Феникс полуночи

Глава 1. Тень воспоминаний.

Элион

"Прошло уже более сотни лет с тех пор, как мама покинула наш мир. Серые будни уступили место повседневной рутине. Я всё так же слежу за порядком на земле, пока Миромир продолжает возводить новый мир — наследие для будущего поколения новой расы архангелов. Бет занял место Люцифера, — дедушка раньше единственным видел его в этой роли. Он же сейчас наслаждается заслуженным отдыхом, словно древний дракон, укрывшийся в пещере. Папа давно живёт по накатанной — напоминание о давно прошедших временах, словно угасший костёр. Он двигался автоматически, без особых чувств.

Бетрезен быстро придумал ему новые дела и приставил помощницу — Розали, прекрасную демоницу, — и, кажется, у них сработалось. Иногда я замечаю в его взгляде тот огонёк, что зажгла мама, словно воспоминание о былой силе и тепле."

Биара остановила запись в дневнике, рука дрогнула на слове "мама". В груди заклокотала боль, всё ещё сжимающая сердце после более чем сотни лет. Время не лечит, оно лишь превращает раны в шрамы — напоминания о тех, кто навсегда остался в прошлом. — Милая, ты снова пишешь свои заметки? Куда же ты их потом? Наследству передашь эти мемуары? — мягко спросил Владимир, незаметно приближаясь к ней. — Почему бы и нет? — улыбнулась она, нежно обнимая его за талию.

— Ты помнишь, что сегодня ужин в замке Бета? — спросил он, находясь в миллиметре от её губ.

— Конечно, — ответила она, легко вдыхая его запах. — Сегодня мы снова обсудим, как пройдут новые испытания в школе магии.

Не сдержавшись, она коснулась его губ, их взгляды переплелись словно две искры, готовые разгореться в пламя. Вечером того же дня зал наполнился звуками оживлённых бесед, рассказами и смехом — семья ангелов и демонов собралась вместе, их голосов было не так-то и мало. Внезапный стук хрусталя, словно звон колокольчика, притянул все взгляды к Люциферу.

— Моя дорогая и любимая семья! — произнёс он, его голос звучал с лёгкой тенью торжества и грусти. — Завтра мы вновь проведём игры школы. Ровно сто лет назад ушла из жизни самая великолепная, сильная и мужественная демоница — мама, жена, — его голос задрожал, когда он взглянул на лицо сына. Вновь эта скорбь накатила, словно волна, несмотря на прошедшие годы.

— Мы сделаем это в её память, ради великой Элион, — тихо произнёс Люцифер, подняв бокал с напитком. Все последовали его примеру, и тишина опустилась на зал, заменённая эхом воспоминаний и печальной того дня.

Здесь, в Древнем Подземном мире, время текло, как густой мёд, тягуче и бесцельно. Воздух пахнет вековой пылью, сыростью камня и чем-то сладковато-горьким – ароматом вечности, застывшей в мгновении. Моя душа, металась в этих бескрайних пещерах, лишенная формы, но полная неутолимой тоски. Я скучала по солнечному свету на лице Хоруса, по его низкому смеху, по шалостям Биары и по спокойной силе нашего сына.

И тогда я встретила её. Лилит. Она возникла из тени, словно сама тьма обрела совершенную форму. Прекрасная, из чёрного обсидиана, и демоническая в каждом изгибе бровей, в каждом мерцании аметистовых глаз. Её крылья, когда она их проявляла, были подобны ночному небу, усыпанному звёздами. Она была пленницей этого места больше тысячи лет, и её мудрость была отравлена ядом безнадёжности. «Ищешь выход, дитя мимолётных веков?» – её голос был шелестом шёлка по лезвию. – «Выхода нет. Есть лишь эхо». Но я не могла смириться. Я была матерью, женой. Моя воля, подпитываемая любовью, искала трещину в реальности. И я нашла её. Слабый, едва уловимый поток – видения, которые могли прорваться наверх, к старой гадалке из мира смертных. Моя Биара, моя ярая, неукротимая львица, выследит её. Я вложила в видение всё, что смогла: пепел, Пещеру Слёз, алтарь, слёзы русалок… надежду. Я наблюдала, как сквозь туманную пелену между мирами. Видела, как Биара, сжав кулаки от ярости, слушала предсказание. Видела, как она отмахивалась, пытаясь заглушить голос интуиции моими же словами. Видела ночь, когда она, проклиная всё на свете, прокралась в наш покой, к тому самому кувшину из чёрного хрусталя, где хранилась горсть моего пепла. Её рука дрогнула, прежде чем взять щепотку. Пещера Слёз встретила её тишиной и холодным сиянием сталактитов, похожих на застывшие слёзы. Алтарь в центре был высечен из бледно-голубого камня, а в углублении сверкала лужица чистейшей влаги – легендарные слёзы. Она бросила пепел, добавила несколько капель… и ничего. Лишь тихое шипение. Я почувствовала, как её надежда сменилась горьким разочарованием. «Глупость», – прошептала она и ушла, оставив мою сущность смешанной со священной водой в холодной каменной чаше.

Но как только её шаги затихли, тишина взорвалась. Влага с пеплом выплеснулась на пол и вспыхнула неземным, ярко-синим пламенем. Оно не жгло камень, а издавала некую вибрацию. Из этого сердца пламени я росла, как растёт дерево, как раскрывается цветок. Плоть облекала кость, кожа – плоть. Последним я почувствовала спину, где мощные крылья вырвались на свободу, объятые тем же синим огнём. Я упала на колени, глотая воздух, которого не чувствовала вечность. Одежда, созданная магией для души, обратилась в пепел. Я была обнажена, но пылающее синим пламенем оперение скрывало меня, как мантия. Первой, к кому я могла пойти, была Катарина. Дерзкая, циничная, изгнанная в мир людей бывшая демоница. Её укромный домик на отшибе был ближе всего.

Когда она открыла дверь, в её глазах промелькнула целая буря эмоций. Сначала раздражение на ночного гостя, затем шок, заставивший её отшатнуться так, что она задела дверной косяк. Алые глаза расширились до предела.

– Чёрт… подери… – выдохнула она, не веря своим глазам. – Элион? Это… это какой-то трюк? Проклятие, я трезва!

Она сделала шаг вперёд, её рука старухи непроизвольно потянулась ко мне, но не посмела коснуться синего пламени.

– Ладно, – голос её сорвался. – Допустим, это ты. Где, твоя одежда? Или ты решила устроить шествие в таком… ослепительном виде? Я не могла не улыбнуться её реакции. Типичная Катарина – шок маскирует сарказмом.

– Одежды нет, я только возродилась одолжишь что-то из своей. Пожалуйста. Мне неловко. И я не могу явиться домой такой.

Она фыркнула, исчезла внутри и вернулась, швырнув мне свёрток из чёрной ткани.

– Держи. Но даром ничего не бывает, дорогая. Плата – верни меня обратно. В Ад. В мой настоящий облик. Надоело быть этакой…

Я облачилась в простые, но качественные одежду, чувствуя, как ткань прикасается к новой коже. Крылья, погасшие, но оставившие на плечах синие, как сапфиры, перья, я спрятала под плащом.

– Договорились, – кивнула я.

– Но для этого нам понадобится кое-что из замка. Пробраться в замок Люцифера тайком было игрой на нервах. Каждый знакомый поворот коридора, каждый запах – ладан, старые книги, холодный мрамор – бил в сердце. Мы крались по нижним галереям, ведущим в подземные хранилища. И пока Катарина высматривала стражу, я тонула в воспоминаниях.

*Вот этот зал… Здесь Хорус был рядом со мной, его руки были твёрдыми и уверенными. Вот потертый камень на повороте – маленькая Биара, прячась, царапала его своим маленькими коготками и взрывала всё на пути, играя в прятки. Её звонкий смех эхом отзывался в этих стенах. А там, в нише, наш сын… он любил сидеть там с книгой, серьезный не по годам, и я тихо подходила, чтобы положить руку на его плечо. *

Грусть и любовь сжали моё горло. Они были так близко. Но я не могла рисковать, появившись без объяснений. Сначала – долг перед той, кто тоже томилась в небытии.

Мы нашли сосуд с пеплом Лилит – такой же, как мой. Катарина, ловкая как тень, сняла защитные чары. Моя рука не дрогнула, когда я взяла его. Теперь мы были квиты. Две призрачные тени выскользнули из замка, унося с собой семена второго возвращения. Пещера Слёз снова приняла нас. Ритуал был зеркальным. Пепел Лилит, капли слёз русалок… и на этот раз я направила в него часть своего синего пламени. Реакция была мгновенной и оглушительной. Вместо синего – взвился столб пламени кроваво-красного, адского цвета. Он бился о своды пещеры, и из его сердца родилась Лилит. Она встала, могучая и совершенная, её крылья – как расплавленный рубин в свете факелов, её взгляд – всевидящий и бесконечно усталый. Она вздохнула, и пещера содрогнулась.

Без слов она протянула руку к Катарине. Тотчас облик смертной сгорел, как бумага. Исчезли приглушённые цвета, простая одежда. Пред нами предстала настоящая Катарина – с алыми, как свежая кровь, рогами, кожей оттенка слоновой кости и пронзительным, дерзким взглядом демоницы. Она оскалилась в дикой, торжествующей улыбке, разминая плечи и чувствуя возвращение потерянной силы.

Мы стояли теперь вместе. Три силы, три истории, сплетённые воедино волей и жертвой. Лилит – древняя тьма и непоколебимая мощь. Катарина – необузданный огонь и яростная воля. Я, Элион, – возрождённая надежда и пламя, зажжённое любовью. Мы вышли из Пещеры Слёз навстречу предрассветному небу. Синее, красное и звёздное сияние наших крыльев смешалось в единое сияющее знамя. Мы не просто возвращались домой. Мы возвещали о возвращении. Впереди был замок, семья и новая глава нашей вечной саги. И мы шли к ней, не скрываясь, готовые встретить всё, что уготовила нам судьба. Вместе.

Хорус

Сон. Всего лишь сон. Но он возвращается снова и снова, будто врос корнями в самое нутро моего сознания. И я снова бегу по знакомым до боли коридорам. Солнечные лучи, пронизанные золотистой пылью, падают сквозь высокие стрельчатые окна, а впереди, как живое эхо счастья, летит она. Элион. Ее белое платье развевается за ней, словно крыло, а смех — чистый, звенящий, как сотни хрустальных колокольчиков — наполняет собой каждый закоулок древних стен. Он отражается от холодного камня, рождая многоголосое эхо радости, которое я ловлю грудью, задыхаясь не от бега, а от щемящего восторга. Этот миг, застывший в янтаре памяти, — сама жизнь, сама любовь.

У стены, в нише, стоит Берта с корзиной свежего белья. Она качает головой, и на лице ее играет тень старческой, деланной строгости. Но уголки ее губ подрагивают, а в глазах — бездонная, тихая радость. Она — часть этого мира, этого счастья; хранительница нашего домашнего очага, всегда готовая вздохнуть и убрать последствия наших безумств, будь то разлитое вино или рассыпанные по ковру лепестки роз.

Эл, обернувшись, бросает на меня взгляд, полный озорства и обещания, и скрывается за тяжелой дубовой дверью нашей комнаты. На мгновение, короткое, как укол булавки, мне кажется, что в ее улыбке мелькнула грусть — странная, нездешняя тень. Но я уже вбегаю вслед, отталкивая дверь плечом...

И мир рушится в абсолютную, оглушающую тишину.

Комната пуста. Наши книги на полках, ее сухие цветы в вазе, солнечный луч на полу — все застыло в мертвом неподвижном свете. И только в центре комнаты, на полу из темного дерева, лежит небольшая, жалкая горстка пепла. Светло-серая, холодная. От нее тянется едва заметная струйка дыма, которая растворяется в воздухе, будто последний вздох.

Что-то во мне ломается с тихим хрустом. Колени подкашиваются сами, и я падаю перед этим холодным прахом, не чувствуя удара. Слезы текут ручьями, горячие и соленые, сжигая лицо. Где-то на краю сознания я знаю: я лежу в реальной постели, на реальной подушке, и под веками — реальная влага. Но просыпаться нельзя. Потому что там, в яви, нет даже этого пепла. Там — лишь пустота. А здесь, хоть и в кошмаре, я рядом с последним, что от нее осталось. Моя надежда — не пламенная и яркая, а тусклая, как этот пепел, но неистребимая, — шепчет из самой глубины души: «Она возродится. Фениксом из пепла. Она должна...»

И сквозь толщу сна, будто из-под воды, доносится голос. Чужой. Женский. Нежный, но настойчивый, прорезающий кошмар, как луч сквозь туман. «Хорус. Проснись. Это лишь сон. Проснись, милый». Розалин.

Этим голосом заканчивается старый мир и начинается новый. После того как пламя поглотило Элион, а вместе с ней и свет вселенной, я впал не просто в депрессию. Я стал ходячей гробницей, автоматом из плоти и костей. Мир потерял цвет, вкус, звук. Я выполнял обязанности, говорил односложно, существовал. И в этой беспросветной пустыне моего бытия появилась она. Сначала — как тихая тень на периферии зрения. Не лезла с утешениями, не пыталась разговаривать. Она просто была. Приносила еду, которую я машинально кушал. Поправляла занавески, когда комната погружалась в кромешную тьму.

Потом, постепенно, капля за каплей, она стала наполнять пустоту. Негромко рассказывала о книгах, которые читала. Однажды принесла ветку цветущей яблони и поставила в вазу на моем столе. Аромат, нежный и живой, стал первым ощущением, которое пробилось сквозь ледяной панцирь. Она учила меня жить заново — не как замену, а как продолжение. Чувствовала малейшую смену моей тоски, моей апатии, и в ответ не давила жалостью, а просто меняла тактику: могла увести в долгую прогулку в молчании или, наоборот, рассказать смешную историю, пока я не замечал, как мои губы сами собой дрогнули в подобии улыбки.

Были моменты, когда в повороте ее головы, в жесте руки мне мерещился призрак Эл. И меня охватывала волна вины — и перед памятью возлюбленной, и перед этой удивительной женщиной, что отдавала мне свое тепло. Я отчаянно отгонял эти мысли, убеждая себя, что это мой израненный ум ищет привычные черты в новом лице. Она никогда не пыталась быть похожей.

Она была собой — терпеливой, проницательной, невероятно сильной в своей тихой устойчивости.

И вот я открываю глаза. Не в замке из снов, а в нашей спальне, где воздух пахнет не пеплом, а ее духами — легкими, с нотками лаванды и свежескошенной травы. И вижу ее. Розалин. Ее глаза, полные не жалости, а глубокого понимания, смотрят на меня. Она не спрашивает. Она знает. Знает, какой призрак посетил меня этой ночью. На ее губах — нежная, печальная улыбка, и она мягко стирает влагу с моих щек большим пальцем.

Она никогда — ни словом, ни вздохом — не давала понять, что моя вечная, неугасающая любовь к Элион может быть ей неприятна или тяжела. Она приняла эту часть меня, как принимают старую, неизлечимую рану, с которой нужно жить. Она понимала, что мое сердце — не чертог, где одна хозяйка сменила другую, а больше похоже на храм, где в одной капелле вечно горит свеча памяти, а в другой — потихоньку разгорается очаг новой жизни. И за эту бездонную мудрость, за это умение любить, не требуя забыть, я буду благодарен ей до конца своих дней.

Она взяла мою руку, прижала ладонь к своей теплой щеке, и в этом молчаливом жесте было больше исцеления, чем в тысяче слов. Прах из сна все еще холодным пятном лежал на душе, но сквозь него уже пробивалось живое, настоящее тепло ее кожи. Кошмар отступал, отползал в темные углы сознания, побежденный не яростью, а тихим, непобедимым светом настоящего.

Глава 2. Восставшая из пепла.

Хорус

Розалин приходила всегда под утро, когда тени кошмара были еще слишком густы, чтобы рассеяться в одиночестве. Между нашими комнатами лежала не просто пара десятков шагов по ковру — целая пропасть невысказанного, общая для нас обоих. Мы жили в разных покоях, и за годы, прошедшие под одной кровлей, ни единый жест, ни взгляд не нарушили эту негласную границу. У каждого из нас были свои крепости, свои демоны, с которыми мы не готовы были расстаться даже ради утешения в объятиях друг друга. Наша близость была иной — в тишине, в понимании, в молчаливом стоянии на краю одной и той же пропасти.

«Доброе утро, красавица», — выдохнул я, голос еще хриплый от слез и недавнего крика, застрявшего в горле. Я никогда не называл ее «любимой». Это слово навсегда осталось в тех солнечных коридорах, с пеплом на полу. Но я видел, как на миг в ее глазах, цвета лесного омута, вспыхивала и тут же гасилась крошечная, едва уловимая искорка надежды. Она никогда не упрекнула, не надула губ. Лишь улыбнулась — улыбкой, в которой была бездна нежности и легкой, пронзительной грусти.

«Как ты, милый? Снова тот кошмар? — Ее пальцы, прохладные и легкие, провели по моему влажному виску. — Прошло уже столько времени… Но ты не можешь ее отпустить. Я не думаю, что она бы хотела видеть тебя вечным пленником своей памяти».

Она легла, осторожно, как будто боясь расплескать что-то хрупкое внутри меня, и положила голову мне на грудь. Ее темные волосы пахли полынью и ночным ветром. Рука обвила мою ладонь, и ее тепло медленно, неотвратимо растапливало лед, сковавший сердце после сна. Мы лежали так, слушая, как мое бешеное сердцебиение постепенно замедляется, подстраиваясь под ее спокойный, ровный ритм. В этой тишине не было пустоты — она была наполнена ее присутствием, ее безмолвным принятием всей моей боли.

Наконец, я перехватил ее руку, поднес к губам и оставил поцелуй на ее теплой, благоухающей макушке. «Хватит нежиться, командир», — сказал я, пытаясь вернуть в голос привычные шутливые нотки. — У нас горы дел. Сегодня выпускной в Академии. Нам следует прибыть раньше всех, чтобы последние приготовления не превратились в хаос».

В бытовых вопросах Розалин никогда не спорила со мной. Она мягко направляла, подсказывала, но последнее слово всегда оставляла за мной. Совсем иное дело — работа. Там мы могли сойтись в жарких, почти яростных спорах, кричать до хрипоты, но никогда — без уважения и без обид. Это был танец равных, и он оживлял меня.

«Ты прав, надо собираться, — тихо согласилась она, приподнимаясь. — А вот выпускную церемонию можно было бы и проспать. Сто грамот, сто одинаковых улыбок…» Она лукаво подмигнула и, словно тень, скользнула с кровати, исчезнув в дверном проеме.

Я остался лежать, глядя в резной плафон на потолке. Сон на этот раз был особенно ярким, почти осязаемым. Я чувствовал на ладони тепло камня в коридоре, слышал каждую ноту смеха Эл. И пепел… он казался почти горячим. Странно. Но разум, уже цепляющийся за расписание дня, отмахнулся от предчувствия. Просто сон. Всего лишь сон.

Далекое прошлое. Кабинет в северном крыле замка.

Кабинет, пропитанный запахом старого пергамента, магических кристаллов и холодной, нечеловеческой силы. Бетрезен, мой сын, сидел за массивным дубовым столом. Годы не оставили на его лице ни морщинки, но они наложили отпечаток иного рода: он стал монолитом, скалой. От него исходила аура такой сконцентрированной, бездонной мощи, что даже воздух вокруг казался гуще и темнее.

А Розалин… здесь, в его присутствии, она была другой. Вся ее мягкость, вся нежность испарялись, обнажая стальной хребет. Ее поза была небрежна, но в каждой мышце чувствовалась готовность к прыжку. Взгляд, обычно теплый и понимающий, стал цепким и жестким, как взгляд хищника, высчитывающего слабость жертвы. Улыбка не несла тепла — это был оскал, обнажавший острые, почти неестественно белые зубы. Ее голос, тихий и мелодичный со мной, здесь звучал ровно, мертвенно-спокойно и пронзительно ясно, прорезая тишину кабинета.

«Так, я все правильно поняла? — спросила она, не отрывая ледяного взгляда от Бетрезена. — Ты хочешь, чтобы я… сблизилась с твоим отцом? Вытащила его из той трясины скорби, в которую не смогли вытянуть вы все, его родная кровь?»

Бетрезен не дрогнул. Ее демонстрация силы не пугала его — он видел ее суть. «Именно. Твои способности эмпата и манипулятора тончайших вибраций души идеальны для этого. Ты найдешь ключ к его запертому сознанию. Остальные… да, мы потерпели поражение. Его боль — крепость, к которой у нас нет осадных орудий. У тебя они есть. Я не буду учить тебя ремеслу. Ты знаешь его лучше меня».

Она резко встала, и платье, казалось, не шелохнулось, такое движение было стремительным и точным. Подойдя к самому краю стола, она наклонилась, вонзая взгляд в его непроницаемое лицо. «А зачем мне это? Что я получу взамен? Мои услуги такого рода всегда имеют высокую цену».

Бетрезен слегка откинулся в кресле, его пальцы сложились в шпиль. «Ты получишь свободу от старых обязательств. И часть власти над Северными пределами, которые отец забросил. Полноценный титул, земли, влияние. Если, конечно, добьешься своего. Если он снова начнет жить, а не существовать. И будет счастлив. Хотя бы отчасти».

В глубине ее холодных глаз сверкнула искра — азарта, жадности, предвкушения игры. Но лицо осталось каменной маской. «Что ж, — протянула она, выпрямляясь. — Так уж и быть. Вытащу я твоего папашу из его склепа. Но потом, Бетрезен, будь добр, отдай обещанное. До последней йоты».

И она вышла, не производя ни звука, оставив после себя лишь легкий, горьковатый запах полыни.

Розалин часто вспоминала тот разговор, и тогда по ее лицу расплывалась странная, сложная улыбка. Все изменилось, когда она стала «работать» со мной. Сначала это была задача, головоломка, способ получить вожделенную награду. Но чем глубже она проникала в лабиринт моей тоски, чем больше снимала слой за слоем окаменевшей боли, тем сильнее сама запутывалась в нем. Она влюбилась. В мою тихую ярость, в незаживающую верность, в те редкие, искренние улыбки, которые пробивались, как первые ростки сквозь мерзлую землю. Власть и земли померкли. Ей было хорошо со мной. В нашей тишине, в наших спорах, в утренних ритуалах после кошмаров. Хотя порой, когда я в полусне звал «Эл», или, когда мои глаза заволакивало туманом далекого воспоминания, ее охватывала острая, щемящая грусть. Но она верила, глупо, упрямо, по-женски. Верила, что когда-нибудь в моем сердце найдется место не только для светлого призрака прошлого, но и для живой, настоящей любви к ней.

Наше время. День выпускного.

Мы летели очень высоко и когда вышли из-под облаков под нами показалась — школа магии и боевых искусств. Уже с воздуха была видна лихорадочная активность: крошечные фигурки суетились во дворе, развешивая гирлянды, устанавливая скамьи, торопливо доставляя какие-то ящики к праздничным павильонам.

Попрощавшись — я сжал ее руку на секунду дольше обычного, — мы разбежались по своим делам. Я — к ректору на последнее совещание, она — проверять готовность магических иллюминаций.

День промчался в водовороте. И вот наступил кульминационный момент: стройные ряды выпускников в парадных мантиях цвета ночи с серебряными вышитыми созвездиями. Я вручал грамоты, пожимая руки. Одни руки были влажными от волнения, другие — твердыми и уверенными. И все это время я чувствовал на себе ее взгляд. Она стояла чуть в стороне, среди преподавателей, и когда мои слова начинали казаться мне самому сухими и казенными, я ловил ее глаза. И она, почти незаметно, кивала, или поправляла прядь волос — наш тайный знак: «Все хорошо. Ты справляешься». Эта незримая нить поддержки была прочнее стали.

Вечером, когда последние поздравления были сказаны и в небе вспыхнули первые огни фейерверков, мы стояли на балконе, наблюдая за праздником. Завтра — бои на Большой арене. Традиция в честь выпуска, где лучшие из лучших могут показать, чему научились не только в теории. Многие подали заявки. Мы, как старшие наставники, обязаны были присутствовать. Но для меня это было больше, чем обязанность. Арена… с нее связано многое.

Там я впервые увидел Элион, сражающуюся с изящной, смертоносной грацией. Арена была местом, где прошлое и настоящее странным образом сплетались воедино, и завтрашний день сулил не просто зрелище. Он витал в воздухе, пахнущем порохом, озоном и тревожным, сладким предвкушением.

Элион.

Полная решимости, я бросила взгляд на Катарину и Лилит и шагнула вперёд, к краю обрыва. Крылья, всё ещё хранящие тепло синего пламени, сами понесли меня вперёд. Я знала — сегодня был тот самый день. Годовщина. День, когда меня не стало.

Когда мы бесшумно приземлились у края огромной учебной арены, никто и не заметил. Все взгляды были прикованы к песчаному кругу, где шёл решающий поединок. Воздух гудел от возбуждения.

— Эл, ты уверена, что это подходящий момент? Явиться перед всеми именно сейчас? — Катарина схватила меня за локоть, её голос звучал сдержанно-тревожно.

— По-моему, это идеальный момент, — парировала Лилит, и её губы тронула едва заметная, улыбка. Она опередила нас, бесстрашно ступая в гущу толпы, которая расступалась перед её неоспоримым величием, даже не понимая почему.

Мы прошли сквозь море учеников как нож сквозь масло и оказались у барьера арены ровно в тот миг, когда глашатай занёс руку, чтобы объявить победителя. Не думая, на одном порыве, я перемахнула через ограждение и вышла на песок. Шаги были лёгкими, почти танцующими. Я взяла из рук ошеломлённого судьи массивный кубок и, повернувшись к изумлённому победителю-полу демону, подняла его высоко.