Сломоный клык

I. Белый замок

Говорили, что замок построил её дед — из белого мрамора, добытого в горах на севере. Издалека он светился, особенно утром, когда солнце только поднималось над холмами. Путники иногда останавливались просто посмотреть.

Внутри было холодно.

Не так, как бывает холодно в каменных стенах — иначе. Тихо. Коридоры длинные, шаги гулкие, голоса не задерживаются. Слуги научились говорить вполголоса и не смеяться громко. Замок был красивым и правильным, как надгробие.

Так было не всегда.

Те, кто помнил старые времена, рассказывали о ней другой.

Светловолосая девочка, которая носилась по садам босиком и пела что-то под нос. Которая таскала котят на кухню и спорила с поварами. Которая смеялась так, что эхо летело по коридорам и слуги невольно улыбались, не зная почему.

Король — отец её — был человеком видным и обаятельным. Умел говорить красиво. Умел делать вид, что всё хорошо. По ночам в его покоях мелькали служанки — разные, одна за другой — и все при дворе делали вид, что не замечают. Мать замечала. Мать молчала. Девочка видела, как мать молчит — как это молчание со временем съедает её изнутри, как гаснут глаза, как выпрямляется спина в том особом смысле, когда человек держится уже не от силы, а потому что упасть нельзя.

Девочка думала: я никогда так не буду. У меня будет по-другому.

Она выросла. Стала юной, красивой — светлые волосы, живые глаза, та особая теплота, которая притягивает людей. Она влюбилась — по-настоящему, как умеют влюбляться только те, кто верит в это всем сердцем. Строила. Доверяла. Открывалась — осторожно, но открывалась.

Он предал её так же, как отец предал мать. Даже способ был похожим.

Она не плакала долго. Просто однажды утром встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало — и что-то решила. Что-то окончательное.

На трёх холмах за лесом жили ведьмы.

Она пришла к ним ночью, одна, в простом плаще. Они не удивились — такие приходят редко, но приходят. Она сказала, чего хочет. Они переглянулись.

— Чувства — это не просто так, — сказала старшая. — За них платят.

— Я знаю, — ответила она. — Что вы хотите взамен?

— Молодость мы не берём. Молодость мы даём, — сказала ведьма. — Отдашь нам свои чувства — будешь молодой столько, сколько захочешь. Боль не вернётся. И всё остальное — тоже.

Она подумала недолго.

— Хорошо.

Это было больно — один раз, коротко, как вырвать зуб. Потом стало тихо. Очень тихо внутри. Она подождала — не вернётся ли что-нибудь. Не вернулось.

Она поблагодарила ведьм и ушла обратно в замок.

Утром слуги заметили, что она стала другой. Не злой. Не жестокой. Просто — как белый мрамор. Красивой и холодной.

Она стала Леди.

Повозка въехала в замковый двор под вечер.

Груз был неважный — ящики со специями для кухни, ничего особенного. Особенным оказался тот, кто его привёз.

Лисёнок соскочил с облучка раньше, чем повозка остановилась, огляделся — и тут же присвистнул, запрокинув голову к белым стенам.

— Ого, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь.

Рыжий, лохматый, уши торчат из копны волос как два флага, хвост метёт булыжники двора. Лет семнадцать, не больше — угловатый, быстрый, из тех, кто не умеет стоять на месте дольше трёх секунд. Он смотрел на замок с таким видом, будто увидел что-то очень хорошее.

Потом поднял голову выше — и увидел её в окне.

Она была молодой. Примерно его лет — светлые волосы, правильное лицо, взгляд спокойный и далёкий, как у человека, который смотрит не на тебя, а сквозь тебя. Красивая. Очень красивая — но как-то так, что становилось немного не по себе. Как этот замок: смотришь и восхищаешься, а подойти не тянет.

Лисёнок не знал, что для неё время остановилось давно. Что пока он рос — падал с деревьев, дрался с мальчишками, таскал еду с рыночных лотков — она оставалась вот такой. Молодой и неподвижной, как мрамор.

Он этого не знал. Он просто улыбнулся — широко, без умысла, как улыбаются неожиданно красивому закату.

Она отошла от окна.

Он напросился остаться на ночь.

Лошади устали, дорога дальняя, да и вообще — куда торопиться? Говорил он быстро, перескакивал с одного на другое, и прежде чем кто-то успел толком возразить, он уже тащил ящики на кухню и расспрашивал поваров, что сегодня на ужин.

На кухне он пробыл полчаса и за это время успел: узнать имена всех троих поваров, получить по рукам деревянной ложкой за то, что сунул палец в соус, стащить булочку прямо с противня и получить погоню от круглой кухарки Марты, которая гналась за ним через половину коридора с полотенцем. Поймать её не удалось. Лисёнок нырнул за угол, прижался к стене, зажал рот рукой, чтобы не хихикать — и услышал, как Марта пыхтит мимо.

Булочка была горячей и очень вкусной.

Со стражниками у ворот он подружился к ночи. Просто подсел, спросил, долго ли стоять, и через десять минут они уже что-то обсуждали — не всерьёз, так, перекидывались словами. Стражники потом сами не могли объяснить, как это вышло. Просто — вот стоял парень, и с ним было не скучно.

Леди всё это видела краем. Не специально — просто замок небольшой, и шум в коридорах слышен хорошо.

Когда она спускалась по главной лестнице, он уже каким-то образом стоял у её подножия — опирался на перила, смотрел снизу вверх. Как он там оказался, было неясно.

— Вы красивее, чем из окна, — сказал он.

— Убери руку с перил, — ответила она ровно.

Убрал. Смотрел на неё — открыто, без хитрости, чуть наклонив голову, как смотрят на что-то интересное.

— Я Лисёнок.

— Я знаю, кто ты.

Она прошла мимо. Он смотрел ей вслед.

Дни шли. Он не уходил.

Утром он чистил лошадей на конюшне — не потому что его просили, просто нашёл, чем заняться. Днём болтался по двору, цеплял стражников разговорами, один раз помог садовнику перетащить мешки с землёй и умудрился при этом вывалять хвост в грязи. Вечером снова оказывался на кухне — Марта его уже не гоняла, только ворчала для порядка и иногда сама давала булочку.

Леди наблюдала за всем этим с той же ровной прохладой, с которой наблюдала за всем остальным. Распорядок замка шёл своим ходом: утренние доклады, решение споров между слугами, приём гонцов, записи в книгах. Всё чётко, всё по местам. Эмоции в этот распорядок не входили.

Лисёнок входил — боком, шумно, оставляя за собой смех в коридорах и чьё-нибудь раздражение.

Цветок он принёс на третий день.

Не в руках — в зубах. Зажал стебель между клыков, подошёл к ней во дворе мелкими шажками, хвост метёт булыжники, уши прижаты, глаза большие. Опустился на передние лапы — вот так, совсем низко — и замер. Смотрел снизу вверх с таким видом, что любая растаяла бы на месте.

Этот приём срабатывал всегда. Он знал это точно — проверено, ни разу не подводило.

Леди посмотрела на него. На цветок в зубах. На уши.

— Положи на подоконник, — сказала она и прошла мимо.

Лисёнок остался стоять в той же позе ещё секунду. Потом медленно выпрямился, вынул цветок изо рта, посмотрел на него. Пошёл класть на подоконник.

На следующий день принёс другой. В зубах — на всякий случай. Может, в этот раз сработает.

Не сработало.

Она выгоняла его несколько раз. Всегда одинаково — ровно, без злости, как повторяют правило тому, кто не понимает.

— Уходи. Ты слишком молод и глуп.

Она говорила так, чтобы оттолкнуть. Чтобы уберечь — его от себя, себя от того, что начинало где-то слабо, почти незаметно шевелиться внутри, когда он был рядом.

Он этого не знал. Он слышал другое: *стань другим — тогда посмотрим.*