Агенство полосатых маскеров. Золотой компас и ключ

Пролог

«АНИМАЛ ТАЙМС», 1 октября 1887 года

Цена: 2 пенса

Утренний выпуск

КОМПАС ИСЧЕЗ!

МУЗЕЙНЫЙ СКАНДАЛ ГРОЗИТ ПЕРЕПИСАТЬ ИСТОРИЮ ГОРОДА

Драгоценный артефакт эпохи основания Стальбурга похищен при загадочных обстоятельствах. Директор музея в истерике. Полиция разводит лапами.

СПЕЦИАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА ФИЛИППА БРАЙТА

Стальбург, вчера, поздний вечер. Туман, как обычно в это время года, выползал из реки и липкими языками облизывал газовые фонари Мидтауна, когда в Историческом музее имени первого градоначальника случилось то, что уже окрестили «кражей века». Или, если верить шёпоту за кулисами, — «проклятием основания».

Золотой компас, который держал в лапах сам лорд-основатель Стальбурга, закладывая первый камень в фундамент нашего города, исчез. Испарился. Растворился в воздухе, оставив после себя лишь пустую витрину и нервный тик директора.

— Этого не может быть! — восклицал директор музея, почтенный филин Альдвин Кроп, когда наш корреспондент застал его в кабинете, заваленном бумагами и пустыми чашками из-под чая. Его огромные жёлтые глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас напоминали два блюдца, в которые налили кипяток. Оперение на голове стояло дыбом, что придавало ему сходство с растрёпанной подушкой. — Я самолично проверил витрину перед закрытием! В шесть вечера компас был на месте! Я прикоснулся к нему! — он протянул дрожащую лапу-коготь, словно всё ещё ощущал холод золота. — Я чувствовал его тяжесть, слышал тиканье внутреннего механизма. А в восемь... в восемь его не стало!

— Вы уверены, что не ошиблись во времени? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте. За окном кабинета, в коридоре, уже толпились перепуганные служители, уборщицы с мокрыми тряпками и двое полицейских, которые, судя по их кислым мордам, предпочли бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

— Я филин! — возмутился Кроп, прижимая крыло к груди. — Я различаю время с точностью до секунды! Я знаю, когда пролетает почтовый голубь над крышей, и когда в трубе начинает сквозить! Это... это оскорбление!

Оскорблением, впрочем, пахло не только от слов директора. В воздухе кабинета витал устойчивый аромат валерьянки, которой, видимо, пытались успокоить раздёрганного филина, и ещё один, более тонкий запах. Запах страха. Да-да, почтенные читатели, страх имеет запах. Он кисловатый, чуть металлический, с привкусом старого пота. Так пахнут все, кто только что потерял что-то бесценное, и знает, что вернуть это уже не получится. Весь музей пропах этим запахом.

Витрина, где хранился компас, находилась в центральном зале, посвящённом эпохе основания города. Это был величественный зал с высокими сводчатыми потолками, расписанными фресками, изображающими благородных зверей-первопроходцев. Медведи в камзолах, лоси с теодолитами, бобры с чертежами — все они, казалось, с укоризной взирали на пустующее место.

Сама витрина, массивная конструкция из дуба и закалённого стекла, оборудованная по последнему слову техники, была цела и невредима. Стекло не разбито, замки не взломаны, сигнализация, которую установили всего месяц назад, молчала.

— Это работа профессионала, — изрёк один из полицейских, молодой хорёк с усиками, которые он нервно покусывал. Его звали, кажется, инспектор Уикер. — Или, — добавил он после многозначительной паузы, — это работа призрака.

Призрак. Легче списать всё на потусторонние силы, чем признать, что вы, Зоо Ярд, стоите с высунутым языком перед пустой витриной. Мы, журналисты, знаем этот трюк. Когда полиция говорит «призрак», это означает: «Мы не имеем ни малейшего понятия, что здесь произошло, но нам нужно сказать хоть что-то, чтобы не выглядеть полными идиотами».

— Призрак? — переспросил я, стараясь, чтобы в голосе не звучала откровенная насмешка.

— Основатель города, — встрял директор Кроп, которого, видимо, эта версия не успокаивала, а, напротив, приводила в ещё большее возбуждение. — Говорят, его дух до сих пор бродит по залам! Он не любил, когда к его вещам прикасаются чужие лапы! Может, он сам забрал его!

— Как удобно, — заметил я, — что дух имеет доступ к сложным замкам и может проходить сквозь стекло, не оставляя следов. Не хотите ли вы сказать, что ваш основатель был мастером-взломщиком?

Директор обиженно захлопал глазами, но промолчал.

В этот момент в зал вошёл сержант Грэхем, тот самый барсук, которого старые газетчики прозвали «ходячим протоколом». Он был воплощением бюрократии. С квадратной челюстью, квадратными плечами и, судя по всему, квадратными мыслями. В лапах он держал блокнот, куда старательно записывал показания свидетелей.

— Никто ничего не видел, — доложил он инспектору Уикеру голосом, лишённым каких-либо эмоций. — Охранник, кролик по фамилии Долгоух, в момент кражи спал. Говорит, что слышал странный скрип, но подумал, что это кошка. Уборщица, миссис Хвост, ушла в восемь. Она утверждает, что видела у входа подозрительную фигуру, но не может описать её, потому что было темно и она не носит очки.

— Не носит очки? — переспросил Уикер с нарастающим раздражением. — Как можно работать уборщицей в музее и не носить очки?

— Она сказала, что очки ей не к лицу, — пожал плечами Грэхем. — И добавила, что если бы мистер Кроп платил ей больше, она бы купила себе монокль.

Директор издал звук, похожий на удушье.

— Я не нанимаю её для того, чтобы она следила за ворами! — закричал он, размахивая крыльями. — Я нанимаю её, чтобы она мыла полы!

— Полы чистые, — невозмутимо ответил Грэхем, заглядывая в блокнот. — Она свою работу знает. Но воров не видит. Это факт.

На этом месте наш корреспондент позволил себе покинуть зал и прогуляться по музею. В коридорах пахло пылью, лаком для мебели и старой бумагой. Тем особенным запахом, который бывает только в местах, где хранятся века. Между экспонатами сновали перепуганные служители. Белки в ливреях, старый барсук-реставратор с лупой на лбу, который всё пытался найти хоть какую-то зацепку.

— Ничего не понимаю, — бормотал он себе под нос. — Замок как замок. Механизм простой, но надёжный. Чтобы его открыть без ключа, нужно обладать либо феноменальным талантом, либо иметь ключ. Или, — он понизил голос до шёпота, — иметь доступ к мастер-ключу.

— Кто имеет доступ к мастер-ключу? — спросил я.

Барсук оглянулся по сторонам, как заговорщик.

— Только директор, — прошептал он. — И я. И ещё... ну, ещё Георг. Он наш таксидермист. Но он крот, он вечно сидит в своей мастерской и чучела набивает. Ему-то зачем?

— Может, он хотел набить чучело компаса? — пошутил я. Барсук не оценил.

У выхода из музея меня перехватила пожилая выдра в фартуке, уборщица, миссис Хвост. Она держала в лапах ведро и, судя по всему, была очень обижена тем, что полиция не восприняла её показания всерьёз.

— Я видела! — заявила она, сверкая маленькими глазками. — Я видела фигуру! Не из наших! Не из музейных!

— А кто? — терпеливо спросил я.

— А чёрт его знает! — фыркнула выдра. — Может, крыса. Может, крот. Маленький, тёмный, в плаще. И всё время оглядывался. Я хотела крикнуть, но он так быстро исчез, что я подумала, привиделось. А потом, представляете, он меня чуть не сбил с лап! Выскочил из-за угла и умчался вниз по лестнице! Я чуть ведро не уронила!

— А где он скрылся?

— Как где? — удивилась выдра. — В подвал! Только у нас подвал заперт, а он туда юркнул, и нет его! Как сквозь землю провалился!

Сквозь землю. Очень удачное выражение, учитывая, что под Стальбургом существует целый лабиринт старых тоннелей, водостоков и катакомб. Но об этом мы, простые обыватели, стараемся не думать. Там, под землёй, по слухам, живут те, кто предпочитает не показываться на свет.

Я решил проверить подвал. Спускаться в сырость и темноту не хотелось, но профессиональный долг превыше всего. Лестница была крутой, ступени скользкими, и в воздухе витал уже не просто страх, а настоящий запах запустения. Смесь плесени, стоячей воды и крысиного помёта.

Внизу было тихо. Слишком тихо. Слышно было, как где-то далеко капает вода. Слышно, как шуршат стены, усадьба дышит. И ещё... и ещё я услышал нечто странное. Едва уловимый, но очень отчётливый механический звук. Как будто где-то рядом тикают часы. Тик-так. Тик-так. Я замер, прислушиваясь. Но звук тут же прекратился.

В подвале я нашёл только старую мебель, ящики и толстый слой пыли. Никаких следов, никаких отпечатков лап. Только на полу, у дальней стены, лежал... обломок серого пера. Обычное перо, каких много у любой вороны. Я хотел было его поднять, но в тот момент сверху раздался голос инспектора Уикера, и я поспешил покинуть это негостеприимное место.

Но это перо... и тиканье. Я не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдал. Что в темноте подвала есть глаза.

Когда я поднялся наверх, полиция уже сворачивала свои пожитки. Уикер раздражённо отдавал приказы:

— Никого не пускать. Ничего не трогать. Выставить охрану. Завтра утром пришлём экспертов из управления.

— Из управления? — фыркнул Грэхем. — Они придут через неделю, не раньше. У них сейчас проверка пожарной безопасности в порту.

— Тогда вообще никого не пускайте! — рявкнул Уикер. — Дело закрыть! Временно!

Дело закрыть — самое любимое занятие наших доблестных стражей порядка. Если нельзя раскрыть — закрой. Если нельзя найти — потеряй. И пусть компас канет в Лету.

Я, разумеется, не удовлетворился такой развязкой. В то время как полицейские разъезжались по своим участкам, я задержался у входа в музей и стал разговаривать с толпой зевак, собравшихся у ворот. Среди них был маленький суслик-газетчик, который вертелся тут же с утра.

— Слышал, слышал! — затараторил он, когда я протянул ему пенс. — Про компас все говорят! А ещё говорят, что это не первый случай! В прошлом месяце у одного коллекционера пропала старая карта города! Тоже из музея, только он её не показывал, а держал в своём кабинете. И тоже, замок цел, сигнализация молчит!

— И что? Полиция нашла ту карту?

Суслик засмеялся, сверкнув острыми зубками.

— Полиция! Да они сказали, что это старьёвщик утащил на дрова! А карта, говорят, была на пергаменте, с золотым обрезом! На дрова!

Я сделал пометку в блокноте. Карта. Золотой обрез. Интересное совпадение.

— И ещё! — продолжал суслик, понижая голос. — Говорят, директор этот не просто так истерит. Он вчера, перед кражей, кому-то звонил. И сказал: «Я не могу, это слишком опасно. Меня могут убить». А на том конце провода ему ответили...

— Что ответили?

Суслик оглянулся по сторонам и прошептал на ухо:

— Ему сказали: «Выполнишь — будешь жить. Не выполнишь — умрёшь. Выбирай».

А потом суслик убежал, потому что его окликнул старший газетчик. Я остался стоять с этой фразой в голове. «Выполнишь — будешь жить. Не выполнишь — умрёшь». Что за странная угроза? Что должен был сделать директор? Что он мог скрывать?

Ответа у меня не было. Но одно я знал точно: эта история только начинается. И там, за кулисами, есть кто-то, кто дергает за ниточки. Кто-то, кто уже на шаг впереди полиции. И, возможно, даже впереди самого директора.

P.S. Редакция «Анимал Таймс» не раз сообщала о странной серии краж в городе, связанных со старыми артефактами. Карты, чертежи, старинные книги — всё это исчезает, словно по мановению волшебной лапы. Официальная версия — «обычный криминал». Неофициальная — в городе появился коллекционер, который скупает тайны нашего прошлого. И этот коллекционер не остановится ни перед чем.

Мы будем следить за расследованием. И если полиция, как обычно, окажется бессильна, может быть, найдётся кто-то, кто сможет найти невидимое и услышать неслышимое. Такие, говорят, есть. Они носят маски. И они не боятся искать правду там, где другие топчутся на месте.

Но это уже совсем другая история.

Филипп Брайт, специальный корреспондент «Анимал Таймс».

Врезка на полосе:

Внезапно, в самую ночь кражи, в редакцию пришло анонимное письмо без обратного адреса. Внутри был всего один клочок пергамента, на котором пером было нацарапано:

«Ищите того, кто знает, что компас — только ключ. Настоящая дверь — под землёй.»

Письмо не подписано. На обороте — странный символ: переплетённые ключ и перо. Что это? Послание от вора? Или подсказка от того, кто знает больше? Редакция оставляет за читателями право самим строить догадки. Но одно ясно: Стальбург — не просто город паровых машин и газовых фонарей. Он полон теней.

Настоящий детектив начинается не с преступления, а с вопроса, который никто не решается задать.

ГЛАВА 1: «ПЫЛЬНЫЙ СЛЕД»

Утро третьего октября выдалось на редкость промозглым. Стальбург, этот вечно дымящийся, вечно кашляющий гигант, натянул на себя серое одеяло тумана, словно старый барсук, который не желает вылезать из постели. Газовые фонари на Бейкер-стрит ещё горели тусклым жёлтым светом, хотя часы на башне муниципалитета уже пробили девять. Капли конденсата стекали по стёклам, оставляя мутные дорожки, и за ними мир казался размытой акварелью, в которой не было места чётким линиям. Тем линиям, которые Ремингтон Тьюз ценил превыше всего.

Он стоял у окна своего кабинета, заложив лапы за спину, и смотрел на улицу. Его мех, тщательно расчёсанный и слегка тронутый сединой на висках, лоснился в тусклом свете. Пенсне на шёлковом шнурке покоилось на переносице, и он машинально поправил его, заметив, как под фонарём прошмыгнула мокрая крыса, разносчик утренней почты. Хвост крысы оставлял на мокрых камнях тонкий, почти невидимый след, и Ремингтон почему-то задержал на нём взгляд дольше, чем следовало.

— Следы, — пробормотал он себе под нос. — Всё начинается со следов. Если бы мы умели читать их так же хорошо, как читаем газеты, преступность бы исчезла сама собой.

В дверь постучали. Три раза. Коротких. Деловитых. И почти сразу же она отворилась, и в кабинет вошла Люсиль. Она двигалась так тихо, что даже половицы, обычно жалобно поскрипывающие под любым шагом, на этот раз не издали ни звука. Её лапы были обмотаны мягкой тканью. Привычка, от которой она отказывалась только перед сном.

— Вам письмо, Профессор, — сказала она коротко, протягивая конверт. — Принесли с утренней почтой. Обратный адрес — музей.

— Благодарю, Люсиль.

Ремингтон принял конверт и тут же заметил, что бумага плотная, дорогая, с водяными знаками в виде герба музея. Стилизованный дуб, под которым сидят барсук, бобр и филин. Однако печать на конверте была сломана. Он нахмурился.

— Вы вскрывали письмо?

— Нет, — сказала Люсиль, и в её голосе прозвучала лёгкая обида. — Оно пришло в таком виде. Я сразу заметила.

Ремингтон повертел конверт в лапах, поднёс к свету. Печать была взломана небрежно, словно кто-то торопился и не имел под рукой специального ножа. Края бумаги слегка растрепались. Вскрывали когтями, а не лезвием. Когти были острые, длинные. Не маленькие, не мышиные или крысиные. Скорее, птичьи.

— Кто-то уже читал это письмо до меня, — сказал он спокойно, вскрывая конверт уже своим ножом из слоновой кости. — Интересно.

Внутри лежал лист гербовой бумаги, исписанный нервным, летящим почерком с множеством клякс. Филины, как известно, любят писать размашисто, но не всегда аккуратно, особенно когда волнуются. А судя по тому, что некоторые буквы были нацарапаны так глубоко, что процарапали бумагу, директор музея волновался чрезвычайно.

Ремингтон пробежал глазами текст:

«Многоуважаемый мистер Тьюз!

Обращаюсь к Вам с величайшим почтением и, осмелюсь сказать, отчаянием. Прошу прощения за столь раннее беспокойство, но обстоятельства вынуждают меня нарушить все правила приличия.

Вчера вечером, при загадочных обстоятельствах, из нашего музея был похищен бесценный артефакт — Золотой компас лорда-основателя. Полиция, как это обычно бывает, оказалась совершенно беспомощна. Они топчутся на месте, перекладывают бумажки и говорят о «призраках». Я, будучи филином науки, в призраков не верю, но и рационального объяснения у меня нет.

Я наслышан о Вашем Агентстве и о Вашем уникальном методе расследования. Говорят, Вы видите то, что другие не замечают. Я готов заплатить любую цену, если Вы вернёте мне компас до бала в честь основания города, который состоится через десять дней. Если компас не будет найден к тому сроку, музей потеряет финансирование, я потеряю должность, а город потеряет частицу своей истории.

Умоляю Вас, мистер Тьюз, придите сегодня в музей. Я буду ждать Вас в любое время, вплоть до полуночи. Я дам Вам полный доступ ко всем помещениям, ко всем документам, ко всем свидетелям. Я не могу больше доверять полиции. Только Вы, только Ваше Агентство.

С глубочайшим уважением,

Альдвин Кроп, директор Исторического музея имени первого градоначальника.»

Ремингтон дважды перечитал письмо, затем аккуратно сложил его и положил на стол. Пенсне снова поправил. Привычка, которая означала, что он начал прокручивать в голове логические цепочки.

— Что скажете, Профессор? — спросила Люсиль, стоя в дверях.

— Скажу, что директор Кроп очень нервничает. И не только из-за кражи. Он пишет слишком поспешно, допускает грамматические ошибки. Филины редко ошибаются в грамматике, они педантичны. Значит, его трясёт. В прямом смысле. Посмотрите на кляксы, — он показал письмо Люсиль. — Третья строка, слово «обстоятельства». В середине буква «я» прорвала бумагу. В седьмой строке, слово «призраки» — брызги чернил в стороны. Он не просто взволнован, он в панике.

— Паникуют те, кто что-то скрывает, — заметила Люсиль.

— Или те, кто боится за свою жизнь, — поправил её Ремингтон. — Или и то, и другое. Мы это выясним. Приготовьте экипаж. И скажите Вивиан, чтобы она приготовила свой лучший костюм. Сегодня мы наносим визит в музей.

Через пятнадцать минут экипаж уже ждал у входа на Бейкер-стрит. Старенький, но надёжный, запряжённый парой пони, которых Ремингтон лично выбрал за их спокойный нрав и умение не шарахаться от паровозов. На улице моросил мелкий дождь, и туман затягивал небо плотной вуалью. Люсиль, как всегда, сидела молча, глядя в окно. Ремингтон, откинувшись на сиденье, размышлял.

Он знал Исторический музей, бывал там несколько раз, когда читал лекции по логике для студентов университета. Величественное здание в неогреческом стиле с колоннадой из серого гранита, высокими окнами и массивными дубовыми дверями. Внутри вечный запах пыли и лака. Там хранились сокровища, не имеющие материальной ценности, но бесценные для истории. Старые карты, чертежи, личные вещи основателей. И компас.

Золотой компас. Ремингтон слышал о нём, но никогда не видел вживую. Легенда гласила, что компас был подарен первому градоначальнику королевой в знак признания заслуг. Он был сделан из чистого золота, инкрустирован рубинами, а внутри его, в механизме, было скрыто нечто большее. Как говорили старики, компас мог указать не только стороны света, но и нечто, что лежит «под землёй». Естественно, это были всего лишь сказки. Но если вор украл именно его, значит, он либо очень большой ценитель старины, либо ему нужна была не стоимость артефакта, а информация, которую он мог содержать.

— Информация, — прошептал Ремингтон, и Люсиль повернула голову.

— Что?

— Я думаю вслух, — ответил он. — Если бы я хотел украсть компас, я бы украл его ради денег. Но тогда я бы оставил следы взлома. Разбил бы стекло, сломал замок. А тут — тишина, целостность и чистота. Это не воровство ради выгоды. Это изъятие информации. Кому-то понадобилось то, что спрятано внутри компаса.

— Вы думаете, внутри что-то спрятано?

— Может быть, карта. Или код. Или письмо. Не знаю, — Ремингтон снял пенсне и протёр его платком. — Но я чувствую, что это не просто кража. Это часть чего-то большего.

Экипаж остановился у входа в музей. Ремингтон вышел, и сразу же почувствовал на себе холодный, сырой ветер с реки. Он расправил плечи, поправил жилет, взял трость и направился к массивным дверям. Люсиль бесшумно последовала за ним, растворившись в его тени.

Директор Кроп ждал их в вестибюле. Он был именно таким, каким Ремингтон его себе представлял. Высокий, тощий филин с огромными жёлтыми глазами и клочковатым оперением, которое выдавало хроническую усталость. Он стоял неподвижно, как изваяние, сжимая в лапах носовой платок, которым то и дело промокал лоб.

— Мистер Тьюз! — воскликнул он, когда Ремингтон ступил на мраморный пол вестибюля. — Вы пришли! Слава основателю! Я уже боялся, что вы проигнорируете моё письмо!

— Я всегда отвечаю на письма, которые пахнут отчаянием, — спокойно ответил Ремингтон, оглядывая вестибюль. — Покажите мне место кражи.

— Конечно, конечно! — директор засеменил вперёд, размахивая крыльями. — Прошу за мной. Я подготовил всё, как вы просили. Ничего не трогано, кроме того, что полиция уже успела наследить. Они, — он понизил голос, — они умудрились оставить свои отпечатки на полу, на витрине, и даже на дверях. Не мастера, а мебельщики!

Ремингтон улыбнулся про себя. Он бывал в местах, где полиция оставляла больше следов, чем сами преступники. Это было его любимой «фишкой», находить улики там, где их уже затоптали.

Они прошли через анфиладу залов, мимо мраморных статуй давно умерших животных, мимо застеклённых витрин с древними монетами и посудой, мимо картин, изображающих идиллические пейзажи Стальбурга до промышленной революции. Наконец, они остановились перед центральным залом, где когда-то стоял Золотой компас.

Зал был грандиозен. Сводчатый потолок поддерживали колонны из искусственного мрамора, между которыми висели огромные люстры с газовыми рожками. В центре, на возвышении, стояла пустая витрина. Она была массивной, дубовой, с бронзовыми накладками, и внутри её, на бархатной подушке, лежала вмятина — там, где ещё вчера покоился компас.

Ремингтон остановился у входа в зал и не сделал ни шага внутрь. Он просто стоял и смотрел. Смотрел так, как учил своих студентов. Не на витрину, а вокруг неё. На пол. На стены. На пыль, осевшую на поверхностях. На свет, падающий из высоких окон.

— Профессор? — неуверенно спросил директор. — Вы войдёте?

— Да, — Ремингтон поправил пенсне. — Сначала я смотрю снаружи, потом вхожу. Так я не заслоняю собой детали, которые увидят все остальные.

Он медленно обвёл взглядом пол. Мраморные плиты были тёмными, но на них виднелись следы. Множество следов, оставленных служителями музея и сотрудниками полиции. Но он искал не следы, а аномалию. Что-то, что выбивалось из общей картины.

И он это увидел.

У самого входа, там, где его лапам предстояло ступить, лежал тонкий белый след. Не отпечаток, а именно полоса. Словно кто-то намочил лапы и прошёлся по чистому полу, оставляя мутную дорожку. След был узкий, не больше трёх дюймов шириной, и вёл прямо к витрине. Но не по центру, а слегка вбок, огибая колонну.

— Директор, — Ремингтон указал тростью на этот след. — Что это?

Кроп наклонился, прищурился и пожал плечами.

— Я не знаю, — сказал он. — Это похоже на след от мокрой тряпки. Но уборщица вчера мыла полы днём, а после кражи я запретил убираться. Это оставил либо вор, либо полицейский.

— Полицейский не стал бы так аккуратно обходить колонну, — заметил Ремингтон. Он присел на корточки, не касаясь пола лапами, и внимательно изучил след. — Он слишком прямой. И слишком ровный. Как будто кто-то шёл, не меняя скорости и не оглядываясь. Знаете, кто оставляет такие следы?

— Кто?

— Тот, кто идеально знает путь. Кто бывал здесь много раз и не нуждается в том, чтобы смотреть под ноги.

Ремингтон протянул лапу и осторожно коснулся края следа. Пальцы его почувствовали влагу. Но влага была странной. Он поднёс лапу к носу и втянул воздух.

Запах был слабым, почти незаметным, но Ремингтон улавливал его. Известка, мел, вода, и ещё что-то Что-то металлическое.

Он поднялся и вытер лапу платком.

— У вас в музее есть реставрационные мастерские?

— Да, конечно, — сказал Кроп. — Но они работают только днём. Ночью там никого нет.

— А кто имеет доступ к этим мастерским?

— Только Георг, наш таксидермист. И я. Но мы ночью не работаем.

Ремингтон ничего не ответил. Он сделал шаг вперёд, ступая точно рядом с белым следом, и медленно обошёл витрину по периметру. Он смотрел на неё со всех сторон, запоминая каждую мелочь. Как лежит пыль, как расположены предметы вокруг, как падает свет.

Пыль свежая, — подумал он. — Её не было вчера. Кто-то ходил здесь с мокрыми лапами? Или кто-то пришёл с улицы, намочив лапы в известковом растворе? Зачем?