Память на вынос

Глава 1. «Зуб мудрости»

Часть 1

Телефон не зазвонил.

Димон открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, ожидая, когда мерзкая трель всё-таки разорвёт тишину. Потолок был в рыжих разводах — прошлой осенью протекла крыша, но хозяин квартиры только развёл руками и сказал что-то про погоду и божью волю. С тех пор разводы никуда не делись, только расползлись шире, захватив угол над кухонной дверью, и теперь напоминали карту какого-то несуществующего континента с рваными берегами и заливами цвета застарелой ржавчины.

Димон всегда ставил будильник на шесть пятнадцать — ровно столько времени хватало ему на то, чтобы успеть умыться, выпить кружку кофе и, выкатив из прихожей велосипед с жёлтым терморюкзаком, отправиться на смену. Он одновременно и любил и ненавидел это время, но привык, как привыкают к шраму или хромоте. Шесть пятнадцать означало начало очередного бессмысленного и тяжелого рабочего дня. Через час он сядет на велосипед, через два спина заноет от рюкзака. Это утреннее время принадлежало ему, весь оставшийся день — гребаной работе.

Тишина затягивалась. Он приподнялся на локте и посмотрел на тумбочку. Телефон лежал экраном вверх, чёрный и безжизненный. Шнур зарядки был смотан в кольцо, и Димон сразу заметил то, чего не заметил с вечера: оплётка лопнула у самого штекера, и из разрыва торчали тонкие медные жилы. Он взял шнур в пальцы, повертел. Внутри что-то болталось. Провод переломился, и телефон, оставшись без питания, за ночь просто разрядился в ноль.

— Чёрт, — сказал Димон вслух.

Он сел на кровати, пошевелил пальцами ног и нащупал тапки. Левый был с дыркой на большом пальце, правый без задника. Когда-то их носила мать, ещё до того как уехала в область ухаживать за больной тёткой и растворилась там окончательно, присылая только открытки на Новый год и изредка — деньги в конверте. Денег было мало, открыток становилось еще меньше, и Димон давно перестал ждать и того, и другого.

В ванной он умылся холодной водой, потому что горячую отключили на прошлой неделе на какие-то там профилактические работы, и долго рассматривал себя в мутном зеркале над раковиной. Из зеркала на него смотрел парень двадцати пяти лет с лицом человека, который спит по пять часов и ест в основном лапшу быстрого приготовления. Глаза припухшие, на подбородке — россыпь каких-то непонятных прыщей, волосы слиплись на затылке, потому что он забыл помыть голову третий вечер подряд. Ничего нового.

На кухне он включил чайник и долго стоял у окна, глядя во двор. Двор был пуст, если не считать одинокой собаки, которая деловито перебирала лапами содержимое опрокинутого мусорного бака. Собака выглядела бодрее самого Димона.

Чайник закипел и отключился со щелчком. Димон насыпал в кружку растворимого кофе — того самого, что продаётся в пакетиках по три рубля штука и пахнет жжёным сахаром пополам с бумагой, — залил кипятком и сделал глоток. Кофе был отвратительный, но горячий, и это хоть немного примиряло с действительностью.

Он допил кофе, оделся и, закинув на плечо лямку пустого желтого терморюкзака, выкатил из прихожей старый велосипед. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, и Димон начал аккуратно спускаться по ступенькам, придерживая велосипед за раму и стараясь не ободрать крашеные стены. Руль то и дело норовил зацепиться за перила, а педаль предательски била по голени. Он спускался и привычно прикидывал, сколько у него осталось денег и сколько придётся отдать за новый шнур. Выходило мало и обидно.

Часть 2

Работа у Димона была простая. Он развозил еду. Жёлтый рюкзак за плечами, старый велосипед с вечно слетающей цепью. По дороге он заскочил в лавку у метро, купил новый шнур зарядки — простой, самый дешёвый, — и воткнул телефон в розетку прямо в подсобке, пока ждал первый заказ. Экран зажёгся, пошла зарядка. Приложение ожило и принялось строить маршруты через такие закоулки, куда нормальный человек не сунулся бы даже днём. Приложение считало, что Четвёртая Парковая проходима, а Шестая Советская существует. На деле первая упиралась в бетонный забор, а вторая была тупиком, где жили бродячие собаки и дед, коллекционирующий пластиковые бутылки.

Утром заказов было мало. Димон покрутился у кафе «Сытный двор», дождался своего пакета и покатил через весь район. Адрес оказался на окраине, в новостройках, где дома стояли так тесно, что даже в солнечный день между ними царил полумрак. Сейчас, в мартовской серости, там было и вовсе тоскливо: серое небо, серый асфальт, серые коробки домов, и только редкие окна светились желтоватым светом.

Дверь открыл мужчина с оплывшим лицом. Димон отметил про себя, что заказ уже оплачен, и молча протянул ему пакет. Мужчина взял его - без кивка, без «спасибо» - и дверь закрылась, отрезав запах жареного лука, который на секунду просочился на лестничную клетку. Димон постоял немного, чувствуя, как внутри шевелится глухое раздражение - даже не на этого мужика, а на все сразу, - и пошёл вниз.

Димон вышел из подъезда на крыльцо и закурил. Здесь же, прислонившись плечом к стене стоял Серёга. Они были знакомы шапочно, пересекались иногда на пересменке. Серёга был старше лет на десять, худее и какой-то более отстраненный, словно человек, который давно всё про себя понял и больше ни на что не обижается. Он курил, и смотрел в одну точку.

— Чего хмурый? — спросил Серёга, не поворачивая головы.

Димон прислонился к стене рядом. Можно было соврать что-то про телефон или про нехватку денег, но смысла не было.

— Да так, — сказал он, выпуская дым. — Всё достало. Денег вечно нет, работа эта... Крутишься как белка в колесе, а толку ноль. Иногда кажется, что так и будешь всю жизнь по чужим подъездам мотаться, пока не сдохнешь.

Серёга кивнул каким-то своим мыслям, затянулся и, выпустив струйку дыма, посмотрел на Димона оценивающе, словно прикидывал, стоит ли продолжать разговор.

— Слушай, Димон, а ты в ломбард когда-нибудь ходил? Нет, не в такой, где кольца и часы. Я про другой.

— В смысле — другой?

Серёга затянулся и заговорил тише, почти вполголоса, хотя вокруг никого не было.

— Есть тут один, на Зелёной улице, за хлебозаводом. Называется «Ломбард 7». Только вывески не ищи, нет там вывески. Просто дверь железная, ржавая. Постучи три раза, откроют. И берут они не вещи, Димон. Они берут воспоминания.

Димон хмыкнул. Серёга не шутил — это было видно по глазам.

— Я серьёзно. Ты приходишь и говоришь: вот это, из головы, мне не нужно. Или нужно, но деньги нужны сильнее. И они изымают. Я сам месяц назад ходил.

— И что ты продал? — спросил Димон.

— Удаление зуба мудрости, — Серёга постучал пальцем по челюсти. — Помню, что ходил в районную стоматологию, сидел в очереди. Знаю, что удалили, а как все прошло — не помню. Больно было или нет, что я там чувствовал — вообще ничего не осталось, все — как отрезало.

— Но как же ты тогда рассказываешь? Если не помнишь?

— Да не тупи, — поморщился Серёга. — Языком трогаю — зуба нет. Знаю, что ходил к врачу, что сидел в очереди, что потом в ломбард пошёл и деньги получил. А сам процесс — стёрт. Как будто выдрали кусок из фильма, а сюжет остался. Понял?

Димон кивнул, хотя не совсем понял.

— И сколько дают?

— По-разному. За боль — нормально. За счастливые воспоминания — ещё больше. Говорят, богатые скупают. Им своего счастья не хватает, прикинь? А плохое — как экзотика, что-то вроде острых специй.

Серёга затушил окурок о подошву и закинул рюкзак за плечо. Уже уходя, обернулся и добавил:

— Главное, не бойся. Мужика там Шрамом кличут. Он конечно странный, но свое дело знает. Все сделает как надо. И заплатит, не кинет. Постучи три раза и жди.

Он ушёл, а Димон остался стоять во дворе. Ветер гонял по асфальту пустой пластиковый стаканчик, и тот катился, подпрыгивая, пока не застрял у ржавой водосточной трубы. У Димона внутри что-то медленно проворачивалось — тяжёлое, холодное, похожее на дверную ручку, которую берёшь, ещё не зная, что за дверью.

Глава2. «Пустота на месте крика»

Часть 1

Прошло три недели. Мартовская серость сменилась апрельской — такой же серой, только с дождём. Димон сидел на кухне, помешивал ложечкой растворимый кофе и смотрел, как капли стекают по стеклу, сливаясь в кривые дорожки.

Телефон работал. Новый шнур зарядки, тот самый, чёрный и дешёвый, лежал на подоконнике. Деньги в кармане водились — не то чтобы много, но на жизнь хватало, и даже оставалось на сигареты не самые паршивые. А главное — внутри стало тихо. Не хорошо, не радостно, а именно тихо. Как будто кто-то выключил радио, которое бубнило годами где-то на заднем плане.

Он втянулся быстро. После того первого раза, когда Серёга рассказал ему про ржавую дверь за хлебозаводом, Димон выждал три дня. Ходил кругами, думал, взвешивал. А на четвёртый день пошёл. Дверь оказалась ровно там, где говорил Серёга, — в проулке между кирпичной стеной хлебозавода и покосившимся забором из рабицы. Никакой вывески. Только ржавое железо, три бетонные ступеньки вниз и лампочка под жестяным козырьком, которая горела даже днём, потому что свет в проулок не попадал никогда.

Он постучал три раза. Открыл мужчина с рыбьими глазами — тот самый, кого позже Димон узнает как Шрама. Ничего особенного: сутулый, лет сорока, в сером халате, с глубокой вертикальной морщиной над переносицей, будто кто-то чиркнул ножом и рана заросла. Шрам посмотрел на Димона оценивающе, как смотрят на вещь, которую принесли в ломбард, и кивнул:

— Заходи.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковатым, похожим на лекарство. Комната ожидания — два стула, стол, лампа с зелёным абажуром и картотека вдоль стены. Ящики картотеки были заполнены не папками, а небольшими стеклянными флаконами, заткнутыми восковыми пробками. Жидкость во флаконах была разного цвета: одни светились тёплым янтарём, другие отливали мутной серостью, третьи были почти чёрными. Димон тогда ещё не знал, что это такое, и принял флаконы за какой-то медицинский инвентарь.

— Первый раз? — спросил Шрам, усаживаясь за стол.

— Первый.

— Тогда слушай правила. Их два. Первое: мы не стираем память. Мы изымаем переживание. Факт остаётся, чувство уходит. Ты будешь знать, что событие было, но не вспомнишь, как тебе от этого было. Второе: залог или продажа. Залог — ты можешь выкупить воспоминание обратно в течение года. Продажа — навсегда. Цена разная.

Димон кивнул. Он уже знал про цену от Серёги, но слушал внимательно, боясь пропустить подвох.

— Что сдаёшь? — Шрам открыл карточку и взял ручку.

Димон задумался. Что сдать? В голове крутились обрывки — плохие дни, стыдные моменты, давние обиды. Он выбрал самое простое: случай из детства, когда он разбил отцовскую кружку и получил влет. Ему было лет шесть, отец ещё был жив и гнев его был страшен. Димон помнил, как кружка раскололась, помнил звон осколков, помнил красное лицо отца. Это воспоминание он и предложил.

— Детская травма, — Шрам усмехнулся уголком рта. — Ходовой товар. Давно хотел избавиться?

— Давно.

— Тогда пошли.

Они прошли во вторую комнату — процедурную. Там стояло кресло, обитое потёртым дерматином, и небольшой столик на колёсиках, уставленный пустыми флаконами. Шрам усадил Димона, велел откинуться и закрыть глаза.

— Теперь вспоминай. В деталях. Кружка — какого цвета? Где стояла? Ты её задел локтем или схватил и уронил? Как она падала — медленно или сразу? Звон — какой был звон? Высокий, как от хрусталя, или глухой, как от глиняного горшка?

Димон вспоминал. Голос Шрама звучал монотонно, ритмично, и каждое слово будто подталкивало картинку в голове, заставляло её крутиться быстрее, ярче. Вот кружка — синяя, с белым ободком. Вот его рука — детская, пухлая — тянется и задевает край. Вот кружка летит, переворачивается в воздухе, ударяется о край стола и разлетается на куски.

— Хорошо, — голос Шрама стал тише. — Теперь отец. Где он стоял? Что делал? Повернулся сразу или через секунду?

Димон чувствовал, как воспоминание набирает силу. Оно уже не было просто картинкой — он снова там, в той комнате, и воздух дрожит от отцовского крика, и сердце колотится где-то в горле.

В этот момент он ощутил холодное прикосновение к виску. Шрам приложил к коже пустой стеклянный флакон. Горлышко было открыто, и от него тянуло легким, едва уловимым запахом — словно озон после грозы.

— Продолжай вспоминать. Не отвлекайся.

Димон продолжал. Отец кричал, кружка лежала на полу осколками, он сам плакал и не мог остановиться. И по мере того как воспоминание разгоралось, он чувствовал странное движение внутри — не боль, а скорее щекотку, переходящую в тянущее ощущение, будто из головы медленно выдёргивают мокрую нить. Флакон у виска едва заметно нагрелся, а потом начал холодеть. На стенках проступил иней, и внутри, словно из ничего, начал клубиться туман.

Голос Шрама гудел, раскачивал, убаюкивал. Димон уже не понимал, где он — в кресле или в той детской комнате. Страх, стыд, обида — всё это поднималось к горлу, а потом уходило в сторону, к виску, к флакону, и там исчезало.

— Всё, — сказал Шрам.

Димон открыл глаза. В голове было легко и пусто. Он знал, что разбил кружку, знал, что отец кричал, знал, что ему было страшно. Но всё это осталось где-то снаружи, как чужая история, прочитанная в книге. Ничего внутри не отзывалось. Только факты: была кружка, разбилась, отец орал. И всё.

Он посмотрел на флакон в руке Шрама. Флакон больше не был пустым. Внутри медленно перетекая, плавал сгусток серого тумана — та самая детская травма. Шрам аккуратно запечатал горлышко воском, и туман успокоился, замер, словно живое существо, которое уснуло.

— Вот это, — Шрам встряхнул флакон и посмотрел на свет, — и есть твой страх. Теперь он здесь. А ты — свободен.

Он приклеил крошечную этикетку с номером и убрал в ящик картотеки. Потом протянул Димону конверт.

— Приходи ещё.

Часть 2

Димон приходил ещё. Сначала раз в неделю, потом чаще. Он сдавал воспоминания, как сдают бутылки в приёмный пункт: собрал ненужное, получил мелочь, забыл.

За три недели он избавился от многого. Выкинул из головы смерть бабушки в коммуналке — остался только сухой факт: умерла, похоронили, мать плакала. Выкинул первую драку в школе, когда его избили после уроков, а он лежал на асфальте, глотал кровь и не мог подняться. Выкинул аварию — ему было десять, автобус врезался в столб, пахло бензином и жжёной резиной, кто-то кричал. Теперь он знал, что авария была, но звуки и запахи исчезли, осталась только справка: попал в ДТП, выжил. Флаконы с этими воспоминаниями — тёмно-бурые, почти чёрные — стояли где-то в картотеке Шрама, и Димон ни разу о них не вспомнил.

Квартира стала чище. Не в смысле уборки — Димон как не убирался, так и не убирался, рыжие разводы на потолке никуда не делись. Но внутри стало просторнее, словно из захламлённой комнаты вынесли старую мебель. Он поймал себя на том, что идёт на смену без привычной тяжести в груди. Заказы не бесили. Дождь не вызывал тоски. Он спал по шесть часов и просыпался почти отдохнувшим.

Только однажды, зайдя в аптеку за пластырем, он услышал запах больницы. Хлорка, спирт, что-то стерильное и тревожное. И его накрыло — не воспоминанием, а его отсутствием. Внутри что-то сжалось, дёрнулось, будто мышца, которую он не знал, что имеет. Он знал, что этот запах должен был что-то значить. Но что именно — не помнил.

Это была первая «дыра».

Через пару дней появилась вторая. Он переходил дорогу и краем глаза заметил припаркованный автобус с разбитой фарой. И снова — спазм, пустота, намёк на что-то страшное, что прячется за завесой. Он не помнил саму аварию — только факт: попал в ДТП в десять лет. Но тело, видимо, помнило. Помнило и реагировало на автобус с разбитой фарой так, будто сейчас снова удар. Димон остановился посреди перехода, не замечая, что светофор уже переключился и водители сигналят. Стоял и смотрел на автобус, пытаясь ухватить то, чего больше не было.

Вечером он позвонил Серёге. Номер не отвечал.

Димон набрал ещё раз. Длинные гудки, потом женский голос: «Абонент временно недоступен». Он положил телефон на стол и долго смотрел на потухший экран. За окном шёл апрельский дождь. Капли стучали по жестяному отливу — монотонно, ритмично, как голос Шрама во время процедуры.

Глава 3.«Счастливый билет»

Часть 1

За хорошие воспоминания платили больше. Это Димон усвоил быстро. Плохие шли по дешёвке — страх, боль, обида, стыд, всё это барахло души, от которого люди мечтают избавиться, — стоило копейки, как ношеные вещи в секонд-хенде. А вот счастливые моменты были товаром штучным, редким, почти эксклюзивным. Шрам объяснил это в один из визитов, когда Димон сдавал очередную детскую травму и получил за неё едва ли половину того, на что рассчитывал.

— Ты пойми, — говорил Шрам, перебирая флаконы в ящике, — боль есть у всех. Её на рынке навалом. А счастье — дефицит. Богатые клиенты хотят не просто чувство, они хотят чужое счастье. Настоящее, пережитое, с запахами и красками. Чем ярче воспоминание, тем выше цена. Первая любовь, рождение ребёнка, выигрыш в лотерею, день на море с родителями — вот это всё на вес золота.

Димон тогда кивнул и ничего не ответил. Но запомнил.

Прошло ещё две недели. Апрель подходил к концу, и в воздухе появилось что-то похожее на тепло — не настоящая весна, а её слабый намёк, как запах еды из чужого окна. Димон сдал почти всё плохое, что у него было. Воспоминаний о боли, страхе и унижении больше не осталось. Внутри было просторно и пусто, как в квартире, из которой вывезли старую мебель, а новую ещё не завезли. Он просыпался, работал, ел, ложился спать — и всё это без прежней тяжести, но и без особой радости. Просто ровная линия, как кардиограмма покойника.

Но деньги снова заканчивались. Те три тысячи, что он получил за последние два воспоминания, разошлись быстро: квартплата, долг за прошлый месяц, новый насос для велосипедной камеры, потому что старый окончательно сдох. И ещё сигареты. И кофе. И лапша. Деньги таяли, как сахар в кипятке, и к концу апреля Димон опять сидел на кухне, считал мелочь на столе и понимал, что до зарплаты не дотянуть.

Вот тогда он и вспомнил слова Шрама про цену на счастливые воспоминания.

Часть 2

Выбор был невелик. Счастливых воспоминаний у Димона имелось штук пять, может, шесть, и все они были старые, выцветшие от времени, как фотографии на солнце. Детство с матерью до её отъезда — воскресные утра, блинчики на кефире, её смех над глупой шуткой. Первая поездка на море — ему было восемь, и он впервые увидел, сколько воды бывает на свете. День, когда он сдал экзамен по математике, хотя был уверен, что завалит, и отец, ещё живой, хлопнул его по плечу и сказал: «Молодец». Всё это было так давно, что Димон почти не обращался к этим воспоминаниям, но теперь, порывшись в голове, нашёл их и перебрал, как монеты в кармане, прикидывая, какая чего стоит.

Он выбрал одно. Первая любовь. Её звали Аня, и это случилось в девятом классе — короткое, неловкое, смешное счастье длиной в полтора месяца. Они целовались в подъезде, пахло сырой штукатуркой и её духами, сладкими до тошноты. Она бросила его перед летними каникулами, и он долго переживал, а потом забыл. Но само воспоминание осталось тёплым и светлым, без горечи и обид.

— Хороший выбор, — сказал Шрам, когда Димон пришёл в ломбард. — Первая любовь — это классика. Всегда в цене. Садись.

Процедура прошла как обычно: кресло, голос Шрама, убаюкивающий ритм, прохладное стекло у виска. Димон вспоминал Аню: её лицо, её смех, её пальцы, переплетённые с его пальцами, и как она шёпотом говорила ему на ухо что-то глупое и важное. Воспоминание разгоралось, набирало силу, становилось ярче, чем было в реальности, — процедура всегда так действовала, память под гипнозом становилась острее, контрастнее. А потом начало уходить. Тепло, свет, запах духов — всё это медленно вытекало из него и перетекало во флакон, который Шрам держал у его виска.

Димон чувствовал, как счастье покидает его. Буквально — как вода уходит из ванны, оставляя пустоту. Это было не больно. Но впервые за всё время процедур ему стало не по себе. Не от того, что происходило, а от того, что он ничего не чувствовал по этому поводу. Просто смотрел, как его собственная радость переливается в стеклянный пузырёк, и ему было всё равно.

Когда всё закончилось, он открыл глаза и увидел флакон в руке Шрама. Жидкость внутри была не серой и не бурой, как раньше, а золотистой, тёплой, почти светящейся. Она переливалась мягким янтарным светом, и Димон на секунду засмотрелся — настолько это было красиво.

— Редкий экземпляр, — сказал Шрам уважительно. — Яркий, насыщенный. За такой хорошую цену дадут.

Он протянул конверт. Димон взял его и, не пересчитывая, сунул в карман. В голове было пусто. Он знал, что была девочка Аня, что они целовались в подъезде, что она его бросила. Но всё это было как чужая анкета, заполненная чужим почерком. Ни нежности, ни грусти, ни сожаления. Только факты.

Он вышел из ломбарда и закурил. Дождь кончился, но асфальт был мокрый, и в лужах отражалось серое небо. Димон стоял, курил и пытался понять, что именно он только что потерял. Но не мог. Потому что не помнил, каково это — терять.

Часть 3

Маша жила в пятиэтажке на соседней улице, и раньше Димон часто заходил к ней после смены. Они сидели на кухне, пили чай из старых кружек с облупившимися ручками и говорили обо всём подряд — о работе, о деньгах, о том, куда бы уехать, если бы были деньги, и о том, что деньги вряд ли когда-нибудь будут. Иногда она клала голову ему на плечо, а он гладил её по волосам, и в этом не было ничего такого — просто двое людей, которым хорошо рядом.

В этот вечер он пошёл к ней без предупреждения. Просто свернул с привычного маршрута, возвращаясь из ломбарда. Деньги грели карман, но он не подумал купить ни цветов, ни вина, ни хотя бы дурацкую шоколадку в ларьке. Эта мысль мелькнула где-то на краю сознания, когда он уже подходил к её дому, и он отогнал её, потому что не хотел отвлекаться. Ему нужно было увидеть Машу. Просто увидеть. Просто убедиться, что она ещё есть.

Она открыла дверь почти сразу, будто ждала кого-то. В домашней футболке, с мокрыми после душа волосами, босая. Увидела Димона и замерла на секунду, а потом улыбнулась — осторожно, словно ещё не решила, рада она или обижена.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Ты пропал.

— Занят был. Работа.

— Работа, — повторила она, прислонившись плечом к дверному косяку. — Ты всегда был занят. Но раньше ты хотя бы заходил. Или звонил. Или писал. А теперь даже не отвечаешь.

Димон помнил, что не отвечал. Помнил, как телефон пиликал сообщениями от неё, а он смотрел на экран и не мог заставить себя нажать кнопку. Почему — он не понимал. Просто не хотелось. Просто внутри было тихо, и эта тишина казалась ему правильной.

— Извини, — сказал он. — Правда замотался.

Маша смотрела на него внимательно, изучающе. Он стоял перед ней — тот же Димон, со своими вечно взлохмаченными волосами и потрёпанной курткой, — но что-то было не так. Она не могла понять, что именно, но чувствовала это кожей, как чувствуешь жар от печки, даже не прикасаясь.

— Ты какой-то другой, — сказала она. — Не пойму, в чём дело.

— Нормальный я, — ответил он и сам почти поверил. — Соскучился просто.

Это было правдой. Он действительно соскучился — не так, как раньше, когда ему просто хотелось её видеть, а иначе: остро, жадно, почти голодно. Внутри у него, на месте вырванных воспоминаний, образовалась пустота, и эта пустота требовала заполнения. Маша была тёплой, живой, настоящей — единственное, что не давало ему окончательно провалиться в серый холод, которого он сам не замечал.

Он взял её за руку. Ладонь была тёплая и чуть влажная после душа. Маша вздрогнула, но руку не отняла.

— Можно войти?

Она отступила в сторону, пропуская его. В прихожей пахло кофе и её шампунем, и этот запах ударил в голову сильнее, чем он ожидал — как будто нюх обострился, чтобы компенсировать всё, что он из себя вычистил. Димон стоял в полутьме коридора и смотрел на неё — на мокрые волосы, на тонкие ключицы над вырезом футболки, на босые ступни на холодном линолеуме. И чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и незнакомое. Не нежность — нежность он продал сегодня вместе с воспоминанием об Ане. А что-то другое. Более простое, более животное, более честное.

— Дим, — сказала она тихо. — Ты смотришь на меня так, будто впервые видишь.

— Может, и впервые, — ответил он. — По-настоящему.