Роман в письмах

Глава1. Вера

Она написала письмо в тот вечер, когда съела последний кусок хлеба.

Не то чтобы хлеба не осталось совсем, оставалась ещё восьмушка, завёрнутая в газету и спрятанная под подушкой. Но Вера знала, что завтра будет хуже, чем сегодня, а послезавтра ещё хуже. Эту арифметику голода она научилась решать в уме без ошибок.

В комнате было темно. Светомаскировка, затемнение, керосинка не горит, керосин кончился ещё в октябре. Только луна, равнодушная и ледяная, заглядывала в окно сквозь перекрестье бумажных полос на стекле. Вера сидела у стола, закутанная во всё, что было: пальто, платок, шерстяные носки поверх шерстяных носков. Пальцы не гнулись. Она дышала на них, прежде чем взять ручку. От дыхания пальцы не согревались, но хотя бы напоминали, что она ещё жива.

Письмо мужу.

Она знала, что он мёртв. Нет, похоронку не получала, но за четыре месяца научилась отличать надежду от самообмана. Ольга из соседней комнаты получила похоронку вчера… выла так, что стёкла дрожали. Потом замолчала. Потом её увезли уже мёртвую, от разрыва сердца. Вера смотрела, как санитары выносят её на простыне, и поняла, Саша не вернётся. И всё же она писала ему. Не в окопы, не в медсанбат, не на тот берег Невы, куда-то дальше. Туда, где он сейчас.

«Саша, сегодня я закончила переписывать Гумилёва. Помнишь, ты смеялся надо мной и говорил: Зачем переписывать то, что уже напечатано?", а я не могла объяснить. А вот сейчас могу. Когда ведёшь пером по бумаге, слова становятся твоими. Входят через пальцы. Я сижу в зале редкой книги, чернила замерзают, приходится добавлять водку. Помнишь, ну ту, что ты берёг. Не сердись.

На улицах тихо. Так тихо, что слышно, как падает снег. Никогда не думала, что тишина может быть страшнее бомбёжки. При бомбёжке хотя бы знаешь, что жив. А сейчас просто плывёшь, как в тумане. Маяка бы, Саша. Хоть какого-нибудь маяка».

Слово «маяк» она подчеркнула дважды.

Потом открыла альбом с марками. Сашин альбом. Она нашла его в ящике стола две недели назад и не прикасалась, боялась, что от марок пахнет им. Так и оказалось. Табак, одеколон «Шипр», что-то ещё, бесповоротно живое.

Две марки лежали отдельно, на последней странице. Вера не разбиралась в филателии, но эти были явно несерийные, слишком тонкая работа. На одной красовался маяк на скалистом берегу: высокая каменная башня, волны бьются о камни, а в небе луч света. Даже в лунном сумраке она видела каждую деталь. На второй была раскрытая книга, со страниц которой будто поднимался свет.

Она взяла марку с маяком. Повертела в пальцах. Зачем-то понюхала, пахло бумагой и клеем. Старая, довоенная, с едва заметной желтизной по краям. Наклеила на конверт.

Адрес писать не стала. Какой адрес у мертвеца?

Вложила письмо. Запечатала. Поднесла к губам и на секунду ей показалось, что конверт тёплый. Но это, конечно, только показалось. Вера сунула конверт в томик Блока и забыла о нём на неделю.

Глава2. Алексей

Ночное море пахнет железом.

Алексей Снегирёв стоял на палубе, опершись о поручни, и смотрел, как вода расступается под форштевнем. «Смелый» шёл малым ходом из Находки во Владивосток. Груз — ящики с консервами, медикаменты, перевязочные пакеты. Война была где-то далеко, на западе, но Алексей чувствовал её каждый раз, когда подписывал накладную. Всё шло туда. Всё уходило в ту чёрную прорву, из которой не возвращалось ничего, кроме сводок Информбюро.

Он написал пятый рапорт о переводе на действующий флот. Четыре предыдущих отклонили. Объясняли это тем, что кадровый голод, тыл тоже фронт, победа куётся не только на передовой, а он — незаменимый специалист. Но Алексей знал, дело не в этом. Кто-то наверху решил, что он нужнее здесь, и от этого было тошно.

В судовой журнал писать не хотелось. В личный дневник тем более. Он вообще не любил писать, но что-то скребло внутри, не давало спать, требовало выхода. И он вдруг вспомнил про конверт.

Тот самый, найденный сегодня в сундуке. Старый, с маркой, на которой изображена книга. Алексей сунул его в карман машинально, как подбирают на берегу обкатанный морем камень, вроде бы не нужен, а выбросить жалко.

Он вернулся в каюту. Сел за стол. Достал из навигационного блокнота чистый лист, взял карандаш.

«Я не знаю кто ты. И есть ли ты вообще. Но что-то мне говорит, что есть. И тебе плохо. Я не умею писать красиво, как пишут в книжках. Я всю жизнь пишу только судовые журналы. Вот сегодня записал: Ветер норд-ост, волнение три балла, прошли траверз мыса Поворотный". Но сейчас мне хочется написать тебе.

Я стою на палубе. Вокруг чёрная вода и звёзды. Звёзд столько, что кажется небо треснуло и сквозь трещины сочится свет. Не знаю, видишь ли ты звёзды. Говорят, у вас там бомбят. Говорят, у вас там ад. Прости, я не знаю, кто ты, где ты. Но если ты есть — держись».

Он сложил лист. Сунул в конверт. Марка с книгой уже была на нём.

Утром он собирался выбросить конверт. Ночная блажь, с кем не бывает. Но конверт из кармана исчез. Алексей решил, что выронил его на палубе, и впервые за долгое время выругался не от злости, а от странной, саднящей потери.

Глава3. Первое касание

Вера открыла томик Блока.

Это случилось утром, когда рассвет был не светлее сумерек, просто серое небо становилось чуть менее серым. Она сидела в библиотеке, кутаясь в пальто, и собиралась продолжить переписывать Гумилёва. Раскрыла книгу и замерла.

Внутри лежало письмо. Другое. Не её.

Мужская рука. Твёрдая, почти печатная, но с резкими наклонами вправо. В голове возникла мысль: «Так пишут люди, которые привыкли держать штурвал, а не перо». Буквы стояли неровно, будто писали на ходу, на волне, на ветру.

«Я не знаю, кто ты...»

Вера читала и не дышала. Слова пахли морем. Она не знала, как это возможно: «Бумага не пахнет морем, бумага пахнет бумагой», — говорила она сама с собой, но от письма шёл запах соли, йода, холодного ветра. И ещё табака. Крепкого, чёрного, флотского. Она потом поймёт, что конверты переносили не только слова, но и эхо вещей — запахи, настроения, тени эмоций. Не сами вещи, но их отпечатки, как свет далёкой звезды, который всё ещё летит к нам, даже когда звезда погасла. «Этого просто не может быть», — но сейчас всё казалось предательски настоящим.

Она дочитала. Перечитала. Отложила письмо и долго смотрела в стену.

Что это? Розыгрыш? Чудо? Она не верила в чудеса. В блокадном Ленинграде чудес не бывает, здесь работает только арифметика: сто двадцать пять граммов хлеба в день, минус двадцать в аудитории, плюс один умерший знакомый в неделю. Но письмо лежало перед ней. Мужское, живое, невозможное.

Она написала ответ в тот же день.

«Я не знаю, как это работает. Я не знаю, кто вы. Но ваше письмо пришло. Оно пахнет морем. У нас нет моря. У нас есть замёрзшая Нева и канонада по ночам. Расскажите мне про море. Пожалуйста».

Наклеила марку с маяком. Вложила в конверт.

Через мгновение конверт опустел. Впервые за долгие месяцы Вера почувствовала нечто похожее на голод, но не тот, что грыз изнутри, а иной. Голод по словам. По чужому голосу. По жизни за пределами её умирающего мира.

Глава4. Алексей получает ответ

Он обнаружил письмо утром. Карман шинели оттягивал конверт, которого вчера там не было. Алексей достал его, повертел. Почерк женский, тонкий, с наклоном влево. Буквы дрожат. Он поймал себя на мысли: «То ли от холода, то ли от слабости».

Прочитал. Вышел на палубу. Закурил.

Море, небо, даже чайки всё было одного и того же серого цвета, будто кто-то вытравил остальные краски. Алексей смотрел на воду и думал. Он не верил в мистику, в спиритизм, в переселение душ. Он верил в дизельные двигатели, навигационные приборы и прогноз погоды. Но письмо было реальным. Он держал его в руках. И оно пахло... нет, не духами. Оно пахло старой бумагой, клеем, морозом. И ещё чуть-чуть хлебом. Вернее, его отсутствием.

Что-то сжалось у него внутри. Он вернулся в каюту и сел писать ответ.

Так началась их переписка.

Она длилась три месяца. Ноябрь, декабрь, январь — девяносто с лишним дней. Вера и Алексей не знали друг друга в лицо, да это и не требовалось. Они знали больше: ритм дыхания, когда читаешь письмо, паузу между словами, нажим ручки. Знали почерк друг друга до мельчайших завитков, до каждой помарки.

Алексей писал о море. Он никогда не думал, что умеет писать, но слова приходили сами, может, потому что писал не для себя. Он описывал восход над Тихим океаном: «Солнце выкатывается из воды, будто кто-то толкает его снизу, и в первый миг оно не жёлтое, а зелёное — редкое, секундное, невероятное зелёное солнце». Писал о тайфунах и штилях, о том, как судно скрипит на волне, будто старое дерево в бурю. О дельфинах, которые идут за кормой, играя. О китах: «Они появляются редко, но когда появляются, кажется, что сама бездна поднимается на поверхность вздохнуть».

Вера писала о книгах. Не так, как пишут библиотекари, она писала о них, как о живых. Блок, по её словам, был болен тем же, чем и город: удушьем, холодом, предчувствием конца. Но в самой глубине его стихов тлел свет. Гумилёв дерзкий и мужественный, её лекарство от страха. Ахматова звучала как голос всех женщин, которые ждут. Вера переписывала для Алексея стихи, и он, никогда не любивший поэзию, вдруг начал её чувствовать.

«Я прочитал твой отрывок ребятам в кают-компании, — писал он однажды. — Тот, про ветер. Ну, который ветер, ветер на всём белом свете". Они замолчали. А боцман, старый волк, сказал: Это Блок? Никогда не читал Блока. Дай ещё". Ты делаешь нас людьми, Маяк».

«Маяк». Так он назвал её после третьего письма. Она подписывалась этим словом. Он стал «Морем». Их пароли. Их якоря.

Глава 5. Последнее письмо

К концу января Вера стала писать реже.

Она не устала от него, наоборот, он был единственным, что держало её на плаву. Но она угасала. Голод съедал её изнутри, медленно, как ржавчина съедает железо. В библиотеку она уже не ходила, сил не было. Лежала в комнате, закутанная во всё, что было, и смотрела в потолок.

Она не говорила ему. Стыдилась, но стыд был сложный, многослойный. Стыд за свою телесную немощь. Ей, молодой женщине, невыносимо было признаться, что она превратилась в ходячий скелет. Стыд за то, что помощь принять всё равно невозможно. Ну напишет она ему, и что? Конверты переносили только слова и запахи, эхо вещей, но не сами вещи. Не муку и не сахар. Адреса он не знал, да он и не требовался этой магии. Но главное, она боялась, что попросит о хлебе и магия уйдёт. Магия пришла на ее зов о голосе в темноте, о чуде человеческого присутствия. Начни она просить о еде и останется одна.

Однажды он написал: «Скажи, что тебе нужно. Я достану, пришлю, найду способ». И она сидела над этим письмом час, два, три. Думала, а что, если попробовать? Вложить в конверт записку с одним только словом «хлеб». И вдруг конверт вернётся с буханкой. Или не вернётся. Или это было самое страшное, вернётся, но пустой, без его письма, будто магия скажет: «Ты выбрала хлеб, а не свет».

Она не ответила на то письмо, а потом написала коротко: «Всё хорошо». Врала, но ложь казалась ей честнее правды.

Алексей чувствовал: «что-то не так». Сначала спрашивал прямо. Потом начал злиться. Потом умолять.

«Маяк, не молчи. Я знаю, что ты там. Я знаю, что тебе плохо. Скажи мне. Я не могу помочь издалека, но я хотя бы буду знать. Я не могу биться в закрытую дверь».

Она ответила через три дня: «Прости. Всё хорошо. Просто устала».

Он не поверил.

Февраль.

Вера лежала в темноте. Керосинка давно погасла, свечи кончились. Она не знала, какой сегодня день, числа перестали иметь значение.

Письмо Алексея пришло утром. Она читала, держа лист почти вплотную к глазам, зрение падало. Он писал, что хочет приехать, подаст новый рапорт, добьётся перевода на запад, найдёт её, нужно только назвать адрес.

Адрес. Какой адрес у покойника?

Она не стала плакать, слёзы кончились ещё в декабре. Просто взяла перо. Рука почти не слушалась, строчка поползла вниз, но она вывела: «Сохрани книгу. Там всё. Я любила тебя, как умела. Допиши за меня. Маяк».

Марка с маяком легла на конверт в последний раз.

Закрыла глаза. На мгновение показалось, в комнате пахнет морем.

Он получил письмо на траверзе острова Русский. Прочитал. Вышел на палубу. Стоял и смотрел на воду, и лицо его было каменным. Боцман окликнул — не ответил. Помощник подошёл с накладной — отмахнулся.

Через час заперся в каюте и написал ответ. Длинное, яростное, полное боли письмо. Заклеил в конверт. Марка с книгой на месте.

Письмо не ушло. Осталось лежать в конверте.

Магия кончилась. Маяк погас. Марки были только антеннами, улавливавшими зов, который шёл из самой глубины души. Когда сознание Веры угасло, антенне стало нечего ловить.

Глава 6. После

Алексей прожил ещё сорок четыре года.

Он больше никогда не писал писем. Только судовые журналы.

Через пять лет после войны женился на медсестре, которая выходила его после ранения. Тихая, добрая женщина, она любила его и не задавала лишних вопросов. Однажды нашла в его вещах железную коробку с чужими письмами, прочитала одно и всё поняла. Никогда не спрашивала. Эта женщина была мудрой и понимала, что есть части души, куда не пускают даже самых близких. Она не ревновала к мёртвой. Только иногда, глядя, как муж стоит у окна и смотрит на море, думала: «Он не здесь. Он всё ещё там, с ней». И это было правдой.

В старости он часто сидел у окна, глядя на залив. Иногда открывал железную коробку, но не читал письма, просто держал их в руках, будто ощущая тяжесть. Тяжесть бумаги, тяжесть слов, тяжесть прожитой жизни, в которой было две любви, и каждая настоящая, и каждая навсегда. А на самом дне коробки лежал чистый лист и исписанный конверт. Это было ещё одно письмо, которое он написал ей на следующий день после того, как понял, что она не ответит. Без марки, без адреса — прямо в небо. Он так и не отправил его, но и уничтожить не смог. Закрывал коробку и убирал обратно. В ней лежали два его неотправленных письма: одно с маркой, написанное в тот же день, когда он получил её последнее письмо, и другое, чистое, без марки, которое он написал на следующий день, когда понял, что она не ответит. Он так и не смог с ними расстаться. И так и не смог никому рассказать.

Томик Блока, её письма и две марки — маяк и книгу — он хранил в железной коробке из-под чая. Завещал похоронить с ним. Но дети нашли коробку, открыли, прочитали чужую переписку, пожали плечами и отнесли книги в букинистический. Им было невдомёк, что эти пожелтевшие листы — самое ценное, что было у отца. Марки так и остались в томике Блока, закладкой на стихотворении «О доблестях, о подвигах, о славе».

Морской сундук Алексея, в котором лежал первый конверт с маркой-книгой, через полвека оказался у его внука. Он жил во Владивостоке, держал катер и ничего не знал ни о какой переписке. Сундук стоял в сарае, накрытый брезентом, пока его не открыл правнук Игорь, капитан прогулочного катера.

А томик Блока с маркой-маяком восемьдесят лет переходил из рук в руки, пока не попал в Российскую национальную библиотеку. И теперь он лежал на столе реставратора Анны.

Остальное — их история.

Глава 7. Анна

Всё началось с того, что книга отказалась закрываться.

Анна работала с ней пятый день. Томик Блока 1938 года издания. Потрёпанный, с разбитым корешком и пятнами плесени на форзаце. Книга поступила из частной коллекции, кто-то купил квартиру в старом доме на Петроградской, обнаружил на антресолях коробку с дореволюционными изданиями и, к счастью, не выбросил, а принёс в библиотеку. Анна забрала томик себе в мастерскую. Это был небольшой зал с высокими окнами, выходящими на Неву.

Анна с детства любила старые вещи, может, потому что своих старых вещей в семье почти не водилось. Родители переезжали пять раз, поэтому альбомы терялись, фотографии выцветали. Бабушка по материнской линии, Серафима Андреевна Волкова, умерла задолго до её рождения. От неё осталась только старая фотография в пожелтевшем паспорте и странное чувство, что Анна смотрит в зеркало, а там те же чуть приподнятые внешние уголки глаз, та же вопросительная складка между бровей. «В кого у тебя такие глаза?» — спрашивали знакомые. Анна пожимала плечами, она и сама не знала. А бабушка, как оказалось, вообще была родом из Царского Села.

Работа шла медленно. Укрепила переплёт, восстановила уголки, очистила страницы от грибка — обычная реставрационная рутина, почти медитация, но когда дошла до середины, книга перестала закрываться. Между страницами что-то лежало.

Анна раскрыла томик на развороте. «О доблестях, о подвигах, о славе» — одно из самых горьких стихотворений Блока, написанное после того, как от него ушла жена. Анна помнила его наизусть, ещё с университета, но сейчас смотрела не на текст. Между страницами лежал конверт.

Старый. Пожелтевший. Без адреса. Без марки.

Она взяла его осторожно, пинцетом, как учили. Но конверт оказался прочнее, чем выглядел. Внутри что-то было. Анна вытащила сложенный вчетверо лист. Развернула.

Письмо. Женский почерк перьевой ручкой по довоенной бумаге. Строчки плясали.

«Саша, сегодня я закончила переписывать Гумилёва. Помнишь, ты смеялся надо мной...»

Она дочитала до конца. До подчёркнутого дважды слова «маяк». Перевернула лист, на обороте ничего. Посмотрела на конверт. Марка отсутствовала, но на бумаге остался след — прямоугольный оттиск клея, внутри которого едва угадывались очертания башни. Маяк на скалистом берегу.

Анна вспомнила свою марку. Ту, что нашла в этой же книге, когда взяла её в руки впервые. Марка с маяком. Она тогда сунула её в карман халата машинально, а вечером написала письмо в пустоту и получила ответ. Игорь. Владивосток. Катер. Чайки.

Она перечитала письмо незнакомой женщины.

Маяк.

Внутри у неё всё оборвалось. Эта женщина, кем бы она ни была, тоже искала маяк. Тоже писала в пустоту. И её письмо, в отличие от письма Анны, так и не нашло адресата. Или нашло, но не того, кому писало.

Анна долго сидела, сжимая в руках старый конверт. Потом достала телефон.

«Мне нужно тебе кое-что рассказать», — написала она Игорю в тот же вечер.

Они давно перешли на обычные сообщения. Магия магией, но не будешь же таскать с собой конверты и марки, когда надо спросить, как прошёл день. Марки берегли для особых писем, только когда есть что сказать по-настоящему.

«Я слушаю», — ответил он через минуту.

Игорь всегда отвечал быстро. Анна уже знала его привычки. Он просыпается всегда в шесть утра, пьёт чёрный кофе без сахара, выходит в море даже в плохую погоду. И голос его в СМС, странное дело, звучал у неё в голове низко и хрипловато. Она ни разу его не слышала и всё равно слышала.

«Ты помнишь историю с марками? Откуда они взялись?»

«Смутно. Я нашёл свою в сундуке прадеда. А ты?»

«В книге. В томике Блока. Я её сейчас реставрирую».

Пауза. Три точки мигали и погасли.

«Анна, я тут порылся в сундуке... Там кое-что есть».

Сундук стоял в сарае на заднем дворе, накрытый старым брезентом. Игорь помнил его с детства. Прадед, Алексей Снегирёв, капитан Тихоокеанского флота, умер за десять лет до его рождения. От него остались фотографии, навигационные приборы, кортик и этот тяжёлый сундук, обитый железом, пахнущий солью и временем. Отец говорил, что прадед был суровым, молчаливым, почти мрачным. Никогда не рассказывал о войне. Только однажды обмолвился: «Есть вещи, которые нельзя забыть. И есть вещи, которые нельзя помнить».

Тогда, в первый раз, Игорь нашёл одну марку с книгой и решил, что это всё. Но сегодня, после сообщения Анны, снова полез в сундук и обнаружил двойное дно.

Поддел ножом и отогнул жестяной угол. Внутри железная коробка из-под чая, ржавая по краям. Открыл на веранде под светом лампы.

Стопка писем. Перевязанных выцветшей бечёвкой. Женский почерк — тонкий, дрожащий, перьевой ручкой. И на каждом письме подпись: «Маяк».

Он перечитал их все от первого до последнего. От «расскажите мне про море» до «я любила вас, как умела». А потом нашёл ещё одно неотправленное, написанное рукой прадеда. Оно так и не ушло. Марка с книгой осталась на конверте, но магия кончилась.

Игорь сидел на веранде, курил и смотрел на тёмную воду бухты. Внутри у него что-то медленно переворачивалось, как судно на волне. Он не умел плакать, не умел копаться в себе, не умел говорить о чувствах. Но читал эти чужие письма восьмидесятилетней давности и чувствовал, как внутри разжимается узел, завязанный ещё в детстве, когда отец сказал: «Прадед был суровым, он никогда не улыбался».

Теперь Игорь знал почему.

Он смотрел на твёрдый, почти печатный почерк прадеда и вдруг поймал себя на мысли, что сам пишет точно так же. Те же резкие наклоны, та же привычка давить на ручку. Игорь всю жизнь считал, что его неумение говорить — это его личный недостаток. А теперь понял - это наследство, фамильная черта, способ пережить боль, которую не с кем разделить.

Он не хотел, чтобы это молчание стало и его судьбой.

Глава 8. Письмобез марки

Он написал Анне в ту же ночь. Настоящее письмо от руки. Наклеил марку с книгой, такой разговор заслуживает магии.

«Анна.

Я нашёл её письма. Той женщины. Её звали Вера. Мой прадед звал её Маяк. Они писали друг другу всю блокаду, а потом она умерла. Я прочитал всё.

Не знаю, зачем тебе это говорю. Может, потому что ты первая, кому я могу это сказать. У нас в семье не принято. Прадед молчал. Дед молчал. Отец молчит. Я тоже всю жизнь молчал.

Но ей он писал. Понимаешь? Он никогда не говорил с женой, с детьми, с внуками. А ей писал. О море, о звёздах, о страхе. О том, как боится, что его не возьмут на фронт и он так и просидит всю войну в тылу, пока другие умирают. О том, как винит себя за смерть друга — это было уже после войны, но я читал и понимал, что он писал ей. Даже когда она умерла, он писал ей. На самом дне коробки лежит его последнее письмо... в никуда.

Мне тридцать восемь. Я капитан. Я не плакал с десяти лет, а сейчас сижу и не знаю, что делать с этим.

Я не знаю, зачем нам эти марки. Может, это случайность. Может, наследство. Может, они просто хотели, чтобы кто-то дописал их историю.

Я не писатель. Я не умею, как ты. Но я хочу дописать. С тобой.

Игорь».

Он заклеил конверт. Марка с книгой слабо блеснула.

Через секунду телефон Анны зажёгся СМС-кой.

Она сидела в мастерской. За окном темнела Нева, горели огни Дворцового моста. Письмо от Игоря пришло в час ночи. Она не спала, ждала.

Прочитала. Перечитала.

Потом открыла томик Блока. Конверт с письмом Веры так и лежал между страниц. Анна посмотрела на него и вдруг заметила то, чего не видела раньше. В углу, мелкими буквами, почти стёртыми временем, было написано карандашом: «В. Никольская, ноябрь 1941».

Фамилия. У неё была фамилия.

Анна встала. Подошла к компьютеру. Открыла библиотечную базу данных, вбила в поиск: «Никольская В., сотрудник библиотеки АН».

Одна строка.

Никольская Вера Сергеевна, 1913 г. р., научный сотрудник отдела редкой книги. Место работы: Библиотека Академии наук СССР. Дата увольнения: февраль 1942. Причина: смерть.

Дата смерти — 11 февраля 1942 года.

Анна закрыла лицо руками и долго сидела так, не двигаясь. Она не знала эту женщину, но знала её почерк, знала её мужа, знала её голос, что звучал в письмах. И знала, что сейчас, в эту минуту, она — единственный человек на земле, который может вернуть Вере голос.

Она взяла ручку.

«Игорь.

Её звали Вера Никольская. Она работала в той же библиотеке, где сейчас я. Умерла в феврале 1942 года. В блокаду. Я нашла её в архиве.

Твой прадед писал ей до самого конца, а она не хотела, чтобы он знал. Умирала и скрывала это, боялась жалости. Или хотела остаться для него светом, а не болью. Я её понимаю. Я сама так делала после развода, не хотела никого видеть и всем говорила, что всё хорошо. Но она ошибалась. Ему было бы легче знать, даже если бы он не смог помочь. Он хотя бы не остался с этим один.

Я не знаю, веришь ли ты в судьбу. Я не верила. Но наши марки — это их марки. Маяк и книга. Это не случайность. Они не закончили. Может, это теперь наша работа.

Я хочу найти всё, что осталось. Все письма. Все документы. Всю историю. Я реставратор и я умею восстанавливать разрушенное.

Напиши мне. Не СМС. Напиши письмо. Я хочу услышать тебя.

Анна.

P. S. Ты сказал, что не умеешь писать. Это неправда».