Венец из Пяти Ветвей

Глава 1

Ах, сколь же беспощаден он - оазис

безупречной красоты и бесстрастия.

Каждое его острое слово,

нареченное истинной, брошенное с

надменным изяществом - это яд,

медленно растворяющий чужую волю.

Он возвышается над толпой, облекая

своё презрение в ленивые, тягучие

движения мягких губ. Если уж его

язык так умел, то на что же

способны его сильные руки и

искусные пальцы, когда они

перестанут быть праздными? Глупый

ягнёнок выглядит лишь жалкой

жертвой в этом храме высокомерия и

игре амбиций. Вот только... не

слишком ли уверенно этот "агнец"

ступает на алтарь? Что...если за

кроткой маской невинной овечки,

может прятаться совсем иной зверь?

Ведь порой, в момент наивысшей

нежности, когда ворс кажется мягче

шёлка, из тишины рождается оскал.

А под мягким руном может таится

терпеливый хищник, чьи клыки куда

острее любых слов. Этот укус не

предварят слова - он просто

оборвёт

вдох, вскрывая горло там, где

ждали ласки.

Ямы. Вольный приют для любого отребья, что стекается сюда, словно грязная вода после ливня в сточные канавы. Дом для отверженных. Для несчастных, кто спасается от чумы и войн, стирающих великие государства, словно пыль мокрой тряпкой с полок. И для ублюдков, что делают состояние в этом проклятом месте.

Здесь, в удушливом полумраке, пропахшем дешевым сивушным спиртом и гниющими нечистотами, идет бойкая торговля. В утеху похотливой толпе продают женщин, детей отдают в рабство, а юнцов и мужей гонят на арены - или, как тут говорят, в загоны для скота. Ни законов, ни чести. А в месте, где нет закона, подобная дрянь плодится словно трупные мухи на солнцепеке.

Она часто тут бывала, но от увиденного челюсть вновь сжималась до противного скрежета зубов. Глаза резало от едкого дыма костров, в которых жгли кости и тряпье, а под ногами хлюпала вечная, незамерзающая жижа вперемешку с кровью и помоями. Одно радовало: их странную компанию, состоящую из девицы и собаки, по пути не трогали. Правда, назвать её девицей было сложно. А назвать собакой её спутника - ещё сложнее.

Сквозь прорехи огромного, прожженного насквозь плаща виднелись лишь обтянутые серой кожей ключицы и костлявые плечи. Лицо скрывал глубокий капюшон, из-под которого тускло поблескивал безучастный, мертвенный взгляд, устремленный в землю. А рядом плелось нечто, словно пережёванное и выплюнутое самой бездной.

Животное едва переставляло тонкие длинные лапы, неестественно сгибающиеся в суставах, и поджимало лысый, облезлый хвост. Морда казалась слишком вытянутой, почти птичьей; свалявшаяся шерсть шла грязными проплешинами и сочащимися язвами, а мутные глаза дико косили в разные стороны.

Божество из пустоши и наследница Венца никогда в жизни не видели настоящих собак - эдакая незадача. Подобного попросту не водилось в их родных краях. А в землях дальних, в коих им довелось побывать, всех домашних зверей давно сожрали твари позубастее. Буквально из дерьма, яда и тонких веток, им удалось слепить что-то отдаленно похожее на пса.

Вышло откровенно плохо, но результат их искренне радовал.

Созданное ими недоразумение вызывало жалость даже у самых бездушных палачей. Местные громилы навязывали свои услуги не из-за присущей им жестокости, а из-за не пойми откуда возникшего милосердия к умирающей животине.

Прокажённые хворью, что так любили цепляться за полы чужих плащей гниющими руками и выть, прося монетку, при виде этого пса испуганно шарахались в стороны. Они обходили их десятой дорогой, боясь подцепить от чудовища заразу пострашнее собственной.

Ещё забавнее была реакция местной публики на тело, которое она надевала словно перчатку, чтобы не выдать истинную суть. Трупный, истощенный вид играл ей на руку.

Наёмники с окровавленными трофейными головами, покачивающимися на поясных ремнях, со вздохом протягивали ей мелкие медные монеты и заветренные куски солонины, жалея убогую бедолажку. А насильники, только что слезшие с удушенной в порыве страсти бабы на обочине дороги, и вовсе брезгливо отводили взгляд. Они мысленно прикидывали, что та, мертвая, ещё достаточно свежая и вполне послужит до утра, а с этой бродяжки поиметь абсолютно нечего. Выглядела она так, словно её уже поимел добрый десяток мужей до них. Вместе с собакой, судя по всему.

Её это полностью устраивало. Спокойствие в Ямах стоило любой порции чужого отвращения.

И боги были свидетелями, с какой исступлённой, почти болезненной страстью она любила это тело. Здесь не было сокрушительной силы, что бурлила в её истинных венах, не было невидимой короны, тяжёлой, как надгробная плита с именами рода отца и сгинувшей матери. Отсутствовала и та безупречная, ослепительная красота, которая, словно проклятие, туманила разум всякому, кто осмеливался поднять глаза. В этом блеклом, выцветшем вместилище её дрянной, едкий нрав словно притуплялся, становясь лишь лёгкой горечью на языке.

Кожа - тусклая, сероватая. Формы - лишённые соблазнительности. Глаза - глубоко запавшие, губы - тонкие, потрескавшиеся. Тело не манило, не очаровывало, не внушало ни страха, ни вожделения. В неприметной оболочке морока она впервые могла дышать, не ощущая на себе чужого навязчивого внимания. Это тело было убежищем - пусть и фальшивым, но по-настоящему родным.

Дома, под удушающей сенью Великого Древа Иблис, её заживо хоронили в шелках, золоте и драгоценных камнях. Девочка не желала пышных одеяний, предпочитая простые платья без блеска сокровищ. Ей не хотелось ни пиров, ни мужского внимания. Пока её кузины томно вздыхали по молодым князьям, пятнадцатилетняя принцесса хотела лишь одного - проводить дни в стремительном движении и поединках. От бесконечных заунывных молитв и нравоучений её выворачивало наизнанку.

- Учись не только клинком махать, но и говорить под стать наследнице, - твердила тётка Артра, сурово смывая кровь с её разбитых детских костяшек. - Слово режет не хуже оружия. Им вполне можно убивать.

Будущая правительница училась быстро. Она не просто приняла правила этой игры, но и попутно начала переписывать их под себя. Своим языком она овладела настолько искусно, что несчастным родичам пришлось в спешном порядке созвать ей в наставники лучших воинов из всех подвластных княжеств - только бы девчонка наконец умерила своё красноречие и занялась делом.

Царица Висса носила сан Асеки (высший титул той, что стоит у власти) Иблис бен Касарит (сан каждой старшей дочери её рода). Она любила принцессу больше всех детей и внуков вместе взятых. Эта привязанность была безмерна.

Дитя осталось без матери, а потому Висса воспитывала её наравне с отцом и приёмной матушкой: баловала, прощала любые безумства и потакала любым капризам, искренне считая, что сложный характер присущ истинной властительнице.

Именно она подарила ей этот морок - магический слепок из яда касаритовых корней, позволявший любимице путешествовать по гнилому внешнему миру, пока её истинное тело и душа спали в запертых покоях.

Царица лично прикрывала эти отлучки, резонно полагая, что глоток чужого, грязного воздуха пойдёт будущей правительнице на пользу. Да и что таить, она сама в юности чудила ничуть не меньше. И потому дарованная свобода была почти безграничной.

Размышления прервал низкий, нарастающий гул, словно сама земля начала тихо стонать под тяжестью приближающейся беды. Ямы, ещё мгновение назад казавшиеся ленивым, гниющим болотом, вмиг взорвались паническими криками.

Отребье металось в безумной попытке спастись: торговцы в панике бросали палатки с потрёпанным товаром, наёмники, не оглядываясь, топтали прокажённых, сбивая их с ног, а шлюхи с отчаянным визгом вжимались в узкие щели между гнилыми досками, зажимая себе рты ладонями, словно могли заглушить собственное дыхание.

Воздух внезапно стал тяжёлым, ледяным, будто в Ямы ворвалось дыхание самой могилы. Он застревал в горле колючими, морозными крошками, обжигая лёгкие. Пахло гарью, старой кровью и чистой, концентрированной смертью - густой, липкой, почти осязаемой.

В Ямы пришли Жнецы.

Народ хлынул лавиной, снося всё на своём пути. Девица и пёс оказались прижаты к сырой стене на самом перекрёстке, лицом к лицу с приближающимся строем. Воздух вокруг сгустился, пропитавшись запахом пота, страха и давно не мытых тел.

Сердце в груди забилось чаще, но не от страха - от дикого восторга. Она до дрожи в костях мечтала когда-нибудь сразиться со жнецами. Проверить их мастерство, которое так любили хвалить наёмники Вольных земель.

Её родной дядя и отец были величайшими бойцами, которые лишь вдвоём отправляли в небытие тысячи душ за одну-единственную битву. И вот теперь новые, живые легенды шли прямо на неё.

Какая удача.

Они шагали ровным, монолитным рядом, занимая всю ширину улочки.

Воины из Каменной долины были закованы в глухую, матовую, чёрную броню, которая, казалось, впитывала в себя скудный свет тлеющих костров. Лица скрывали литые безликие маски, из-под которых не доносилось ни звука - только мерный, чеканный шаг.

Вокруг их кованых сапог клубилась и расползалась по грязи магия теней, похожая на живую, голодную копоть. Раз уж эти порождения ночи явили себя этому бренному миру, значит, началась жатва. Они пришли не за развлечениями в зловонных борделях. Они пришли за душами.

Из-под глубокого грязного капюшона на жнецов уставился взгляд, в котором не было ни капли ужаса. Напротив, губы девицы медленно растянулись в предвкушающей улыбке.

Разглядывая идущих прямо на неё титанов с пристальным, оценивающим азартом, словно опытный охотник, выбирающий в стае самую сильную и опасную добычу, она скользила глазами по ширине их плеч, тяжёлому, безупречному балансу брони и плавным движениям, сквозь которые текла и пульсировала живая тьма.

Вдруг пёс опомнился. Этот косоглазый комок из палок сообразил то, чего в своём восторге не учла малолетняя хозяйка. Он резко вцепился зубами в рукав её плаща и со всей дури потянул назад, вглубь переулка, пытаясь утащить с дороги смерти.

Но отступать в панике было не в её духе.

Наглядевшись на жнецов в упор и изучив доспехи с ног до головы, она сделала лишь один плавный шаг назад, увлекая за собой упирающуюся собаку.

Движение было небрежным, царственным, словно она просто освобождала им дорогу, а не уклонялась от встречи с гибелью.

Шедший во главе отряда командир, на секунду замедлил шаг, скосив взгляд на странную парочку. Сквозь прорези маски на секунду проступило искреннее недоумение.

«С собакой-то всё понятно, - подумал он, глядя на дёргающееся, покрытое язвами существо, которое судорожно тянуло девку за тряпки. - Там мозги отбиты. А вот с этой… что не так? Стоит как на рынке и пялится, будто выбирает с кем ей лечь. Скудоумная, что ли? Или просто настолько блаженная, что даже собственной смерти не боится?»

Обычно при виде его воинов встречные бежали в ужасе, выплёвывая собственные лёгкие, а эта замарашка провожала их плотоядной ухмылкой, словно они пришли исключительно ради её личного развлечения.

Командир на мгновение задержал на ней тяжёлый взор, клеймя странную нищенку как особенно противную язву на теле, но тратить время на юродивую не стал.

Бесполезная.

Уводя отряд дальше, он ощущал лишь усталое раздражение.

Ненавидел Ямы. Презирал эту зловонную грязь и ещё сильнее ненавидел собственными руками касаться этого отребья, которое считал ниже животных. Но дед, как и всегда, находил извращённое удовольствие в том, чтобы наказывать преемника именно подобными поручениями. Старик заставлял его лично погружаться в эту мерзость вместо тех, чьей прямой обязанностью было рыться в отбросах.

И потому он выполнял приказ с той же неохотой, с какой сытый, холёный кот, привыкший к тёплому очагу и свежему мясу, вынужден ловить крыс в канализационной трубе.

Продвигаясь вглубь Ям, жнецы оставляли за собой бездыханные тела тех, чьи души уже отправились в Каменную Длину. Они шли, наводя ужас одним своим молчаливым присутствием. Но образ странной девицы и её милого пёсика никак не выходил у воинов из головы.

- Это вообще что было? - со скрежетом раздалось из-под безликой маски идущего следом бойца. Звук его голоса был похож на треск ломающегося льда. - Псина у неё будто из самой бездны вылезла, а девка - из мест ещё поглубже. Глаза мёртвые, пустые, улыбка - как у бешеной. Эта тварь будто облизывалась.

Не замедляя шага, командир лишь крепче сжал рукоять тяжёлого оружия.

- Потаскал, может, кто из местных, вот в себя и не пришла, - сухо бросил он в ответ. Голос прозвучал как низкий, вибрирующий гул.

Однако сам он, вопреки всем уставам и многовековой привычке, едва заметно бросил беглый взгляд через плечо, в сторону покинутого переулка. Подобного не делалось никогда. Жнецы не оборачивались. Но сейчас что-то под чёрной бронёй упрямо скреблось и требовало повернуть назад.

В облике оборванки всё было в корне неправильно. Этот плотоядный, оценивающий взгляд... Нищие не смотрят на воинов Долины так, словно прикидывают, насколько глубоко можно всадить им клинок между сочленениями доспехов, искренне наслаждаясь самой перспективой.

Вновь уставившись на дорогу, командир мысленно пообещав себе запомнить этот переулок.

Отряд скрылся за поворотом, унося с собой тьму.

А девица, пока жнецы миновали перекрёсток и удалялись, даже не подумала отвернуться. Напротив, она бесстыдно принялась разглядывать воинов сзади, оценивая их мощные спины, - и не только их, - обтянутые чёрной кожей и бронёй, а также идеальную выправку уходящего строя, жадно ловя каждое движение.

Проводив взглядом эту монументальную панораму, она похлопала по голове пса и тихо, заливисто рассмеялась. О, эта прогулка определённо становилась лучшей в её жизни.

Подмигнув своему плешивому другу, девица ловко уцепилась за край низкого навеса и одним слитным, кошачьим движением взлетела наверх. Теперь её путь пролёг по крышам покосившихся лачуг, где гнилые балки скрипели под каждым шагом, словно шептали проклятия тем, кто смел на них ступать.

Отсюда открывался лучший обзор. Она кралась по хлипкому настилу вслед за уходящими, затаив дыхание. С высоты было прекрасно видно, как жнецы работают: чисто, методично, без лишней суеты выкашивая души тех, кому не посчастливилось оказаться у них на пути.

Пёс, бесшумно семенивший следом, укоризненно уставился на хозяйку своим мутным глазом.

- Сумасшедшая, - хрипло выплюнул он, едва ворочая челюстью. - Я вечность живу, но подобного безрассудства ещё не видел.

- Видел. Тут ты, конечно, откровенно лукавишь, - заговорщически прошептала девица, даже не повернув головы в его сторону.

Пёс лишь глухо рыкнул в ответ, но спорить не стал. В своё время это неугомонное дитя разве что за шиворот не вытащило несчастное божество с самого дна вязкой касаритовой реки.

Будучи всего лишь пятилетней девочкой, она умудрилась сбежать с неприступных земель отца, когда гостила у него. Как эта кроха вообще ухитрилась пролезть сквозь ядовитые, мёртвые пустоши - одному Иблису ведомо.

Но картина тогда явилась миру потрясающая.

Будущая правительница великого государства преспокойно гуляла по изрезанному трещинами берегу в компании жутких тварей - малахоров, выползавших из отравленных вод на кормёжку.

Мало кто поверил бы, но эти клыкастые чудовища под её влиянием даже научились кое-как говорить. Правда, от стресса они путали слова: выдавали тоскливое «Пока!» вместо приветствия, когда она только приближалась, и радостное, облегчённое «Привет!» вместо прощания, когда дитя наконец отходило подальше.

И эти же хищники преданно оттесняли девочку от обжигающей реки, напрочь позабыв о своих важных звериных делах.

- Боятся, что помру, вот и стерегут. Такие хорошие, - ворковала тогда малышка, пока жуткие создания обречённо жались друг к другу, стараясь не делать резких движений.

«Боялись, что выживу и решу переехать к ним на дно», - мысленно поправила себя уже повзрослевшая девушка. Эти воспоминания всегда вызывали на её губах лёгкую усмешку.

Древнее божество тогда вальяжно вывалилось на берег... и тут же нервно задёргало огромным чёрным глазом, оценив представшее перед ним зрелище. Подобной наглости он не ожидал даже от дочерей Иблиса, одной из которых, собственно, и являлась эта пакостница с растрёпанными пепельными волосами.

А та, восторженно визжа, уже неслась к его колоссальной туше, без умолку балаболя какую-то детскую чушь.

Сожрать её он не мог при всём желании - одна кровь, одно неразрывное целое, намертво скованное узами Великого Древа. Девочка просто бы встала у него в горле.

Поперёк.

Осознание этого факта заставило древнего хранителя вод исходить нервной дрожью от безысходности с удвоенной силой.

Её отец к тому времени успел перевернуть вверх дном весь мир. А когда наконец выследил беглянку, то застыл в первобытном ужасе.

Его драгоценная дочь преспокойно сидела на самом краю, беззаботно болтала ногами прямо в ядовитых чёрных водах и с неподдельной нежностью наглаживала жуткое, хтоническое создание по массивной, ошалевшей рогатой голове.

Впервые за бесконечно долгие века могущественный владыка сорвался на крик. Да так орал, что, казалось, содрогались небеса.

Это сейчас для древнего божества каждый день рядом с этой девкой был сродни последнему, а в сознании, как у себя дома, прочно поселилось неведомое прежде чувство паники. Но тогда, впервые познав страх, оно предпочло от греха подальше уползти обратно в ядовитую реку.

Волоча своё непутёвое чадо за руку, Вхар, Царь огненной Цэссы, яростно сверлил дочь взглядом.

Казалось, прямо на глазах впервые за три тысячи лет в густых каштановых волосах правителя проступила седая прядь. А девочка лишь невинно хлопала длинными ресницами, искренне не понимая, в чём проблема.

Он требовал от ребёнка нерушимой клятвы, умолял больше никогда не приближаться к смертоносной воде. Но разве существовал в этом мире хоть кто-то, кого эта бестолочь стала бы слушать?

Дитя рвалось в мёртвые земли, словно одержимое. И суровому царю, до безумия обожавшему свою дочь, в конце концов не осталось ничего иного, кроме как смириться. Логика владыки была железной: раз уж она не померла за два дня одиночных блужданий по ядовитым пустошам, значит, не умрёт и впредь.

В те годы юная принцесса со всех ног бежала к своему огромному речному другу, предпочитая его общество компании всех кузенов и кузин. А спустя время и само божество привязалось к этому дитёнышу и, можно сказать, полюбило его.

Оно ревностно оберегало девочку, делясь с ней великими тайнами и знаниями, о которых не ведала ни сама бездонная чаша мироздания, ни её всемогущая бабка. А она в ответ вываливала на рогатую голову свои самые сокровенные секреты и безумные идеи.

Годы шли, безумные идеи становились всё опаснее, но их странный союз оставался нерушим. Менялись лишь декорации.

И вот теперь две безмолвные тени неотступно следовали за самой смертью, наблюдая за ней с высоты.

Жнецы внизу продолжали свою страшную работу, унося души одну за другой, а девица впитывала глазами каждое их движение.

- Пойдём-ка отсюда. Мы уже достаточно насмотрелись, - глухо, но упрямо проворчал пёс.

- Подожди. Мне интересно, - прошептала она, словно заворожённая.

Фигуры в чёрных доспехах, скользя по переулкам, направлялись прямиком к осевшему, перекошенному дому старой ведуньи.

К той самой лачуге, где под дырявой крышей всегда пахло сушёной полынью, а у очага было так уютно пережидать затяжные ночные ливни во время вылазок. И сейчас ей совершенно не нравилось, как эти сыновья ночи обступали знакомый порог.

Старая корга - Квира - отличалась невыносимой брюзгливостью, но за щедрую плату неизменно выделяла гостье натопленную комнату. Девица платила не скупясь, поэтому они терпели общество друг друга, выстроив в итоге весьма своеобразное взаимопонимание.

На первый взгляд старуха казалась просто мерзкой жабой, но во всём этом проклятом месте, пожалуй, лишь её душа могла считаться относительно чистой.

Она подкармливала вечно голодных местных сирот, пускала их на ночлег в лютые холода и молча лечила избитых бедолаг, торговавших телом на грязных улицах Ям. Эдакая святая покровительница посреди этого болота.

И сейчас эта глупая, упрямая старуха с изрезанным морщинами, обветренным лицом бесстрашно шагнула навстречу неминуемому. Невнятно бубня что-то себе под нос, она встала насмерть, заслоняя покосившуюся дверь лачуги от надвигающегося строя.

- Бабка, ну не дура ли ты, а?.. - раздражённо выдохнула девушка, опасно свешиваясь с крыши.

- Да примет её душу Бездна... или куда там вас, умалишённых, забирают, - прохрипел бог, вцепившись зубами в подол её плаща и пытаясь оттащить назад. - Своё она отжила. Уходим, Геда.

Божество касаритовых рек, как и Вхар, предпочитало называть её именно так - коротко и привычно.

Полным именем «Асгетт» они пользовались лишь в те моменты, когда начинали злиться на неё всерьёз. Судя по тону, до этого момента оставались считанные мгновения.

- Эту я им не отдам, - тихо, но твёрдо выдохнула Асгетт. На её блёклом лице медленно растянулся предвкушающий оскал. - Помоги мне.

- Ух, сердобольная! Кто бы мне помог, - обречённо заскулил бог, лязгнув зубами от досады.

Ему, великому хранителю, чьи пропитанные ядом могучие корни пронзали подземный мир насквозь, было невыносимо тесно в облезлой собачьей шкуре.

Он был тем, кто веками хранил в себе души, не заслужившие стать прекрасными цветами на Великом Древе Иблиса. А теперь сам был вынужден чесать блох и тявкать. Но ради этой ненормальной девчонки он был готов стерпеть и не такое.

Внизу, посреди грязной улицы, командир уже занёс окутанный дымными тенями клинок. Лезвие двигалось плавно, неотвратимо, готовое в одно мгновение рассечь дряхлое горло старухи.

«Это лишь избавление от страданий, - холодная мысль билась в такт замаху. - Они всё равно подохнут, так к чему душам пропадать зря?»

Жнецы лишь забирали урожай первыми.

Но рука едва успела напрячься для удара, как ночной воздух с пронзительным визгом разорвался надвое.

Смазанная чёрная тень врезалась в его ноги, а после пронеслась сквозь строй ураганным смерчем, с оглушительным лязгом раскидывая закованных в тяжёлую сталь воинов, словно пустые деревянные кружки со стола в разгар пьяной драки.

Командир пошатнулся от удара, но, повинуясь вбитым рефлексам, мгновенно разорвал дистанцию, уходя в оборону. Опустив глаза, он с удивлением заметил, как на пальцах левой руки медленно набухает густая кровь. Разглядывая ладонь, сплошь покрытую сложной вязью ритуальных боевых татуировок, он обнаружил глубокий, рваный след от звериных зубов.

Эта неведомая облезлая тварь умудрилась на ходу сдёрнуть тяжёлую перчатку и стащить родовой перстень, едва не откусив палец вместе с костью.

А сейчас псина, победно зажав массивное чёрное кольцо в окровавленной пасти, льнула к ногам той самой девки из переулка.

Командир мог бы поклясться: уродливая животина откровенно глумилась, демонстрируя ему ряд гнилых клыков.

Под безликой металлической маской губы тронула ласковая, предвкушающая улыбка. Глаза в ту же секунду затопила глухая, клубящаяся чернота теней.

Теперь им двигало лишь одно желание - выпотрошить их обоих. Медленно, растягивая каждую секунду чужой агонии с особым, гурманским наслаждением.

- Хорошо бегаешь, жнец? - голос прозвучал откровенно насмешливо.

Девица небрежно оперлась о хлипкие, гнилые перила мостовой.

Ловко выудив чёрное украшение из окровавленной пасти пса, она подкидывала бесценный артефакт в воздух, каждый раз безошибочно ловя его худыми бледными пальцами.

- Мне интересно, как бегаешь ты, дрянь, - угрожающе прорычал командир.