Домарь. В шаге от свободы

Часть 1. Функциональный сбой. Глава 1 Дыхание чужой жизни

«...И было слово Первого Хирурга, и сшил Он плоть, и скрепил Хребет

узами вечного симбиоза. И заповедал Он: содержите обиталища свои в чистоте, ибо

если замолчит сердце дома твоего, бездна Глубоких Позвонков пожрет тебя».

Иероним

Если ваш дом начинает кашлять, не надо сразу вызывать инспекторов из Санитарного Надзора. Первым нормальные люди обычно зовут меня.

Иероним Вэн, лицензированный домарь третьего разряда. Я лечу стены, чищу питающие дом артерии и бережно зашиваю порванные мышечные волокна ваших гостиных. Работа грязная, пахнет железом и кислым раствором, но платят за нее регулярно. Точнее, платили бы, если бы аристократы из Верхней Хорды не имели привычки «забывать» кошельки в своих шелковых кафтанах, когда дело доходит до расчета.

— Иероним, сколько ты можешь меня держать в темноте? Я хочу прогуляться. Если ты сейчас же не достанешь меня, я укушу тебя через штаны, — «заныл» мне в мысли клинок, висевший на поясе

— Заткнись, Жнец, — негромко бросил я, поправляя воротник поношенного кожаного плаща. — Мы идем на объект. Там богатый дом, наверняка придется менять изношенные костяные накладки и срезать старые хрящевые стяжки. Работы для тебя будет много, вот и прогуляешься заодно.

— Тьфу, опять чужие засоры прочищать, — проворчал Жнец. — Я боевой стилет, вообще-то. Во мне полтора ребра * закаленной кости черного ящера, меня создавали для честных поединков и великих свершений! А ты мной ковыряешь перекошенные косяки и срезаешь старые фасадные чешуйки. Позор!

Я не стал отвечать, лишь ладонью прижал рукоять к бедру, деликатно напоминая клинку, кто здесь главный. Маленький прожорливый мерзавец. Вообще-то, по приказу Высшего Синедриона, разумное оружие полагалось сдавать в утилизационные печи Санитарного Надзора сразу после списания. Но пять лет назад, когда моя жизнь пошла прахом, весь мир от меня отвернулся, а я оказался выброшенным на самое дно трущоб Нижних Позвонков, этот кусок закаленной кости реликтового ящера оказался единственным, кто остался рядом. Жнец не просто висел у меня на поясе — он буквально вытащил меня из петли, а потом раз за разом заставлял просыпаться по утрам, изводя своим невыносимым, язвительным ворчанием.

Нет, мой Жнец не мог разговаривать как человек, но он умел «громко думать». Его общение со мной — это глубокая ментальная связь. Когда я сжимаю его теплую рукоять, нервные окончания его лезвия находят контакт с моей нервной системой. И тогда я слышу его голос у себя в голове, примерно, как чужие, ворчливые, голодные или испуганные мысли.

Кроме этого, когда Жнец «громко думает», злится или паникует, его лезвие начинает вибрировать и посылать световые импульсы, по интенсивности которых отлично можно понять, в каком он сейчас настроении.

Наша жизнь состояла из бесконечных споров, мелких ссор и взаимных подтруниваний. Жнец обладал на удивление скверным и вредным характером. Стоило мне в сердцах обозвать его ржавой костью, как он тут же обижался и начинал мелко пакостить. Он мог посреди ночи начать монотонно вибрировать в ножнах, мешая мне спать, или пускал волну холода по рукояти прямо в бедро во время серьезных разговоров с заказчиками, заставляя меня нелепо подпрыгивать. А на прошлой неделе он и вовсе заклинил фиксатор ножен в самый неподходящий момент, когда на нас в темном переулке напал бродячий пес-хрящевик. Мне пришлось отбиваться от твари кулаками, пока клинок изнутри издевательски хихикал, транслируя мне в мысли свои эмоции.

Мы ругались по сто раз на дню, но я знал: за всей этой вредностью и кровожадной бравадой скрывалась глубинная, абсолютная преданность. В самые жуткие ночи, когда меня накрывали призраки прошлого, Жнец замолкал, переставал язвить и просто согревал мою ладонь мягким, живым теплом.

Он помнил времена, когда такое оружие умело не просто колоть. Оно могло менять структуру чужой плоти на расстоянии. Об этой части своей истории он помалкивал, но я-то знал: в его костяном сердце дремлет первобытная, запретная магия. Та самая, которую Синедрион мечтает уничтожить больше всего на свете. И если этот маленький прохвост однажды решит встать на мою защиту и покажет свою полную силу, Хребет содрогнется.

Но за верность и силу приходилось платить заботой. Жнеца периодически требовалось кормить, поэтому раз в три дня я устраивал ему настоящую баню. Я сам готовил концентрированный, тягучий экстракт из костной муки и отборных хрящей, которые покупал у мясников в Нижних Позвонках. Питательный экстракт я заливал в узкий кожаный чехол и погружал туда клинок по самую рукоять. Жнец, сыто и благодарно урча, засыпал на несколько часов, жадно впитывая теплое варево через микроскопические каналы на кромке лезвия. Если пропустить процедуру, лезвие покрывалось сухими белыми чешуйками, а сам клинок становился вялым и поскрипывал во сне от слабости. Сегодня он был сыт, бодр и рвался в бой, но мы шли на самый обычный, скучный рабочий выезд. По крайней мере, я так думал.

Мы как раз подошли к особняку советника Блана. Элитный район. Здесь, на Верхней Хорде Остова — гигантского хребта древнего Титана, на котором стояла вся наша Империя, — дома были белоснежными, гладкими и отполированными до блеска. Никакой грязи, никакого Тумана. Туман маслянистой серой жижей колыхался далеко внизу, у Позвонков, где ютилась нищета. А здесь пахло дорогими благовониями и густым меловым соком, которым богачи поили свои дома. Этот сок выделяли огромные дойные раковины, которых разводили в подземных питомниках Синедриона. Если регулярно втирать меловой сок в поры стен, обшивка дома становилась гладкой и приобретала благородный нежно-розовый оттенок.

Но особняк Блана сегодня выглядел паршиво.

Левая стена трехэтажного здания заметно осела. Розовая кожа фасада была покрыта сероватыми сухими чешуйками и шла крупной дрожью. Подоконники из полированного хитина перекосились. Дом явно страдал от запредельного мышечного тонуса — его буквально перекручивало от скрытой судороги.

У входа меня уже ждал дворецкий — сухопарый старик с протезом из раковины моллюска вместо уха. На его лице читалась смесь брезгливости к моей заляпанной куртке и панического страха.

— Мастер Вэн? — его ушная раковина смешно дернулась. — Наконец-то! Хозяин в ярости!

— Что у вас случилось? — спросил я, прикидывая в уме объем работы.

— Парадная дверь не принимает ключ-кость! — начал причитать дворецкий, заламывая руки. — Мышечные створки заперлись изнутри и хрипят. Гости должны прибыть через три часа, а у нас главный вход выглядит как пасть дохлой рыбы!

Я не стал торопиться действовать. Вместо этого я опустил тяжелую сумку с инструментами на отполированное крыльцо и скрестил руки на груди.

— Дверь — это финал, — сказал я, разглядывая бледную обшивку особняка. — Чтобы мышечный затвор заклинило, дом должен был страдать не первый день. Рассказывайте. Когда заметили первые странности?

— Да не было никаких странностей! — запричитал старик, бросая испуганный взгляд на окна. — Дом у нас молодой, породистый, три года как из питомника Синедриона. Питание идет по графику, три ковша в сутки чистейшего мелового концентрата! Мы не экономили, клянусь Остовом!

Я усмехнулся. Обыватели Верхней Хорды все одинаковы. Они покупают у Синедриона за бешеные деньги живой дом и верят, что он — это просто дорогая, послушная вещь, подчеркивающая их статус. Среди знати сейчас модно цитировать древние, полузабытые мифы о том, что когда-то, в эпоху До Великого Шва, люди жили внутри мертвых коробок из какого-то «камня» и тяжелого «металла». Те дома якобы не дышали, не просили тепла и стояли веками сами по себе без всякого ухода. Глупости, конечно. Как может стоять то, в чем нет живого костяного каркаса?

Начитавшись этих архивных бредней, аристократы верили, что и их живые дома были обязаны служить им вечно, поэтому напрочь пренебрегали своими обязанностями хозяев. Они ослепли в своей сытости.

На самом деле их дома — как капризные, огромные питомцы, требовали регулярного ухода, внимания, ласки и правильного питания. Они не замечали, как стены стонут по ночам, как лихорадочно бьются артерии под дорогой шелковой обшивкой. А ведь породистый, ухоженный дом платил человеку взаимностью.

Если особняк сыт, ухожен и любит хозяина, его стены делятся своим глубинным теплом, создавая уютную атмосферу. Его поры мягко фильтруют воздух от ядовитых спор Тумана, а упругие ребра потолка будут до последнего держать удар, оберегая жильцов при любом штормовом Вдохе Титана*.

Но богачи видят лишь дорогую недвижимость, болезнь которой они не способны разглядеть, пока потолок не начнет сжиматься в предсмертной судороге.

— Сэкономьте мне время, — перебил я вялое лепетание дворецкого. — Насосы? Вентиляция? Сонные циклы? Вспоминайте.

Дворецкий замялся, потирая протез-раковину, которая от волнения слегка порозовела.

— Ну... недели две назад дом начал капризничать с едой. Мы заливали меловую подкормку в распределитель, а стены гостиной сжимались и выталкивали все обратно через вентиляцию. Он отвергал пищу. Хозяин подумал, что партия концентрата попалась несвежая...

Я мысленно вздохнул. Крупные дома Верхней Хорды кормились через сложные магистрали, очень похожие на древние отопительные системы: в центральный котел-распределитель в подвале периодически заливался жидкий, обогащенный кальцием питательный раствор, который под давлением мышечных насосов расходился по тонким трубам-сосудам, насыщая и укрепляя стены изнутри. Особняк Блана получал лучшее топливо в Империи, но его внутренние сосуды явно отказывались его принимать.

— Так, — я нахмурился. — Спазмы питающих сосудов. Что ещё?

— Вода в умывальниках потеплела, — неуверенно добавил старик. — И... дом начал петь.

Я уставился на него. Под моим пристальным взглядом дворецкий окончательно стушевался.

— Как это – начал петь?

— В последние дни в парадном зале... как бы это выразиться... зазвучало эхо. Словно кто-то тихонько напевает внутри стен. Знаете, такой монотонный, вибрирующий гул на одной ноте. Мы думали, это ветер в дыхательных клапанах свистит. А сегодня утром ещё и левая стена просела на два узла**, а затвор намертво заклинило.

Внутри у меня похолодело. Ветер в клапанах не поет на одной ноте. На одной ноте гудят перенапряженные, натянутые до предела магистральные нервы, когда их сдавливает что-то чужеродное. Дом не просто капризничал. Его системы жизнеобеспечения планомерно сдавали одна за другой.

— Понятно, — я подошел к парадной двери. Вместо привычной для простых кварталов хитиновой плиты здесь был массивный живой затвор из плотных кольцевых мышц, покрытый лакированными костяными пластинами. В центре зияла узкая замочная щель шириной в один узел — нервный канал.

Я вытащил Жнеца из ножен и почувствовал едва уловимый сладковатый травяной запах — клинок всегда так пах, когда предвкушал работу.

— О-о-о, ну наконец-то дело, — завибрировал от возбуждения он. — Дай я его вскрою, Иери. У него правый стыковочный узел прямо просит хорошей правки.

— Спокойно. Испортишь замок — останешься голодным, ибо покупать хрящи и муку будет не на что — осадил я его.

— Да помню я, — буркнул Жнец.

Я аккуратно ввел плоский кончик лезвия в замочную щель. Дом судорожно вздрогнул. Пластины на двери пошли ходуном, зашуршали, как чешуя испуганной рыбы. Из глубины живого затвора раздался тяжелый, надрывный хрип — отек, вызванный воспалением, пережал двигательный узел, и затвор заклинило намертво. На мои сапоги брызнули капли янтарной жидкости.

— Ну вот, у него спазм, — констатировал Жнец. — Или он просто тебя разлюбил с первого взгляда.

— Дело хуже, — я прижал ладонь к стене рядом с дверью. Под кожей фасада пульсировало сердце дома, но его ритм был бешеным и каким-то рваным. А еще стена была неестественно горячей. — У него лихорадка. Причем очаг глубоко внутри, в несущих конструкциях.

Я достал из сумки шприц из полой птичьей кости, набрал туда порцию сонного экстракта объемом в хорошую горсть и вогнал иглу прямо в основание косяка. Дом издал долгий, затихающий свист. Напряженные мышцы двери медленно обмякли, створки расслабились, открывая темный проход в прихожую.

Изнутри пахнуло так, что дворецкий зажал свой нос ладонью и отшатнулся. Это был запах чужой, извращенной жизни. Тяжелый, горячий дух, какой бывает в заброшенных теплицах, когда там гниют кучи неубранных остатков растений.

— Ого, — Жнец в моей руке задрожал от восторга. — А внутри стен кто-то очень активно растет. И оно уже начинает прорастать наружу.

— Заткнись и не отвлекай, — я натянул на лицо плотную маску из кожи ската, пропитанную уксусом. — Пошли смотреть, за что нам не заплатят.

Внутри особняк напоминал сложную конструкцию, обставленную дорогой мебелью. На теплой кожной подложке пола лежали толстые пушистые ковры, но даже сквозь них чувствовалось, как пол под ногами упруго прогибался от каждого шага. Питательные капилляры на стенах, вместо приятного ровного света, пульсировали ядовито-багровым.

Здоровые комнаты по краям коридора на расстоянии пяти махов*** выглядели истонченными и сухими — какая-то невидимая сила высасывала из них все соки, перетягивая питание на себя.

Я шел по коридору, ведя Жнецом вдоль стен. Клинок работал как компас — его костяное лезвие светилось ярче, если мы приближались к источнику воспаления. И мы нашли его.

В большой гостиной, прямо под хрустальной люстрой, больная стена вздулась огромным, уродливым горбом. Обои из сушеной кожи пузырились. Из трещины в центре холма медленно вытекал густой темный сок, застывая темными каплями.

— Ну, мастер-домарь, — Жнец хмыкнул. — Твой диагноз?

Я подошел ближе, достал длинный костяной скальпель и сделал аккуратный крестообразный надрез на вздувшейся стене. Плотная кожа разошлась с влажным треском. Вместо розовых здоровых волокон внутри обнаружилось нечто совсем другое.

Там, глубоко в теле дома, жила чужеродная структура. Черная, пористая, похожая на обгоревший коралл, но она была мягкой, пульсирующей и горячей. Она жадно вгрызалась в живые ткани здания, перестраивая их под себя, иссушая соседние стены и заменяя их структуру своей собственной бешеной, чужеродной плотью. Тот самый монотонный гул, о котором говорил дворецкий, исходил прямо отсюда. Опухоль весом уже в добрых три сгустка***** росла быстро и агрессивно, выпуская тонкие, как иглы, метастазы.

— Какого Остова?.. — прошептал я, протягивая руку к черному выросту. Я никогда не видел такой болезни. Это была не плесень, не паразиты. Дом перерождался, изнутри его пожирал прожорливый, чужой организм.

— На вашем месте, мастер Вэн, я бы убрала руки от этой стены, — раздался от двери холодный, как лед, женский голос. — Если, конечно, вы не хотите заразиться.

Я резко обернулся.

В дверях гостиной стояла женщина. Высокая, в безупречном темно-синем мундире инспектора Санитарного Надзора Синедриона. На ее плечах поблескивали серебряные нашивки инспектора. Лицо — застывшая маска правильной, но совершенно безжизненной красоты. Вместо левого глаза у нее был протез, искусно выточенный из толстого осколка бутылочного стекла зеленого цвета. Вместо зрачка был темный скол, который странно преломлял свет, отчего казалось, что гостья видит меня насквозь.

Я, прекрасно знал секрет этих протезов: само по себе стекло из западных пустынь было мертвым, но цеховые мастера Цитадели – высшего исполнительного органа Синедриона, выращивали на его обратной, граненой стороне микроскопическую сеть из полуразумного мха-паразита. Срастаясь со зрительным нервом, он считывал преломление лучей сквозь бутылочную линзу и транслировал инспектору тепловые контуры и пульсацию сосудов прямо в мозг. Она не просто смотрела — она сканировала меня.

Ее левая рука тоже была бионическим протезом. От самого локтя и до кончиков пальцев она состояла из чистого, переливающегося на свету граненого хрусталя — редкой контрабанды из Кремниевой Пустоши. При каждом ее движении внутри предплечья вспыхивали едва заметные голубые искры.

Инспектор Ливия Корд. Самый опасный ликвидатор Синедриона.

— Инспектор, — я опустил скальпель и слегка кивнул головой, выражая свое почтение, но Жнеца в ножны возвращать не стал. — Кажется, Санитарный Надзор обычно не ходит по вызовам к заклинившим дверям.

— Мы ходим туда, где пахнет нарушением Протокола Стерильности, — Ливия сделала шаг вперед. Ее стеклянные пальцы тихо, со звоном соприкоснулись друг с другом. — Отодвиньтесь от стены, домарь. Этот квартал закрывается на карантин. А вы задержаны, пока мы не выясним, сколько этой дряни вы уже успели разнести по городу на своих подошвах.

— Эй, железная леди! — вдруг вякнул Жнец в моей руке. — Поаккуратнее с выражениями! Мы, между прочим, сертифицированные специалисты! А твоя стекляшка в левом глазу криво вставлена. От одного взгляда на нее завыть хочется!

Бутылочно-зеленый глаз Ливии Корд медленно сфокусировался на моем клинке. На ее бледных губах появилась едва заметная, пугающая улыбка.

*«Вдох Титана» (Штормовой ветер). Ветер на Остове — это дыхание самого Бога. Вдоль всего Хребта тянутся колоссальные вентиляционные шахты — дыхательные клапаны Титана. Когда его спящие легкие глубоко вздыхают, по улицам Верхней Хорды и ущельям Нижних Позвонков проносится мощный, теплый воздушный поток. Если клапаны забиваются «диким мясом» или карциномой, дыхание становится рваным, и на город обрушивается штормовой, ревущий ураган.

**Ребро – (средняя мера) = 50 сантиметров (полметра). Расстояние между двумя реберными дугами на Остове Верхней Хорды.

***Узел – (мелкая мера) = 2,5 сантиметра (примерно ширина большого пальца Иеронима).

****Мах – (крупная пространственная мера) = 1,5 метра (длина размаха крыла костяного ската или три ребра).

*****Сгусток – (базовая мера) = 1 килограмм (брусок чистой питательной лимфы). Наша опухоль в стене весит три сгустка (3 кг).

Глава 2. Так ломается стекло

«Параграф 4 Протокола Стерильности: Любое отклонение от нормального

мышечного тонуса жилой единицы, сопровождающееся посторонними звуковыми

вибрациями, классифицируется как био-угроза второго порядка. В случае

обнаружения — изолировать периметр, свидетелей задержать до прибытия Старшего

Хирурга».

Ливия

Мир сквозь левый глаз всегда казался немного зеленым и расколотым на грани.

Стекло не умело быть мягким. Стеклянный протез, который цеховые умельцы Цитадели три года назад поставили мне вместо выбитого в боях на южной границе глаза, преломлял свет под странными углами. Темный скол в центре протеза, где должен был находиться зрачок, позволял видеть не просто живые организмы, а их тепловые контуры, пульсацию сосудов и магистральных нервов. Именно это новоприобретенное качество делало меня той, кем я сейчас являлась — самым востребованным специалистом Санитарного Надзора, одной из лучших среди подобных. Обычные инспекторы слепо следовали бумажным протоколам, а я виделасаму суть нарушений. Я была идеальной ищейкой Синедриона.

Прямо сейчас я видела плотную сеть метастазов опухоли, опутавшую почти весь дом советника Блана. Дом был тяжело болен. Но домарь, стоящий у стены, беспокоил меня больше.

— На вашем месте, мастер Вэн, я бы убрала руки от этой стены, если, конечно, вы не хотите заразиться. — произнесла холодно я. Мои стеклянные пальцы соприкоснулись с сухим, хрустальным звоном.

Домарь медленно обернулся и слегка поклонился. Он выглядел именно так, как описывали нелегальных умельцев в ориентировках нашего ведомства: поношенный кожаный плащ, покрытый пятнами засохшей извести, заляпанные сапоги. Но кроме старой заношенной одежды я увидела упрямый подбородок и глаза человека, который слишком долго прожил на самом дне, чтобы испугаться синего сукна. В его правой руке был зажат костяной клинок, длиной около полутора ребер. Странное оружие. Мой стеклянный глаз уловил внутри этой кости слабое, неестественное свечение, словно там пульсировал собственный, автономный нервный узел.

Но по-настоящему меня разозлило то, что этот клинок... заговорил.

— Эй, железная леди! — завибрировал он и засветился ядовито-зеленым светом, что вероятно было признаком глубокого презрения. — Поаккуратнее с выражениями! Мы, между прочим, сертифицированные специалисты! А твоя стекляшка в левом глазу криво вставлена. От одного взгляда на нее завыть хочется!

Я почувствовала, как внутри моего левого предплечья, под прозрачной оболочкой стеклянного протеза, родилась и тут же погасла тонкая голубая искра. Разумное костяное оружие. Прямое нарушение Первой Заповеди Стерильности. Согласно циркулярам, такие объекты подлежали немедленному изъятию и растворению в кислотных чанах.

— Какая очаровательная, наглая зубочистка, — ядовито усмехнулась я, глядя Иерониму прямо в лицо. — Твой говорящий хрящ нарушает закон, домарь. Брось его на пол и сделай три шага назад. И предупреждаю: если он издаст еще хоть один звук, я лично проверю, насколько хорошо кость черного ящера растворяется в кислоте.

— Инспектор Корд, если я его брошу, он обидится, — с усмешкой ответил Иероним, даже не думая убирать клинок. Он лишь аккуратно вытер лезвие краем плаща и плотнее перехватил рукоять. — К тому же, на вашем месте я бы не тратил время на бесполезные остроты. Посмотрите на левую хорду под люстрой. Вашему Санитарному Надзору пора объявлять эвакуацию квартала.

Я перевела взгляд на стену. Горб на розовой коже фасада увеличился еще на два узла. Но страшнее было другое — черная пористая структура, похожая на обгоревший коралл, начала мелко, ритмично подрагивать. Одновременно с этим по залу поплыл гул. Монотонный, вибрирующий звук на одной ноте, от которого у меня внутри все сжалось.

В закрытых архивах Синедриона, к которым я получила доступ после повышения, эта болезнь упоминалась лишь однажды. В секретных отчетах столетней давности её именовали Первым Искажением или Черной Карциномой. Там утверждалось, что эта черная опухоль способна перехватывать сигналы живой архитектуры, подчиняя дома своей воле. Руководство уверяло нас, что Искажение полностью выжжено. Они лгали. Оно было здесь, в самом сердце Верхней Хорды.

На секунду левое плечо пронзила такая острая боль, что у меня перехватило дыхание. Тот самый холод, который я впервые ощутила на южной границе — в Великой Топи. Руководство Синедриона отправило наш батальон туда четыре года назад под предлогом «усмирения пограничного бунта». Нам сказали, что местные дикари оскверняют Остов, собирая запретные ржавые механизмы из мифического «металла». Но когда мы вошли в жидкий маслянистый туман Топи, мы нашли совсем не бунтовщиков. Мы нашли то, о чем приказали забыть всем выжившим. Именно там, среди ржавых озер, я оставила свою руку и глаз, получив взамен эти стеклянные протезы и статус «лучшего ликвидатора». Подробности того похода до сих пор снились мне в кошмарах, заставляя покрываться лоб ледяной испариной.

Я судорожно вздохнула, заставляя себя вернуться в реальность, и крепче сжала стеклянные пальцы, скрывая минутную слабость от домаря.

— Советник Блан совершил преступление, скрыв симптомы, — жестко произнесла я, возвращая лицу маску ледяного безразличия. — Дом заблокирован по моему приказу. Сюда уже направлен ликвидационный отряд с цистернами едкой смолы, которая превратит это строение в стерильный пепел. Протокол не знает исключений.

Иероним резко шагнул ко мне, и Жнец в его руке предупреждающе звякнул.

— Вы с ума сошли, инспектор? — в его голосе прорезалась настоящая злость. — Ваш отряд просто сожжет особняк вместе с нами! Эта тварь в стене уже пережала двигательный нерв затвора. Если снаружи обольют фасад кислотой, дом впадет в шоковый спазм и просто раздавит нас своими ребрами-перекрытиями! Мы внутри живого существа, неужели в ваших Санитарных инструкциях не учат элементарной анатомии?

Я открыла рот, чтобы приказать ему замолчать, но взгляд стеклянного глаза случайно скользнул мимо домаря – в дальний угол залы. Там, забившись под хитиновый диван, сидел маленький испуганный мальчишка-слуга. Он сжимал в руках костяную игрушку и беззвучно плакал, глядя на меня круглыми от ужаса глазами. В Санитарном Протоколе Синедриона на этот счет было четкое указание: «При ликвидации очага био-угрозы все находящиеся внутри гражданские лица низших сословий признаются сопутствующими потерями и утилизируются вместе с объектом». Чисто, эффективно, без свидетелей. Поэтому я должна была расценивать мальчишку, как сопутствующую потерю предстоящей зачистки.