Не ЗЛИ Екуля

Глава 1

— Нет! Папа умер!

Мама заплакала, и слёзы хлынули из глаз, не сдерживая потока.

Люба повернула голову к маме, видя, как её образ, расплываясь, словно за пеленой, терял чёткие очертания.

Мама позвонила в службу, и через тридцать минут в квартире топтались люди: полиция, медики, ритуалка. Папа болел раком, увядая не по годам, а по часам. Наблюдать за тем, как твой любимый человек, твой родитель, умирает, было невыносимо — после мучений, после облучения, после операции, где раскрывали рёбра, удаляя очаги, пронизавшие тело. Он держался, и было видно, что ему жалко нас больше, даже, чем нам его. Терпел боль, терял вес. И настал тот день, когда он издал последний выдох и замер. Люба пришла с учёбы, отказываясь верить в то, что отца больше нет.

Мама стала увядать день за днём — то ли от этого, то ли от своих болячек. Каждый день после похорон превратился в разговоры о нём и обсуждения претензий к дочери, в воспоминания о жизни, оборвавшейся так быстро. Отцу было всего лишь пятьдесят пять. Он никогда не жаловался на жизнь, стараясь держаться настоящим мужчиной. Дом всегда был полной чашей: он работал, старался, не пренебрегая обязанностями. Были и грехи, но сейчас мы их опустим. Мама даже не знала, что такое покупка мяса — это была папина обязанность, которую он исполнял, не жалуясь. Он не лез в воспитание дочери, но если возникала проблема, можно было положиться на него, зная, что он не откажет, даст совет, чему-то научит. Но болезни никого не щадят, никого не отпускают. Заболев раком, ты перестаёшь быть властелином своей жизни, оставляя выбор судьбе, и только она решает, что будет дальше.

Мама всегда была уютной подушкой дома, создавая уют стиркой, уборкой, вкусным ужином и выпечкой. Её тесто, самое вкусное и пышное, было лучше магазинного. Она пыталась научить дочь этому шедевру, но Любе не нужны были эти уроки — она считала, что мама будет жить долго, не осознавая до конца, что отца больше нет. Ей казалось, что он вышел и скоро вернётся, хотя она присутствовала на похоронах. Папа помогал маме с ужином, никогда не ленясь: жарил мясо или готовил фирменное блюдо — жареную картошку с квашеной капустой и мясом, отдельный шедевр. Увлекаясь рыбалкой, он часто приносил домой рыбу, порой в больших количествах, зная, когда и какие грибы собирать, и мог часами бродить в их поисках, никогда не возвращаясь с пустыми руками. Люба не любила ни грибы, ни рыбу, но наблюдать за тем, как ему это доставляет удовольствие, было особым видом искусства. Мама, помогая ему, как только добыча появлялась в доме, чистила, жарила, парила, консервировала принесённое, поддерживая мужа как могла. После смерти отца остались только горькие воспоминания былых дней.

Мама увядала, теряя смысл к жизни. Болячки, обостряясь, всё больше давали о себе знать. Инсульт, инфаркт — и снова больница. Мама умерла в шестьдесят лет. Им бы ещё жить и жить, но смерть решила иначе. Опять похороны, теперь только упавшие на плечи дочери. Люба ходила из комнаты в комнату, ощущая, как воспоминания ложатся на неё грузом, тяжелее любого груза тянущим к земле, — словно она погружалась в ледяную воду, где слёзы перехватывали дыхание.

— Привет. Как ты? — пришла двоюродная сестра Дина.

— Нормально.

— Пошли сегодня со мной погуляешь, в мою компашку, развеешься.

— Спасибо, Дин, не хочется.

— Если передумаешь, звони, скажу, куда подойти.

— Хорошо.

Дина ушла.

Мир не гас. Казалось, Люба слышит смех — сама Жизнь смеётся. Её игр нам не понять, её смех нам не унять. Мрачные игры, в которые мы никогда не сможем сыграть на равных. Люди не пишут правила игры, создавая лишь схемы обхода того, что смогут вкусить сполна.

Прошли дни, а может, недели, нет — месяца, и смех затих, давая силы дальше жить, двигаться, не бояться, но сомневаться в каждом прожитом дне. Ты можешь лучше. Под силу всё тебе.

В дверь стук.

— Кто?

В ответ — тишина. В коридоре света нет. Опять стук. Опять тишина.

— Открой, это я.

Голос, показавшийся знакомым, заставил Любу повернуть замок и открыть дверь. Она замерла, увидев на пороге мать — серую, пустую, с глазами, устремлёнными в никуда. Такую же, как на похоронах. Она мертва — пронеслось в голове. Люба моргнула, но картина не изменилась: мать стояла на пороге, не двигаясь, не дыша.

— Впустишь мать?

Тело, скованное страхом, отказывалось подчиняться. Люба хотела захлопнуть дверь, хотела убежать, но не могла пошевелиться.

— Входи, — выдохнула она.

Девушка отошла в сторону, пропуская мать. Та перешагнула порог, двигаясь слишком ровно, слишком пусто — как кукла, которой управляют невидимые нити. Серое лицо, остекленевшие глаза, ни одной эмоции.

— Ничего не изменилось, — сказала мать, не глядя по сторонам.

— Ты мертва, — пятилась назад Люба, чувствуя, как каждая клетка кричит об опасности. Она боялась коснуться матери, боялась, что рука пройдёт сквозь, или что мать схватит её и не отпустит. — Ты умерла. Я была на похоронах.

— Я выходила. Что за глупости ты говоришь. Я хочу есть.

Люба, крадясь к матери лицом, обошла её и рванула на кухню, доставая всё, что было в холодильнике. Руки тряслись, она боялась повернуться.

Мать села на стул, оглядывая стол, и из всего, что стояло перед ней, выбрала жареные стейки с кровью. Схватив кусок всей ладонью, она принялась кусать его, откусывая и проглатывая, почти не жуя.

— Мама, не торопись, еды много.

Мать остановилась на минуту, оглядывая стол.

— Стол битком, а поесть нечего.

— Что ты хочешь, скажи, и я сготовлю.

— Ты так и не научилась готовить, я сготовлю сама.

— Хорошо, сготовь сама.

Мать, доев стейки в тишине, поднялась и ушла в зал, встав перед окном.

— Не говори никому, что я вернулась, — сказала мать.

— Почему? Даже сестре твоей?

Мать повернулась, и Люба отшатнулась, увидев лицо, не выглядевшее добрым.

— Ты тупая или как? — её лицо начало плавно меняться, словно маска сменялась на добро.

Люба молчала, не в силах вымолвить ни слова. Мать, побрела по квартире, увидев своё фото с чёрной лентой, сняла его и принялась разглядывать свои черты, водя пальцем по стеклу. А затем резко кинула рамку о пол. Стекло разбилось, и осколки рассыпались по сторонам, но мать, стоявшая посреди них, не порезалась — ни одной капли крови.

Женщина издала пронзительный крик, переходящий в визг и снова в крик.

— Мама, — протянула руку Люба, но боялась подойти ближе.

— Уйди! Иди разбери стол на кухне!

Люба, пятясь, покинула зал.

Через некоторое время Люба заметила, что по дому кто-то бегает. Ей показалось, что это лысая кошка. Мать сидела на диване, наблюдая за дочерью, — просто смотрела, не двигаясь.

Люба, поднявшись, принялась выслеживать кошку, обходя квартиру и заглядывая под мебель. Ничего не нашла. На следующий день она опять увидела кошку, но она была в костюме зайчика и бегала на двух задних лапах. Люба, кинувшись за животным, зажала его в углу. Оно стояло к ней спиной, лицом к стене. Схватив его и повернув к себе, Люба увидела не зверя — ребёнка, маленького, внешне похожего на полугодовалого младенца.

Ребёнок смотрел на неё около минуты, разглядывая, а затем начал орать. Крик ребёнка пронзил комнату, и из соседнего помещения голос матери врезался в него:

— Приложи его к груди.

— У меня же нет молока.

— Ну и что. Вместо соски. Поорёт и успокоится.

Люба, не в силах пошевелиться, смотрела на орущего ребёнка и видела в его раскрытом рту ровные белые зубы — у полугодовалого младенца. Она опустилась на колени, медленно, боясь сделать резкое движение. Ребёнок, продолжая кричать, был тёплым и живым, но его глаза — один золотой, другой серебряный, без белков и зрачков — смотрели на неё, проникая внутрь.

Люба села на диван, задрала футболку и приложила малыша к груди, разглядывая его лицо. Малыш принялся сосать её грудь и замолчал, покусывая соски. Она приподняла пальцем его губу и дивилась, увидев полный рот ровных белых зубов. Пупс продолжал сосать грудь, изредка улыбаясь ей. Люба опять обратила внимание на глаза ребёнка — один был золотым, другой серебряным, без белков и зрачков.

Мать появилась перед ней неожиданно, как призрак, тоже глядя на ребёнка.

— Ты ему понравилась.

— И долго мне так сидеть? Нужно позвонить в полицию.

— Не смей! Он сам решит, когда хватит.

— Ты знаешь, кто это?

— Знаю, — мать шагнула ближе, ступая бесшумно. — Просто прикладывай его к груди и спи с ним. И я буду с тобой, всегда.

Из носа матери потекла кровь, которую она даже не ощутила.

— Мама, у тебя кровь, — Люба уставилась на её нос, чувствуя, как сердце бешено колотится.

Мать сидела, не двигаясь, а кровь текла по её лицу, капая на пол. Она вытерла её пальцами и протянула пальцы в крови к дочери, к её губам. Люба отдёрнула голову.

— Мама, ты что делаешь?!

— Нужно отметить тебя для Екуля.

Рука матери начала охотиться за её губами, но Люба уворачивалась.

— Нет, мама, не надо!

Но женщина не смирилась с отказом: навалилась на неё, прижала голову рукой и намазала ей губы. Кровь попала на язык — металлическая, тёплая, чужая. Ребёнок сосал сосок, и казалось, его разноцветные глаза следили за происходящим. Люба отбивалась, но одной рукой продолжала держать неизвестного малыша. Мать начала душить дочь.

— Помогите, — прохрипела Люба, теряя сознание и сжимая мать за запястье из последних сил, пытаясь убрать её руку от шеи.

На утро в дверь позвонили. Люба подошла к двери, посмотрела в глазок, открыла. На пороге стояла Дина.

— Проходи.

— Ты что трубку не берёшь? Я тебе пять раз звонила.

— Дин, — Люба осмотрела взглядом квартиру, никого не увидела, выдохнула, подумав, что ей приснился сон. — Я спала и не слышала.

— Понятно. А что я пришла: мы недавно познакомились с мальчишками, сегодня идём к ним в гости. Пригласили, так сказать. Пошли с нами, развеешься.

— Я не знаю. Не хочется.

— Всё, прекращай! Сколько можно! Сегодня ты с нами, достала грустить. Ты теперь хочешь закрыться и из дома не выходить? Я думаю, родители пинка тебе бы за это дали, для полёта. Сегодня ты идёшь, и не обсуждается! Познакомишься, повеселимся, может, кто приглянется, — улыбнулась Дина, и на сердце стало теплее.

— Да, ты права, я пойду.

— Вот и отлично. В восемнадцать ноль-ноль подходи к моему дому.

— Хорошо.

Дина ушла. Люба закрыла дверь, оглянулась, подошла к зеркалу, разглядывая себя. Подняла футболку, осмотрев грудь, и увидела на сосках следы от укусов. В зеркале померещилась мать, стоявшая за спиной. Люба резко обернулась, опустила футболку, прошлась по квартире — пусто.

— Мам. Мам! — никто не отозвался. — Это был сон, я спала, мёртвые не оживают, — бубнила она себе под нос. — Зубастых младенцев не бывает. Я устала, пойду сегодня с Диной развеюсь, и всё наладится. Всё будет хорошо. Всё наладится.

Она провела пальцем по губам и снова почувствовала металлический привкус крови.

Вечером Люба стояла в назначенное время у дома Дины, глядя на дверь подъезда и ожидая, что сестра выйдет оттуда.

— О, привет! — кто-то положил руку на плечо Любе.

Она вздрогнула от неожиданности, обернувшись и увидев Дину, появившуюся с другой стороны — оттуда, откуда она совсем не ждала.

— Привет, Дин. Куда идём?

— Сейчас познакомлю тебя с такими чуваками. Они классные, красивые. Выбирай любого — будет твоим.

— Они что, апельсины?

— Люба, прекращай, продукт штучный, в спросе, так что...

— Ладно, ладно... Не буду шутить больше.

Дорога была долгой. Дина вела какими-то окольными путями.

— Дин, ты только меня не бросай, а то я уже заблудилась.

Дина засмеялась громко и звонко, повернувшись к Любе, остановилась.

— Сестрёнка, не переживай. Пришли вместе — уйдём вместе.

Подошли к зданию — одноэтажному, похожему на бывшую школу или ещё что-то.

— Бывшая психбольница, — сразу пояснила Дина.

— Они там живут?

— Работают. Обитель зла. У-у-у... Страшно?

— Надеюсь, они не бывшие пациенты.

— Ну ты блин даёшь. Только чёрным своим юмором не пользуйся, а то я обгадиться раньше времени не хочу.

— Я поняла. Пока дурь свою прятать.

— Ну нет, дурь не прячь, а то ты без юмора очень серьёзной девушкой кажешься. Обгадятся парни ещё до меня.

— Ладно, Дин, на месте разберусь.

Дина подвела к двери и снова останавливается, осматривая Любу с ног до головы. Открывает дверь и пропускает Любу первой. Она идёт по коридорам, слыша разговоры и смех, пока они не выходят в большой холл, где собралась молодёжь. Один из парней, увидев сестёр, сказал:

— Вот и Дина пришла с подружкой. Эта та, Дин? — поправляя тёмные очки.

— Та, прошу любить и жаловать. Знакомьтесь, Люба.

Люба осматривает парней и понимает, что кроме их с Диной девочек больше нет — четыре парня. Она наклоняется к сестре и шепчет на ушко:

— Дин, а где ещё девочки?

— Зачем нам ещё? Ему и тебя хватит.

Люба округляет глаза.

— Что ты сейчас сказала? — спрашивает она в полный голос.

— Хватайте её, остолопы! Что сидите?!

Парни вскакивают на ноги. Люба в испуге бежит не назад, а в сторону по коридору, решив найти ещё выход. Она бежит, оглядываясь на парней, а голос Дины эхом разливается по коридору: «Не упустите её! Ловите! Девушку поймать не могут! Какие же неповоротливые слоны!»

Люба несётся по коридорам, дёргая ручки дверей. На её лице — гримаса страха и предательства: она не ожидала от своей сестры, хоть и двоюродной, но любимой, такой подставы. Одна ручка поддаётся, и дверь распахивается. Она вбегает внутрь, видит в стене металлическую трубу, выходящую на улицу, и лезет по ней. Уже на выходе чувствует пронзительную боль в коленях и, опустив голову, понимает, что в неё впились осколки. Пока она пытается вылезти, один из парней слёту влетает в трубу, хватает её за лодыжку и тянет к себе. Люба переворачивается и начинает бить его свободной ногой, но парень хватает вторую лодыжку и снова тянет на себя. Она кричит от боли, сползая вместе с осколками, впившимися в ляжку, из которой начинает сочиться кровь. Парень вытаскивает её, юбка задирается, а другой парень брызгает чем-то в лицо, и Люба начинает отключаться. Мир поплыл.

Её куда-то несут — голова мотается вниз, тело лежит на плече несущего. Голос Дины раздаётся эхом:

— Вы идиоты, вы её поранили!

— Это не мы. Она в трубу мусорную залезла.

— Не хочу слушать даже. Она вся в осколках! Как мне её передавать в таком виде Екулю? Сначала в медпункт. Пусть из неё хоть осколки повытаскивают, пока она без сознания.

— Дина, как скажешь, только не говори Екулю, что это мы. Жить хочется, — парень с Любой на плече поворачивается к Дине, сделав умоляющую гримасу.

— Ладно, олухи, не скажу. Но если он её не примет, я вам устрою.

— Да примет. Вон мордашка какая у неё красивая. Подумаешь, пара царапин, ерунда.

— Пара не пара, а товар не порченный должен быть. Это же подарок для господина.

Дина с парнями и Любой на плече возвращаются в холл. Взмах руки — и портал открылся, затягивая и принимая их красками радуги с примесью золотого блеска и серебра. Стены больницы, как радужная слизь, потекли со стен сверху вниз к ногам, перемещая их в другое пространство.

Люба уже где-то лежит и начинает отходить, приходя в сознание. Открыв глаза, она видит медицинский кабинет, а перед ней ходит молодой мужчина с мазями и пинцетом. Она начинает дёргаться, но тело оказывается пристёгнуто к кушетке, и руки тоже.

— Не шевелись, я ещё не все осколки извлёк, — мужчина усаживается на табурет рядом с кушеткой, щёлкая пинцетом.

— Я где?

Мужчина вытаскивает очередной осколок.

— Сейчас всё вытащу и пойдёшь отдыхать.

— Я где, в больнице?

— Ты не переживай. Всё будет хорошо. Потом крем нанесу, и всё затянется быстрее.

— Вы мне не ответили!

— Тише, девочка, не кричи. Я вообще не имею права разговаривать с фаворитками.

— Ответьте мне, где я нахожусь?!

— Скоро всё узнаешь, когда время придёт.

Мужчина в халате уже завершает своё дело, мажет порезы, когда в помещение входит тот самый парень, который тянул её в трубе за ноги.

— Ну что, Браин, закончил? Или ещё время нужно?

— Ещё пару минут, и всё. Можешь забирать её.

— Помогите мне, это он меня похитил, — вклинивается Люба, шепча мужчине в халате.

Они переглядываются и улыбаются.

— Жалко, что она фаворитка, — продолжает парень у двери, разглядывая девушку. — Я бы её себе взял. Мордашка милая.

— Вы что не понимаете?! — продолжает Люба после слов парня. — Они меня похитили!

— Может, её успокоить? — не стерпел парень.

— Ага, а как она перед господином предстанет? Спящей? Или ты думаешь, что ему спящие больше нравятся? — возражает Браин.

— Ну я не знаю. Я бы и спящую взял, какая разница, сделал дело и гуляй.

— Ты просто ещё сопляк, поэтому не вкушаешь сути. Мёд сладок только от живого, а не от мёртвого цветка.

— Прекращай лекцию. Всё?

— Можешь забирать.

Браин подходит к девушке, отстёгивает тело от кушетки, а ноги и руки растёгивать не стал. Парень подходит, заваливает Любу на плечо. Мужчина в халате придерживает открытую дверь и выпускает их наружу. Не успевают выйти, как парень произносит:

— Будешь орать, я тебе рот закрою. Понятно?

— Отпустите меня, пожалуйста! Зачем я вам нужна? Я стрёмная, глупая и вообще... никакая. Отпустите меня, пожалуйста! Я никому не скажу, обещаю!

Парень поворачивается к другой двери, перед ним открывает её Дина, впуская их. Парень проходит вглубь комнаты и бросает Любу на мягкую кровать. Она, увидев Дину, говорит снова:

— Дина, какого чёрта?! Что происходит?! Куда ты меня приволокла?! Ты моя любимая сестра, как ты могла меня так подставить?!

— Прости, — перебивает её Дина. — Я не могла иначе. Я — его смотрящая за городом. Ты будешь ближе к нему. Его фаворитка.

— Что за хрень?! Какая фаворитка?! Мы что, в Египте?!

— Ты с ним чуть позже познакомишься. Я не могу пойти против него, — Дина подходит ближе и шепчет, как можно тише. — Он то, что я никогда не видела и в книгах не читала. Он тот, кто может за секунду сожрать нашу планету, утопить в водах, иссушить в пожарах, залить кровью. Когда встал вопрос о фаворитке, я сразу подумала о тебе.

— Зачем?! Почему я?!

— Потому что ты мне ближе всех. А сама бы ты вряд ли согласилась на это, зная тебя. Так что выбора не было.

В комнату входит молодой мужчина и останавливается рядом с Диной, спиной к Любе.

— Просила прийти? Сказали срочное дело.

— Я привела вам фаворитку, господин.

— Девок на любой вкус целое крыло.

— Но не у вас, господин. Эта самая лучшая. Она здесь, позади вас.

Господин поворачивается, и Люба от испуга закрывает глаза.

— Она спит?

— Господин, она не спит, а притворяется.

Люба чувствует, как кто-то облокачивается о кровать по обе стороны от неё, а затем дыхание окутывает. Она лежит, не открывая глаз, надеясь, что он уйдёт. Её руки, лежащие связанные ниже пупка, дрожат от напряжения, и палец поглаживает тело, нависающее над ней. Люба зажмуривается и сжимает губы.

— Ладно, хватит играть, открывай глаза, — приказывает тот.

Люба медленно распахивает глаза и видит над собой только два глаза — правый золотой, левый серебряный. Господин медленно поднимается.

— Годится. Приведите её в нормальный вид к вечеру. Я приду.

Дина улыбается.

— Конечно, господин. Я рада.

— Надеюсь, мне эта лиса не отгрызёт нос.

— Что вы, господин, она зайка.

Господин загадочно улыбается и покидает комнату.

Дина подходит к Любе.

— Ну вот, ты ему понравилась. Если не будешь на меня кидаться, я высвобожу твои руки.

— Не буду.

Сестра открывает замки на запястьях и щиколотках и медленно отходит от сестры. Та принимает положение сидеть.

— Тебе нужно искупаться и вечером встретить господина во всём своём шарме.

— Я не хочу этого.

— Когда ты поймёшь, что ты сыр, упавший на масло, ещё спасибо скажешь. А сейчас тебе нужно принять душ. С тобой пойдёт Актавий. Проводит тебя и, по желанию твоему, потрёт спинку.

Дина поворачивается к двери, чтобы уйти, но сестра останавливает её.

— Ты продала меня как кусок, я такое никогда не забуду.

— Я отдала тебя в добрые руки, — не поворачиваясь, отвечает Дина и выходит из комнаты.

Актавий стоит у выхода.

— Пошли.

Люба встаёт, подходит к Актавию и заглядывает в его глаза — они со зрачками, человеческими, как у неё. Парень смотрит на неё в ответ, затем резко хватает за запястье и ведёт по коридору. Заводит в другую комнату, напоминающую ванную.

— Раздевайся.

— Перед тобой? Выйди!

— Раздевайся! Мне приказано не покидать тебя.

— Я не буду перед тобой раздеваться!

Парень подходит, не медля не минуты, и начинает просто рвать на девушке одежду. Она толкает его что есть мочи, но он не унимается, пока не рвёт на ней последнюю из одежд.

— Ну вот и разделась. Даже быстрей, чем ты бы сама раздевалась. Скажи спасибо Актавий.

— Иди в пень, Актавий. И никогда оттуда не возвращайся.

Люба направляется в душ. Приняв водные процедуры, выходит и встаёт напротив парня.

— И в чём я пойду, Актавий? Мою одежду ты превратил в барахло. Что молчишь?

Актавий протягивает Любе ажурную сорочку и халат в пол. Люба берёт, разглядывая этот проститутский ужас, и кривит брезгливую гримасу.

— Привыкай, фаворитка, это твоя униформа, чтобы господина радовать.

— Да что ты говоришь, придурок? — с ехидством протягивает она.

Стоя спиной, она натягивает на себя этот камуфляж видимости. Не успев запахнуть халат, как он снова хватает её за руку, чуть выше локтя, и ведёт обратно. Заведя её в ту же комнату, перед тем как удалиться, говорит, окинув взглядом:

— А ты ничего себе такая.

— Иди уже, придурочный. Покинь меня уже поскорее, а то подбешивать начинаешь.

— Фразочки как у Дины. Я, пожалуй, пойду.

— Да, исчезни уж поскорее.

Парень уходит. Люба обходит комнату, осмотрев каждый метр, но ничего не находит, чем могла бы открыть дверь. Подойдя к окну, видит стелющийся город. Нет, не тот, в котором она жила, — другой, как из современного фантастического киноматографа. Она стоит и рассматривает, как люди этой планеты передвигаются не на транспорте, а на досках, висящих в воздухе. Их одежда другая: строгие платья из блестящей ткани, похожей на фольгу, в пол на женщинах, а на мужчинах — строгие рубахи и брюки, все одинаково одетые. Дома внизу похожи на полусферы, словно мыльные пузыри, разнесённые пополам.

— Что это за хрень? — шепчет Люба. — Где я нахожусь сейчас?

В комнату стучат и сразу же входят, не дождавшись ответа. Молодой мужчина останавливается на пороге, закрывает дверь, разглядывая девушку.

— Как тебя зовут?

— Зачем вам моё имя? Я не желаю ублажать вас. Я не хочу быть фавориткой.

— Дина сказала, что ты мой подарок, — медленно двигаясь к ней.

— Дина меня обманула. Я не хочу...

Господин стоит уже близко к девушке, его дыхание касается её лица, а глаза смотрят не отрываясь.

— Я не желаю брать силой или заставлять. Не хочешь — не надо. Скажу Дине, что подарок отказывается быть фавориткой господина, и отправлю тебя в общее поселение, по вашему..., — замолкает на пару секунд, — бордель, кажется.

— Что? Может, меня домой вернёте? Я обещаю, что никому о вас не расскажу, забуду мгновенно.

Он делает ещё один шаг и стоит уже при максимальной близости к ней. Люба опускает глаза, боясь их поднимать. Он поднимает руки и развязывает халат, поднимает ещё выше и проводит по её плечам, халатик соскальзывает на пол. Люба поднимает глаза и смотрит в его, на мгновение ей кажется, что они проникают в душу.

— Господин, я...

Не успев договорить, господин спускает свои руки ниже и кладёт ладони на талию.

— Говори, что ты хотела сказать?

— Я не помню. Отпустите меня домой.

— Хорошо, но только завтра, а сегодня мне придётся остаться здесь, чтобы остальные подумали, что ты исполнила свою обязанность.

Нехотя разворачивается, идёт к кровати, раздевается и ложится. В комнате только кровать, больше сесть некуда. Люба поднимает халат, накидывает на себя, садится на другой край от него.

— Вы точно меня отправите домой?

— Точно, как и сказал, завтра.

— Хорошо. Спасибо. А как ваше имя?

— Екуль.

— А я Люба.

— Я знаю, Люба. Я всё знаю.

Складывает руки под голову. Люба старается не смотреть на него. Екуль засыпает, и её тоже одолевает сон, привалившись рядом, она закрывает глаза и проваливается в небытие.