас якорь висел в руке Рэкета, и ржавчина с него осыпалась на доски, как сухая кровь.

В бухте воцарилась гробовая тишина.

Капитан открыл рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, в голове была пустота и штиль. Лицо его медленно меняло цвет — с красного на бледно-серый, как у человека, который только что увидел, как в его уютный, понятный мир ворвалось что-то, чему там быть не полагалось.